Дитя войны

В концлагере время текло медленно для всех, как для солдат арийской нации, так и для заключенных, которых то убавлялось, то прибывало и так по кругу, умирали заключённые тут почти ежедневно. Луна из последних сил держалась за жизнь, а ведь она прекрасна понимала, что долго не протянет, хотя она уже прожила и промучилась в лагере год, а через три месяца её сыну исполниться двенадцать лет, он уже провел один свой день рождения в концлагере это было после трех месяцев в этом Аду. По приказу Вольфа мальчика записали в почти забытую программу Лебенсборн, если переводить с немецкого, как Источник жизни, хоть сейчас с рождаемостью все было хорошо, но Людвиг решил, что можно сделать одно маленькое исключение и на тот момент ещё очень молодой Фюрер Оливер Куин, которому было около двадцати четырёх лет дал согласие на проведение этой программы в качестве эксперимента. Хоть программа Лебенсборн не приветвовала побои и истязания юных арийцев, но с мальчиком Луны по другому было буквально нельзя, Эммет сбегал к матери и просто пропадал непонятно куда на пол дня, что приходилось использовать заключённых и мать мальчишку, чтобы его найти, а так же не собирался принимать идеологию наци, за это наказывали и мальчишку, и его мать, но мальчик упрямился и не собирался ничего делать и признавать пока его мать не попросит. Вольф ежедневно в течение первых шести месяц терпел выходки Эммет, ну как терпел он брал ремень и хлестал им мальчишку до потёри сознания, но это не ломало дух будущего солдата, а только больше злило и он сбегал ещё чаще, чем взволновывал и мать, и маойра. Мальчик не боялся ни боли, ни угроз, он боялся за маму и когда у него получалось, он проносил ей кусочек хлеба за, что Маккой его отчитывала, но мягко, а потом делилась пищей с собратьями, а Эммету приказывала вернутся к майору Вольфу, где ребёнок получал по рукам за подачки заключённым, за такое обычно убивали, но Эммету можно сказать везло, Луна была жива лишь по приказу Людвига, он хотел видеть, как она медленно умирает на глазах своего сына, чтобы мальчишка быстрее сломался, мужчина хотел видеть, как его возлюбленной больно было видеть следы от побоев на теле сына. Эммет постоянно читал книжку на немецком языке, но ни одного слова на немецком так и не произносил на зло Людвигу и тот и вправду быстро вскипал. Мужчина не терпел непослушания и брал мальчика за руки и привязывал к колонне верёвкой, и получал вместе страха лишь наглый взгляд, в котором был явный вызов. Эммет смотрел на Людвига так всегда перед наказанием, его ведь бил Прайс почти по тем же причинам: не собирался подчиняться приказам, смотрел с вызовом, но у Прайс была ещё одна причина: мальчишка ариец, а для Вольфа это было наоборот тем, чем он мотивировал мальчика, но и это вообще не помогало усмирить мелкого проказника. Эммету не стали менять имя, а вот фамилию поменяли и теперь мальчика звали Эммет Рихтер. Привязанного к колонне мальца Вольф хлестал по спине не жалея сил и бил медленно, разъясняя за что бьёт, но он прекрасно знал, что юнец не станет раскаиваться и извиняться это происходило полгода с начала жизни Эммета в лагере, потом майор дал свой личный приказ до смерти матери пацана держать с остальными детьми в бараке, ибо мальчишка изрядно подпортил нервы Людвигу, теперь уже Вольф портить условия жизни ребёнку. Мужчина хотел делать все по правилам, чтобы изменить мальчика, как делали давным давно, но ребёнок оказался упрямым, а убивать его не особо хотелось, потому что в Эммете начало проявляться материнская способность к управлению огнём и иногда он играл с огоньком из зажигалки, и Людвиг это один раз увидел такое, и это дало ему терпения на те ужасные полгода. Эммет конечно же не был рад однажды утром проснуться в бараке, он решил опять показать свой характер и не вышел на перекличку, но к нему, забившемуся в угол, подошёл солдат с кнутом и стал бить со всей дури куда попадёт, через три удара юнец вылетел из барака быстрее пули и встал в шеренгу, он назвал свой номер, который он получил в тот же день, как попал в лагеря, потирая руками места от ударов, а после переклички мальчишку заставляли идти за тряпками и натирать солдатские сапоги до блеска, что он исправно и делал, ведь для другой работы он был непригоден, если солдату не нравилось, как мальчик работает, что он мог позвать майора Вольфа и Эммета секли до потери сознания. Пацан, придя в сознание, продолжал работу, хотя он сильно ослабел и не мог выполнять работу, как морально так и физически, но у него не было выбора, ребёнок хотел обратно в кабинет майора, где тот хоть его и бил, но там было сухо и тепло, там был более менее удобный уголок, покрытый сеном, там почти не хотелось есть, ведь порции были нормальные порции хлеба. По ночам Эммет плакал, очень тихо на деревянных досках в свою майку, но ничего поменять он не мог, ведь его мама тоже страдала и наверное хуже. Эммет обещал быть сильным и он старался держать данное обещание это происходило примерно месяца два, пока майор не понял, что мальчик старается слушаться. Эти два месяца и ещё несколько месяцев он выходил на переклички исправно, чистил сапоги, оружие и редко таскал мешки, его стали меньше бить и хлеба отрезали чуть больше. Рихтер и этому был рад, до переклички он бегал к матери и видя, что маме все хуже и хуже, у него все сжималось внутри, ведь до мальчика доходило мысль, что скоро мамы не станет и он останется в этом ужасном месте совсем один, а потом без малейшего желания убегал обратно в барак на перекличку, чтобы солдаты не пожаловались и не стали бить, что ещё хуже. Он начал говорить на немецком, но принимать идеологию не хотел и вот тут то и были удары, плакать было нельзя и не принять наказание тоже, приходилось выплакиваться с бараке ночью, когда другие спали, он был единственным одиннадцатилетним мальчиком в лагере и в бараке. Изнурительные работы сказывались на здоровье ребёнка, а так как мальчик ариец на него можно было тратить лекарства. Врачи осматривали мальчика раз в неделю обработали раны. Он спокойно сидел и с жалостью смотрел в окно, где работала его мать, он перестал к ней сбегать посреди дня и бегал ночью и то старался редко, потому что медленно в его детский разум доходили правила этого места. Намного реже примерно раз в месяц матери и её сыну можно было увидеть друг друга, они долго не могли наобниматься и просто были счастливы друг друга увидеть, Луна нежно гладила сына по голове и целовала в лоб, для женщины не было большего счастья, чем обнять своё солнышко, но слишком сильно обнять мать мальчика не могла, огромная усталость, слабость, голод и пламя, которое сжигало её заживо, не давали этого сделать. Луна стала более худой, было видно кости и ребра, но работать она ещё могла и поэтому ещё была жива. Маккой готова была на все лишь бы не видеть, как её сына бьют кнутом, как её малыш плачет, не в силах удержать свои чувства и боль внутри, но женщина не могла помочь и ей только и оставалось, что наблюдать, но когда появлялась возможность мать лечила раны сына, а потом убегала подальше от него, конечно, же им обоим было далеко не сладко в таких условиях. Смерть в лагерях была самой мучительной от голода и холода, а также тяжёлого труда, ведь как говорится труд освобождает, освобождает от жизни, от бренного тела, оставляя за собой лишь горстку пепла и память от тех, кого ты любишь и кто тебя любил. Луне было трудно думать об этом каждую ночь, раз в два месяца её забирали солдаты для аудиенции с Вольфом в одну из таких ночей и произошёл разговор отца и матери Эммета. — Успокой, это мелкое отродье, иначе в газовую камеру пойдёшь не ты первая, а твой щенок. — кричал Людвиг, ведь даже в таких условиях мальчик умудрялся не подчиняться и иногда скрывался, рыдая прямо в дневное время суток. — Я никогда не могла заставить его силой, он понимает и делает только то, что считает правильным для своей детской психики. Он ваш сын, умоляю, майор Вольф, не бейте моего сына, вашего сына. Он похож на вас, почему вы с ним жестоки? — Маккой ничего не оставалось, что тихо шептать и вытерать слезы, Людвиг ударил её по щеке и сжал волосы за затылке. — Когда этот щенок, убьет своего первого мятежника, только тогда и только тогда я станут относиться к нему слегка менее строго и не так по-зверски, и может быть посчитаю его своим сыном, если попробуешь напасть сейчас, я прикажу привести твоего драгоценного сыночка и заставлю его пристрелить тебя. — мужчина откинул жертву и та, упав на пол, не двигалась, чтобы её не пинали лишний раз, ведь от былой живучести и регенерации, не могло идти и речи, сейчас она просто не давала огню себя убить и все. Людвиг кинул ей крошечный кусок хлеба и сказал солдатам её увести. Ему было плевать на мятежницу, хоть где-то в глубине души, он хотел спасти её, потому что любил, но эти мысли уходили очень быстро, а вот к своему сыну у него было лишь отвращение, ну не могло столь жалкое создание быть его сыном, хотя лицо было практически одиноковым, но у майор был в шрамах и уже не так молод как хотелось. Огненная лисица каждый день считала дни до смерти, она понимала, что смерть неизбежна, что её смерть будет последней каплей для расшатанной психики сына. Она могла только представлять, что Людвиг сделает с самым дорогим ей человеком. Луна все так же редко, но пила свою кровь, тело было в шрамах, но лечилось. Женщину мучила бессонница, но через день она уже спала, как убитая от тяжкого труда. Где-то за месяц до так скажем годовщины попадения её и сына в лагерь, Маккой и всех остальных кто стал послабее вывели спать на улицу, делая ужасные условия содержания ещё более кошмарными, теперь холодные ночи становились угрозой для жизни, хоть снег в этом полушарии вещь редкая, но холод это не отменяло. Иногда получалось греть друг друга, но и этого их лишали, убивая на месте любого кто прижмется к соседу, хотя бы еда оставалась кусок хлеба миска какой-то баланды то-ли суп, то-ли каша, как только в начинало рассветать всех их и детей, и взрослых отправляли на работу, то камни таскать, то телеги возить, то становится мишенями для солдат. Луну подвергли к пыткам разным: от самый примитивных до пыток, которые можно было приписать к искусству; к побоям кнутом или палками, или даже металическими прутами все шло в ход; к травле собаками и это далеко не все, самым тяжёлым испытанием, было смотреть, как наци бьют детей, пытают и ставят над ними опыты, топять как щенят, обливают ледяной водой, но повод был и для радости, она видела однажды, как солдат подходил к Эммету с бинтом и забинтовал рану, у ребёнка была серьёзная рана на предплечья видимо от колючей проволоки около входа к казармы солдат, но об осторожности и говорить не нужно было, ведь такая перевязка была слишком тугой и неакуратной, но уже лучше чем ничего. В такие моменты женщина радовалась, конечно же не показывая этого, а вот Эммету было не до радости он ужасно мерз, обычно взрослые этого не не замечали из-за труда, который их все равно убьет, а детей такой труд убивал ещё быстрее. Солдаты наци загоняли детей в помещение достаточно холодное и поливали ледяной водой и оставляли в том же помощении на трое суток, где дети голодали и умирали на глазах Эммета, но понимал мальчик, что они умирали, когда его друзья перестали двигаться и их тело были холоднее обычного, да даже в этом ужасном месте маленький солдат Рихтер заводил друзей и делился с ними едой, он был очень добрым, для этого места, через три дня солдаты проверяли детей оставались лишь самые стойкие и Эммет, который спал прижимаясь к трупам, пытаясь найти тепло и поспать, с тех пор он любил огонь, любил его тепло и свет, но боялся холода в любом виде, холодного взгляда солдат или холода по телу от ледяной воды, который сводил живот, заставляя дрожать. Одним утром перед рассветом Луне стало ещё хуже, чем обычно её кожа стала покрываться волдырями, как от ожогов, и покраснениями, она поняла что сегодня её последний день это последняя стадия огонь внутри начал уничтожать тело. Если сегодня она не сможет работать, то женщину отправлять в душегубку, так ласково называли газовые камеры заключённые, а если нет, то завтра утром её труп сожгут в печах. Равно год она держалась пила свою кровь и вот сегодня настанет её конец, она увидела Людвига Вольфа, который видимо давно рассчитал дату смерти его любимой жертвы, а за ним бежал Эммет и тут сердце женщины сжалось. — Прошу уведите его — солдаты подхватили Маккой под руки и она даже облегчённо вздохнула, ведь держаться на своих ногах она уже не могла. — Ничего не сказать своему выродку? — посмеялся майор и пихнул пацана к матери. — Мамочка, пожалуйста не умирай, умоляю тебя, не оставляй меня тут! — Эммет расплакался и сжал горячую руку матери, он не хотел отпускать её, он хотел умереть с ней, он не хотел жить, он хотел убить себя. Луна стёрла с щек ребёнка слезы. — Всё будет хорошо не плачь, сынок, только не плачь. — Маккой тоже плакала и обнимала сына в последний раз. Неожиданно все солдаты выпрямились и Вольф тоже. Никто не ожидал проверки от Фюрера, но он приехал. Оливер вышел из машины, отдав честь всем солдатам и Людвигу, и подошёл к майору, осмотрев концлагерь. — Что здесь происходит? — холодно произнёс Куин и посмотрел сначала на подчинённого, потом на ребёнка, на потом на Луну. — Я приехал, как раз вовремя, что сделали это двое? Дьявольская улыбка на лице молодого Оливера пугала даже солдат, так что Луне и осталось, что прижать Эммета к себе сильнее. — Это тот малец о котором ты говорил, Вольф? — солдаты оттащили Луну от сына на три метра, Эммета за шкирку поднял Фюрер и посмотрел на него с макушку головы до пят. — Слабак, но можно продолжить эксперимент, может быть в нем есть какие-то способности. Оливер откинул мальчика в пятёрку солдат, а Людвиг уважительно протянул ему заряженный пистолет, ведь Куин обожал наказывать мятежников, обычно убивая на месте с помощью стрел или пистолета. — Эммет. Сынок, обещай мне, что ты будешь самым сильным и никогда, слышишь, никогда не сдавайся, какие бы испытания не поставили перед тобой. Я всегда буду любить тебя. Ты мой лучик света в этом ужасном месте. Ты должен жить. — она смотрела на сына, который вырвался из рук солдат и громко рыдал, крича «Мама! Нет!». Мученица, как никогда была готова к смерти, но ей было страшно оставлять сына, она тоже плакала, произнося каждое слово. — Не плохие последние слова. — спокойно произнёс Куин и выстрелил Луне в голову, через пару секунд тело безвольно упало на холодную землю и глаза Маккой мутнели, становясь безжизнеными, а из головы текла кровь, кожа у трупа медленно бледнела. Крик мальчика был слышен на дальних башнях концлагеря, чем боль больше проникала в мозг, тем температура тела повышалась. Это произошло слишком неожиданно, Эммет воспаменился, огонь полностью покрыл не только тело, но и участок земли радиусом в два метра, солдаты, которые держали ребёнка загорелись и побежали кто куда, а ребёнок упал на колени, продолжая кричать и плакать, из глаз вместо слез текло жидкое пламя, огонь окутывал ребёнка, не давая к нему приближаться, его температура была настолько высока, что никто не мог подойти к кольцу пламени ближе чем пять метров. Людвиг и Оливер не могли налюбоваться этим зрелищем и наплевать, что солдаты получили серьёзные ожоги, потому что они оба поняли, что сейчас на их глазах родилось идеальное оружие для поддержания мира. Крик стих через пятнадцать минут, Эммет начал терять сознание и пламя стало уже не таким горячим, а просто, как костёр так, что Вольф смог пройти по горячей земле и затухающему огню и поднял своего сына на руки, хотя интересен мальчик ему был только, как оружие, ребёнок вздрагивал и хныкал во сне, зовя уже мёртвую мать. — Как и его матери, ему нужна человеческая кровь источник и подпитка для способностей, она пила кровь и он должен её пить. — произнёс майор, он не ожидал, что молодой Правитель жестом попросил передать ему ребёнка. — Будет ему кровь, мы научим его управлять огнём и он будет служить режиму. Я запрещаю проводить над ним любые эксперименты. Вольф, перевези его к себе, как только он забудет о матери, а до того времени делай с ним все что хочешь главное не убей и корми его, как солдата, если не будет есть, то давай лишь воду, пока не будут готов съесть все что угодно даже человечину. — Оливер осматривал мальца и даже потрепал его волосы, а потом передал ребёнка Вольфу. — Об любом изменении докладывай лично мне, я буду приезжать чаще, чтобы знать как идут дела. Людвиг прижимал Эммета к себе и позвал врачей, чтобы те выкачали из тела Луны кровь и Эммета осмотрели заодно, а сам пошёл к главврачу больнице при лагере смерти. Фридрих Миллер был тем самым врачом, да он лечил солдат, но в концлагере их лечить приходилось только от головной боли или от небольшого отравления работающих у газовых камер, в общем все по мелочи, большая часть его работы это пытки, пересадка органов, отравление, проверка «лекарств» на живых подопытных, но и мертвые шли в ход, чего добру пропадать считал Фридрих, сейчас от заполнял отчёта для Людвига и их Правителя, но тут же закончил с этим делом, когда Оливер и Людвиг зашли к нему. — Каковы успехи, Миллер? — спросил Куин и подошёл к столу. Парень тридцати лет поднялся, отдав честь, протянул документы, где говорилось какие препараты действовали, а какие можно было использовать, как новый вид убийства. Оливер улыбнулся и указал на Эммета. — Этот пацан наше новое оружие, можешь брать у него образцы крови, но не более. В нем мощи сжечь базу противника, тебе принесли тело его матери с ним можешь делать что тебе угодно. — Оливер оставил Людвига и Фридриха и пошёл получше проверить лагерь и убедится, что все в порядке. Фридрих подошёл к Людвигу с ребёнком на руках и посмотрел на Эммета. — Фюрер знает, что он ваш сын? — врач забрал ребёнка и понёс его в отдельную палату, где обычно было пусто, он положил мальчишку на кушетку и привязал ремнями. — Лучше об этом никому не знать, Миллер? Сохраним это в тайне. — врач кивнул на слова Людвига и показал ему уйти, ведь у него было запланировано вскрытие. Мальчик очнулся от тяжёлых шагов врача и открыл глаза, но как только Миллер подошёл к Эммету, то ребёнок дико закричал и начал вырывается, плача и умоляя о пощаде. — Умоляю, сэр, не травите меня — Эммет кричал через слезы и громко выл от слез. — Хватит реветь, Рихтер. — Фридрих набирал кровь матери в шприц от чего, мальчишка, только сильнее заревел, и тогда врач ударил по столу — Живо прекрати реветь, я могу позвать Вольфа с кнутом, чтобы он тебя выдрал или могу ногу отпилить! Юный солдат замолчал и были слышны лишь всхлипы от него, а потом вообще малец успокоился. Миллер сжал челюсть и Эммет открыл рот, в глаза была паника, пока врач не впрыснул ребёнку в рот кровь. Рихтер закашлял, но проглотил, он не заметил, как сжёг ремни и побежал прочь, ему было плевать куда бежать, малыш просто бежал из этого ужасного места. Только чудо позволило выбраться мальчику за ограждения, он бежал со всех ног, хотя и слабый детские ножки не позволили ему далеко убежать, но малыш смог спрятатся в густых кустах. Людвиг приказал своим солдатам найти мальчишку, мужчина тоже искал, ведь если пацана найдут противники, то Вольфа и его подчинённых ждёт расстрел, а умирать, майор не хотел. Эммета долго искать не пришлось, где-то через полчаса трое солдат тащили мальчишку за шкирку. Рихтер вырывал я звал на помощь, но конечно же его никто не слушал. Людвиг схватил его за руку и повёл за собой в кабинет. Вольф смотрел на сына холодном взглядом и закурил сигарету, сбивая пепел в пепельницу. — Ты маленький паршивец, понимаешь что твоя мамаша мертва и тебя не кому спасти, потому на тебя всем плевать. Ты не нужен никому, но мы я и Фюрер дали тебе шанс жить, а не сдохнуть в газовой камере — мужчина смотрел на плачущего мальца с презрением, и ещё раз убедился, что тот полное ничтожество — Моя мама не мертва. Она всегда со мной — прошептал Эммет и тихо шмыгнул носом, а майор лишь рассмеялся и поднялся с кресла. — Идём, Рихтер, я тебе кое-что покажу — Эммет пошёл за Людвигом в крематорий, где врачи и Фридрих клали тело Луны в печь. Мама! — Эммет потянулся к телу, но Миллер не позволил ему прикоснуться к телу матери, мальчик посмотрел на доктора, на глазах стояли слезы, но плакать ребёнок не стал, а просто осторожно сжал ладонь и тихо скулил. Его маму сжигали, он больше никогда её не увидит, она не погладит его по голове и не успокоит. — Майор Вольф, можно мне самую маленькую горсточку пепла мамы, я готов на все ради этого — Эммет решительно смотрел на Людвига. — Если вытерпишь порку кнутом без единого писка, прикажу оставить тебе горстку. — Вольф выкурил ещё одну сигарету, посмотрев на мальчишку, понял что тот согласен. — Идём. Миллер, его принесут к тебе. Эммет хоть и дрожал, но пошёл за мужчиной. Вольф вложил всю силу в те двадцать ударов, а мальчишка терпел. Каждый удар был, как молния быстрый и болезненный, полоска от удара тут же краснела и кожу на том месте дико жгло. Эммет терпел, кусая губы и немо крича, быстро стирал слезы, чтобы майор не увидел, что он плачет. Конечно же, была кровь и мальчик потерял сознание примерно на пятнадцатом ударе, но Людвиг все же приказ оставить пепель матери Эммету, ибо чем быстрее малец забудет о ней тем лучше. Эммет очнулся на кушетке медицинской палаты, первое что он почувствовал это, как что-то холодное прикасалось к спине и тут же начинало щипать, отчего малец вскрикнул и тут же получил шлепок. — Терпи, Рихтер, и не кричи у тебя и не такие раны еще будут. — Эммет понял, что доктор Миллер прижигает ему раны на спине и закусил подушку и вытерпел обработку спины йодом и мазями, а потом и бинты. — Храбрец ты, Рихтер, вытерпел такое ради горстки пепла. — Майор сдержал обещание — в глазах мальчика появилась секундная радость и он увидел маленькую записку на немецком «Это твой подарок на день рождения, Рихтер.», Эммет не дал слезам завладеть им и осторожно взял коробочку и проверил пепел, который и вправду там был, а мальчик чувствовал что это пепел матери и поднялся. — Пожалуйста сходите со мной за ограждение, я честно не буду сбегать, обещаю. В глазах мальца было столько боли и тоски, что Фридрих, имея жену и дочь, сжалился надо Эмметом и пошёл с ним. — Но если сбежишь, я отправлю тебе в печь живьём. — холодно сказал Миллер и пошёл с мальчиком за пределы лагеря. Рихтер крепко прижимал коробочку с пеплом и другой рукой сжимал руку Фридриха, они отошли от угла концлагеря на десять метров и мальчик опустил на колени, начал капать ямку, выкопав через двадцать минут ей, Эммет простился с мамой и положил в могилку маленькую тряпичную куклу из куска его робы, которую он хотел подарить матери, но не успел, стирая слезы, мальчик закопал ямку и тихо поплакал, вообще не было ничего слышно, кроме тяжелого дыхания, а потом мальчик прошептал «Я буду самым лучшим солдатом, мама» и поднялся с колен. — Можно я буду бегать сюда раз в год? — Посмотрим, но если так важен ответ лично от меня, то Да, но это будет наша тайна. Эммет улыбнулся Миллеру, взял его за руку, он запомнил это место и пошёл в лагерь с твёрдым намерением сбегать в этом день раз в год сюда, хотя бы на пару минут рассказывать маме, как он справляется с своими обязаностями и все ли у него хорошо, хотя в лагере хорошего было мало.