Beauty and the Beast

Оставшуюся дорогу до дома, Тэхён не мог выбросить из головы образ своего возлюбленного. Он держал его горячую ладонь в своей и кусал губы изнутри, чувствуя дрожь в коленках. Частицы той атмосферы всё равно остались в его окружении. Тот гнев, та ярость и жестокость, которую Ким почувствовал каждым миллиметром своего тела до сих пор преследует его. Он никогда такого не чувствовал. Исходящую от кого-то радость — может быть, обозленность — никогда. А ведь Чонгук был настроен против другого человека. Он защищал Тэхёна и совсем не пытался его напугать. Ким даже не представляет, что испытывал Чхве в тот момент. Какой же страх охватил этого человека от одного вида такого Чонгука? А каков был его ужас, когда его схватила раскаленная ладонь? Он сбежал настолько быстро насколько ему позволили ноги. А что было бы, если бы Тэхёна не было рядом? Если бы он не смог остановить Чонгука? Что было бы тогда? Обошлось бы только одной смертью? Тэхён не желает знать ответ. Ким совсем задумался, не замечая обеспокоенного Чонгука, который с самого универа взгляд не отводит. Тэхён не должен был видеть его таким. Чонгук очень хотел, чтобы его любимый знал только Бэмби и никогда не видел то, во что он может превратиться. Это не Тэхён вел его домой, это Чонгук довёл его до дома, поднялся на нужный этаж и открыл чужими ключами дверь. Вот до такой степени его любимый ушёл в себя. — Ты в порядке? — Чонгук решается вытащить Тэхёна к себе. — Ты молчал всю дорогу. — А, да, в порядке, — Ким очнулся в своём коридоре и попытался вспомнить, как добрался до дома, ведь только недавно они бежали вниз по лестницам его корпуса, а снаружи уже увидели карету скорой помощи, которую, по всей видимости, уже успели вызвать, завидев состояние мужчины. — Всё хорошо, Бэмби, хорошо… Чонгук поджимает губы, осматривает светловолосого с ног до головы и понимает, что волнение за него никуда не уходит. С Тэхёном всё равно что-то не так. — Боишься меня? — совсем тихо спрашивает Чонгук, судорожно сглотнув. Страх потерять его никуда не делся. Тэхёну может быть плохо только от одного Чонгука, не говоря уже о других. Может зря они начали все это? Надо было отказать Тэхёну в самую первую их встречу. Надо было настоять на своем и остаться сидеть на этой остановке. Надо было спасти его от себя. — Что? — Тэхён оставляет верхнюю одежду в прихожей и обувает тапочки прежде, чем подойти к Чонгуку и легонько схватить его за пальто. — Что ты такое говоришь? — Ты боялся меня там, в кабинете, — продолжил Чонгук и сделал маленький шаг назад. — Не нужно лгать, хен, я чувствовал это, — Чон не выдерживает на себе такого мягкого взгляда и опускает голову, жмурится. — Ч-чувствовал? — Тэхёну и представить это трудно. Как Чонгук мог почувствовать его страх, даже не смотря на него? Ким настолько забылся, что теперь его можно вот так просто прочитать? Он так старался не показывать его. Не хотел волновать этим Чонгука и заставлять обвинять самого себя. Чон просто пытался его защитить. В этом не должно быть ни капли его вины. — Когда люди бояться у них меняется всё: выражение лица, голос, движения, поступки, даже цвет глаз приобретает бледный оттенок, даже запах человека меняется. Казалось бы, что лёгкое определение всего этого свойственно только животным, но… — Чонгук поднимает голову и тянет уголки губ вверх, смотря на Тэхёна расстроенно, даже грустно. — Но есть ещё я. Не весть что, созданное природой. Подобие человека или животного? Никто не знает и не хочет знать. И я не хочу знать… — Бэмби, мне совсем не важно, кто ты. Я знаю, что ты — уникальный, единственный в своём роде, неповторимый и мною самый любимый человек, — Тэхён касается тыльной стороны горячих ладоней, нежно оглаживая большими пальцами, и дарит Чонгуку самую нежную, какую только может показать, улыбку. — Я должен кое-что тебе показать, — Чонгук переплетает свои пальцы с чужими и ведёт Тэхёна в спальню. Снаружи он, может, спокоен, но внутри шторм, буря, целый апокалипсис из чувств и противоречий. Чонгук не хочет этого, но он должен. Ким догадывается и ему больше нельзя с этим тянуть. Тэхён не оставит в покое этот день и всегда будет о нем спрашивать, а Чонгук не сможет постоянно переводить темы и притворяться, что не услышал. Пора с этим покончить. Но сам Тэхён и предположить не может, что сейчас случится и что ему лучше сказать, как повести себя, зная чувствительность Чонгука. Он молчит, он в растерянности, но ноги сами идут за брюнетом, словно Чонгук кукловод, который ведёт свою куколку на «сцену». Но и мыслей больше не остаётся, когда Чонгук оставляет Тэхёна возле кровати, а сам проходит в середину комнаты, не говоря ни слова. Тишина режет уши. Ким начинает за него беспокоиться. Что он собрался делать? Зачем он отпустил его руку? Тэхён нервно перебирает пальцами рукава теплого свитера и следит за каждым движением любимого. Что он должен сейчас увидеть? Это как-то поменяет его отношение к Чонгуку? — Чонгук-ки? Ч-что происходит? Тишина только накаляет атмосферу. Чонгук отчего-то колеблется, но всё же начинает раздеваться (?). Теперь у Кима еще больше вопросов, половину которых он уже забыл, как только стоило ему увидеть оголенное тело любимого. Автоматически становится неловко смотреть на все это, стоя возле кровати. Тэхен опускает взгляд и начинает «бегать» им по полу, не зная за что бы зацепиться. Но в отличие от Тэхёна, Чонгук взгляд не отводит. Остаётся в одном белье и судорожно выдыхает, прикрывая глаза. Самому не верится, что это происходит. Хочется сквозь землю провалиться, но не делать этого. — Бэмби?.. Чонгук сжимает пальцы в кулаки, крепко стиснув челюсти, жмурится и чувствует, как кровь постепенно нагревается, разливаясь по всему телу. Жар пробирается наружу, сжигает кожу слой за слоем, заставляет сердце быстро биться, а дыхание учащаться с каждой секундой. Чонгуку нестерпимо больно. Он ощущает кончиками пальцев огонь после адского покалывания. Затем пламя поднимается выше, к предплечью, плечу, к шее, попутно охватывая лицо. С головы опускается на грудную клетку, рельеф и охватывает нижние конечности. Больно. Чон будто сгорает заживо, но при этом не умирает. Будто опустили в адский котел, который приносит много страданий, но издевательски не добивает.

«Больно»

Чонгук медленно поднимает веки и смотрит на ошарашенного Тэхёна. Глаза быстро застилает алая пелена, которая ручьями спускается по щекам, стоило только Чонгуку увидеть реакцию Тэхёна. Он знал, что так будет, но не хотел в это верить. Кем теперь будет считать его любимый? Бэмби. Для Тэхёна Чонгук был и будет его маленьким Бэмби. То, что Чон считает недостатком, для Тэхёна — изюминка. Это именно то, что отличает Чонгука от всех остальных. Ким испугался вовсе не пылающего человека посреди своей комнаты. Он испугался чужих слёз. Самое страшное, что может увидеть человек — слёзы близкого, не взирая на то, кем он является и кем себя считает сам. У Тэхёна сердце за него болит и вот-вот остановится. Глаза его любимого переполнены болью, обидой и разочарованием. Но сам Тэхён по-прежнему любит его. — Что такое? Почему ты плачешь? — Тэхён со всей своей смелостью подходит к Чонгуку, который быстро отходит назад с паникой в глазах. — Н-не надо! Не подходи, ты обожжешься! — Мой Бэмби никогда не причинит мне вреда, — с серьёзностью заявляет Тэхён и даже не думает останавливаться, пока вовсе не прижимает перепуганного Чонгука к стене. Горячо, невыносимо, но Ким терпит. Он должен. — Потому что любит меня. Пламя исчезло намного быстрее, чем появилось. Чонгук уже не чувствует боли, которая ранее охватила всё его тело, но поток слёз только усиливается. Кожа постепенно восстанавливается, сердцебиение приходит в норму, сильно сжатые в кулак пальцы вскоре расслабляются. Он смотрит на Тэхёна и боится тронуть; пока не делает этого, чтобы не причинить ему боль, ибо кожа его еще не остыла. Но разве Тэхёна что-то остановит? — Любит же? — и вот снова мягкая улыбка расцветает на прекрасном лице. Красивые руки касаются щёк и заботливо стирают большими пальцами алые дорожки, которые впоследствии стекают и пачкают длинные рукава мешковатого свитера. Тэхен не жалеет о своих действиях. Пока они будут помогать Чонгуку, Киму все равно как он выглядит перед ним. — Любит? — Очень сильно, — совсем тихо отвечает Чонгук, всхлипывает, прикрывает глаза и накрывает ладонью чужую тыльную сторону, поворачивая голову и оставляя нежный поцелуй на лёгком ожоге. Чонгук делает больно, но Тэхён глупо продолжает любить его. Любой другой давно бы уже сбежал, не забыв бросить несколько оскорблений и истошных криков. Он не достоин Тэхёна. Но и сам Ким считает, что не достоин Чонгука. И оба ошибаются. — И я тебя люблю, — Тэхён касается чужого лба своим и глаза прикрывает, выдыхая с облегчением. — И ни за что не оставлю, — Ким слегка касается любимых губ, но Чонгук затягивает его в поцелуй быстрее, обнимая за талию. Теперь он не плачет. Целоваться ему нравится больше. Тэхён невольно смущается, когда в него что-то свободно упирается и из-за этого прикусывает чужую губу. Куда делось его бельё? — Что такое? — Чонгук пока сам не понимает, в каком он сейчас положении, а потому не выпускает Кима из объятий. — Бэмби, ты… Раздается телефонный звонок. Хосок не шутил, когда сказал, что будет звонить в самое не подходящее время. — Это, наверное, хен, — Чонгук отпускает Тэхёна, который тут же отворачивается и прижимает ладони к лицу, сильно краснея. Брюнет подходит к телефону, по-прежнему в абсолютном не понимании сие ситуации. — Я-я пойду займусь обедом! — Тэхён сказал это быстрее, чем Чонгук успел на это отреагировать и выбежал из комнаты, после прижимаясь спиной к стене и что-то сдавленно пища в ладони. — Привет, хен, — Чонгук по привычке включает камеру и сразу жалеет об этом. — Братик, а почему ты голый? ЧЕМ ВЫ ТАМ ТАКИМ ЗАНИМАЕТЕСЬ? А НУ-КА РАССКАЗЫВАЙ!

***

Следующее утро такое же, как и предыдущее. Чимин просто проспал до обеда, но даже так периодически просыпался. Сообщений и пропущенных звонков от Юнги не было со вчерашнего «разговора». Но Чимин их не особо ждёт. Мин сделал свой выбор и Пак не осуждает. Не заставлять же его любить того, кого на дух не переносит? Вот и Чимин не будет. Он постарается забыть вчерашние нелепые признания Юнги, как очередной сон. Хотел объятий Чимина, его поцелуев и прочих глупых нежностей. Бред. Юнги ничего из этого не подходит. Он словно огромная ледяная глыба, в которую врезался и потерпел крушение Чимин. Пак поверил ему ровно на секунду. Потому что настроение Юнги крайне изменчиво. Он давно это понял. Сначала он целует Чимина сам, а потом притворяется, что ничего подобного не было. Вот только Пак так не может. Актёр из него никудышный. Чимин принимает нужные медикаменты и снова кутается в одеяло, сверля пустым взглядом стену напротив. Думать ни о чем не хочется. Размышлять над словами Юнги — тоже. Тишину разрушает только громкий кашель синеволосого и клацание пальцев по сенсорной клавиатуре. Тэхён снова проверяет его, но Чимин, конечно же, отвечает, что всё у него хорошо и он скоро пойдёт на поправку. На вопрос можно ли позвонить, Чимин то и дело отвечает, что горло болит и говорить он пока не может. Говорит он правду. Состояние ухудшилось после вчерашних криков. Юнги спровоцировал то, что хотел. Получил срыв Чимина и ушёл, а теперь наверняка радостно работает над проектами своего начальника и вовсе о Паке не вспоминает. «Открой дверь» — приходит ему после сообщений Тэхёна. Чимин видит его, висящим на панели уведомлений, но нажимать не собирается. Блокирует телефон, принимает положение сидя, свесив ноги и осторожно поднимается, чтобы не упасть — разводит руки в стороны. Накинув одеяло на плечи, плетется к двери, останавливаясь напротив и судорожно выдыхая. Кашель снова вырывается наружу. Чимин слышит требовательный стук. Он вновь не совладал с собой, всматриваясь в какую-то точку на двери. Тянет за ручку и приоткрывает, опуская взгляд. Никаких пакетов в худой руке не видно. Тэхён не говорил, что он заявится снова. Решил повеселиться и пополнить энергию, забрав ее у без того слабого Чимина. — Открой дверь, — слышит спокойное Чимин и поджимает губы. Этот голос уже был вчера. Он не должен был вернуться и просить его о подобных вещах. Но Пак даже съязвить не может в связи с больным горлом. Приходится открыть её полностью и поднять усталый взгляд. — Я войду? Чимин чуть щурится и поднимает взгляд выше, на чужие волосы, решив, что алкоголь отнял у него зрение. Это еще что? Когда он успел стать дальтоником? Пак открывает рот, но сказать ничего не может. Губы смыкаются, взгляд вновь опускается на чужие руки и ничего в них не находит. Тогда зачем? А Юнги волнуется и переминается с ноги на ногу, боясь посмотреть Чимину в глаза. Он толком не спал после вчерашнего. Все старался обдумать чужие слова и все-таки пришел к выводу, к которому никогда бы не приступил, если бы не Чимин. Но жалеть о чем-то уже поздно. — Можно? Пак отходит в сторону, пропускает Юнги и закрывает за ним дверь. Разговаривать он с ним не хочет, потому что вести милые диалоги у них не получается. Они совсем не похожи на очаровательных Чонгука и Тэхёна. И никогда не будут таковыми. Почему? Потому что они оба до ужаса упрямые, нерешительные и без язв в сторону друг друга прожить не могут. К тому же Пак болен, у него сел голос и болит горло. В отличие от Юнги, он от части молчит не специально. В такой же тишине оставляет Мина в темном коридоре и шаркает по полу, доходя до комнаты. Он собирается вернуться в кокон, из которого с таким трудом вылез. — Как ты себя чувствуешь? Ты ел что-нибудь? — Юнги идет следом, спотыкаясь об новой пакет с алкоголем. Не нравится ему это.

«Никак себя не чувствую. Нет, не ел и не собираюсь»

Чимин проходит в комнату и закрывает дверь перед носом двуличного человека. Тяжело падает на кровать и кутается в одеяло, отворачиваясь от двери и прикрывая глаза. Очередной глупый сон. Юнги на это тяжело вздыхает и разворачивается, сворачивая на кухню. Открывает холодильник и хмурится от увиденного. Все на своих местах. Ничего не изменилось еще со вчерашнего дня. Мин достал немного еды, кое-что разогрел, кое-что новое добавил, а кое-что оставил в холодном виде. Отыскал поднос в темной кухне, после которого додумался включить свет, и осторожно расставил тарелки с содержимым. Юнги снова потребовалось собрать всю свою смелость в кулак, схватить поднос и так же смело открыть дверь в чужую комнату. Запах не мог остаться незамеченным. У Чимина мгновенно скрутило живот. Он согнулся пополам под одеялом и зажмурился, сжимая заляпанную толстовку. Но упрямо не поворачивается. Видеть его не хочет. — Чимин-на, покушай, пожалуйста, — Юнги подходит к кровати и усаживается на ее край, осматривая сжавшийся комочек. Из-под одеяла видна только бледно-синяя макушка. — Почему ты не ел вчера? Тэхён так старался приготовить это для тебя. «Я не хочу есть. Оставь меня.» — хотел бы сказать Чимин, но челюсти его сжаты от боли в желудке, который активно переваривает сам себя. Начинает тошнить. — Так и будешь молчать? — Мин говорит осторожно, практически ласково, но одеяло не трогает. Не хочет еще одной истерики. Может он делает только хуже своей внезапной заботой? Что-то требует от Чимина после всех своих необдуманных, идиотских поступков, что-то делать заставляет… Юнги до сих пор проклинает себя и свое поведение. Но свое признание он назад забирать не собирается. — Хорошо, тогда слушай.

«Уходи. Зачем ты пришел? Чего ты от меня хочешь? Оставь меня в покое.»

— Хочешь ты этого или нет, я люблю тебя и хочу заботиться о тебе. Я буду приходить к тебе каждый день до тех пор, пока не увижу твою фирменную улыбку. Такую, которую может показывать только мой Пак Чимин.

«Мой?»

Чимин широко открывает глаза, когда вместо ответа на всю комнату раздается урчание голодного организма. Позор какой. — Приму это за ответ, — Юнги тихо смеется и поднимается, оставляя поднос вместо себя на краю кровати. Склоняется и оставляет поцелуй на макушке. Чимин не поест, пока он рядом. Поэтому он спешит покинуть комнату, цепляя с собой несколько мусорных пакетов в коридоре. Скоро он избавится от всех и вернет своего Чимина к жизни.

«Идиот…»

Пак садится и внимательно осматривает поднос. На него в ответ смотрят рисовые шарики, к которым прилипло нори в виде глаз и маленьких улыбок. Рядом его любимое кимчи и куриный суп. Тэхен никогда не готовил для него такой рис. Получается, что это Юнги так постарался? Для него? Что-то новое. Но упрямиться сейчас смысла нет. Юнги ушел и можно приступить к обеду, подтверждая тем самым правоту Мина. — Мятный… — зачем-то шепчет он и хмыкает, но уже по-другому, совсем не злобно и не иронично.