Шрам, родинка и фотография

Ночь поглощает меня, и я петляю по лабиринтам Конохи, не зная, куда податься. Из-за рыданий не разбираю дороги, босым ногам холодно, ветер продувает футболку, а я просто бегу куда-то. Поэтому ты ходил за мной? Из-за нее? Ты мог убить меня тысячей способов в лесу, ты мог отравить меня своим сраным супом, мог отдать человеку в капюшоне. Зачем я тебе нужна? Темно, я ничего не вижу, дрожу, чувствую под ногами траву. Падаю на землю и сжимаюсь, обнимаю коленки, мечтая навсегда исчезнуть из этого мира. Вслед за Рин. Ты настолько ассоциировал меня с ней, что назвал ее именем. Ходишь к ней каждый день на кладбище. Чувствуешь вину? За то, что убил ее? Ты сумасшедший. Или это я уже схожу с ума. Ложусь набок, слезы уже кончились, просто рвано всхлипываю, желая закопаться под землю. Становится все холоднее, еще влажное после душа тело цепенеет. Наверное, можно пойти в лес и отдаться людям в плащах. Тогда меня не будет преследовать сумасшедший убийца. Убийца. Я вспоминаю его смех и бью кулаками по земле, рву траву. А потом вспоминаю, как он вонзил нож в горло похитителя. Как кровь брызнула ему на руки. Ее ты также убил? Свою одноклассницу, с которой вы вместе росли? Кто-то, кажется, кричит мне прямо на ухо, но я не слышу. Прижимаюсь к земле в попытке полностью с ней слиться. - Дура! – Меня резко встряхивают, и голова болтается как у тряпичной куклы. – Ты убиться решила?! Чей это голос? Я уже умерла? Чувствую, как жесткие руки хлещут меня по щекам, и это отрезвляет. Зрение проясняется, и я вижу разъяренного Кибу. Он растрепан, как будто только вылез из постели, в домашней одежде, как и я, осенняя куртка на плечах. Он снимает ее и укрывает меня, продолжая злобно таращиться. Нет, я больше не собираюсь связываться с шиноби. С меня хватит. Сбрасываю его куртку, встаю на ноги и бегу от него что есть сил, не знамо в какую сторону. - Ты куда поперлась, психованная? – Кричит Киба мне в след. Не слушаю его, бегу дальше, хоть и понимаю, что свалюсь через минуту. Он оказывается рядом всего через мгновение, хватает меня за предплечье, рывком разворачивая к себе. Я пытаюсь вырваться, но он только делает хватку крепче, больно сжимая кожу. - Отвали! – Кричу, отмахиваясь, пытаюсь ударить его по лицу, наступить на ногу, но он легко перехватывает мою вторую руку и орет на меня в ответ. - Что случилось, мать твою?! Успокойся живо! Нет, мой отец был прав, всегда был прав, и я не должна больше так ошибаться. Прости, пап, прости меня пожалуйста, я не послушала тебя, и чуть не погибла дважды, и меня обманули, даже он, даже он убийца. Они все такие. Я не должна доверять никому из них, они не спасли вас, и вы погибли во взрыве, пока они отсиживались в своих укрытиях. Они все одинаковые. - Чего? Что ты бормочешь? – Киба хмурится, оскалив клыки. – Крыша протекла? Идем в тепло, чокнутая. С ненавистью смотрю на него, снова пытаюсь ударить, но все бесполезно. Шиноби меня не отпустит. Пытается спасти. А их вы почему не спасли? - Ты – чудовище, - цежу я сквозь зубы, вкладывая в слова всю желчь, весь яд, который накопила за жизнь. – Вы все – чудовища. Киба удивляется, не ожидавший такого, ослабляет хватку, и я все же вырываюсь, на всех парах несусь к лесу, там получится спрятаться, я весь день этому училась. Дорогу внезапно преграждает рычащий Акамару, появившись будто из-под земли. - Ты, - ниндзя тыкает мне пальцем в спину, и я поворачиваюсь к нему. – Если еще раз назовешь меня чудовищем, то бесплатной выпивки больше не жди. И Акамару, я клянусь, отгрызет тебе ногу, если сейчас же не расскажешь, что, мать твою, случилось! Вот и все. Они окружили меня. Дороги к отступлению нет. Набираю в грудь воздуха, внутри клокочет гнев. - Вы – убийцы. – Выплевываю с неприязнью. – Вы убиваете людей. - И этим защищаем вас! – Возмущенно восклицает Киба, взмахивая руками. Можешь злиться сколько угодно, мою злость тебе не перебороть. - Тогда почему вы не защитили моих родителей?! Почему позволили им погибнуть?! – Ору, срывая горло, снова бросаюсь на него с кулаками. Изо всех сил бью его по груди, выплескивая ненависть. Он не шевелится, изумленно глядя на меня. - Что? Конечно, ты не знаешь, о них никто не знает, их все забыли после похорон. Вы все не знаете имена людей, погибших по вашей вине. - Вы не выводили горожан, когда на Коноху напали, оставили их умирать! Решали свои споры, сражались между собой, когда обычные люди умирали! – Продолжаю колотить его, костяшки стерлись, как будто бью дерево, а не человека. Киба морщится, глядя на меня с непониманием. Наконец останавливает мои руки и наклоняется, смотрит прямо в глаза. - Что ты несешь? – Говорит он твердо, раздельно, как для умалишенной. – Была эвакуация. Отряды ходили по домам и выводили всех мирных в убежище. Или как, по-твоему, столько людей остались живы? Я замираю. Его слова эхом отдаются в голове, раскаленными буквами впечатываются в мозг. Каким образом, Рэн, столько людей остались живы? Этого не может быть. - Ты врешь, - говорю я, и сама себе не верю. Видя, что я уже не пытаюсь убежать или ударить его, Киба медленно отпускает меня и кладет руки мне на плечи. Наклоняется ближе. Ногам очень холодно, но на сердце сейчас еще холоднее. - Рэн, - смотрит открыто мне в лицо. Глаза по-кошачьи отсвечивают в ночной темноте. – Мы пытались спасти всех. Я открываю рот, чтобы набрать побольше воздуха и не потерять сознание. Отряды, сказал он, ходили по домам и выводили мирных жителей. Сверкающие зрачки Кибы начинают двоиться перед моим зрением. Отряды шиноби. Ледяная волна окатывает меня с головы до ног, и конечности немеют. Отец не открыл им дверь. Выдыхаю, чувствуя, как земля качается под ногами. Все частички паззла складываются воедино, и крошат мозг. Отец бы их никогда не впустил. Он был так ослеплен своей ненавистью, что даже перед угрозой смерти не стал бы идти за шиноби. И маме не позволил. Я опираюсь на Кибу, потому что стоять твердо не получается. Голова идет кругом. Их пытались спасти, но он решил умереть и забрать маму с собой, оставив меня одну. Вот кто на самом деле сумасшедший. Меня опять трясет. Мышцы резко сокращаются, перед глазами белые пятна, сфокусироваться не получается. Плечи накрывает что-то большое, меня подхватывают под мышки и усаживают на белый жесткий мех. - Все, истеричка, поехали тебя успокаивать. – Доносится снизу, как сквозь вату. Почти ничего не слышу из-за звона в ушах. В груди болит, каждый вдох дается с трудом, голова кружится. Я паникую. Вцепляюсь в шерсть Акамару, едва не выдирая ее. Прижимаюсь, вдыхаю резкий запах в надежде, что он отвлечет меня, но это не работает. На меня снова напали и пытались убить. Человек, который спас меня, который казался лучшим на свете, сам оказался убийцей. А мой отец помешался на своей ненависти и сделал меня сиротой. Я винила во всем шиноби, но это была его, и только его вина. Все это время. - Чего ты воешь? Сейчас Акамару подпевать начнет. Дрожу, уткнувшись носом в белый загривок. Всю мою жизнь этот человек растил меня, прививал взгляды, убеждения. И обманывал. А шиноби, которых он так презирал, спасали меня каждый раз, когда это было нужно. И его бы спасли. И маму. Меня стаскивают с собаки, и я сразу же падаю на землю. Ворчат над ухом, берут на руки. Совсем недавно кто-то уже держал меня так, но кто это был? Голова по-прежнему кружится, и я зажмуриваюсь. Тошнит. Чтобы не тошнило, вспоминаю, суп не должен быть наваристым. Какой еще суп? - Кого ты приволок среди ночи? – Недовольный женский голос. - Это моя подруга. Она, как видишь, немного не в себе, так что приготовь сонный отвар для этой истерички, пожалуйста. Они говорят про меня? Наверное, я и вправду истеричка. В детстве отец всегда ругал меня, когда я начинала плакать. Укладывают на что-то мягкое, снимают куртку и тут же укрывают тяжелым одеялом. Оно совсем не согревает, я продолжаю дрожать, свернувшись калачиком. Мама всегда расстраивалась, когда отец ругал меня за слезы. Говорила, что ребенок должен оставаться ребенком. Но я на него не обижалась. Думала, что это научит меня быть сильной. - Эй, беглянка, я принес тебе отвар. Он поможет успокоиться. Ты слышишь меня? Знакомый голос. Ассоциируется с безопасностью. Но мне слишком страшно, чтобы посмотреть. - Ну, давай, поднимись, мне что, силой его в тебя заливать? Меня усаживают на кровати, хлопают по щеке. Боязливо открываю глаза. Знакомое лицо. Этот парень – мой друг, я знаю его. - Киба? Он вздыхает, качает головой. - Да ты, я смотрю, совсем кукушкой полетела. – Заключает разочарованно. Подносит к моим губам стакан с чем-то горячим, и велит пить. Внимательно следит, как я глотаю ароматный острый напиток. От него все же становится теплее, дрожь прекращается. Когда я допиваю все до дна, Киба укладывает меня на подушки, накрывает одеялом. - Спи, психованная. И не убегай. Я наконец-то расслабляюсь. Голова тяжелеет, и я быстро проваливаюсь в черный глубокий сон. *** Мне хорошо, тепло и мягко. Пару секунд нежусь в кровати, обнимая подушку, а потом воспоминания о вчерашнем дне падают на меня один за другим, как груда тяжелых камней. Тренировка в лесу, нападение, душ в его доме, фотография, бег в темноте, «мы пытались спасти всех». Тяжело вздыхаю. В такие моменты очень трудно заставить себя встать и выйти в открытый мир, чтобы разбираться со всем этим. Но в этот раз же я не одна? Открываю глаза. Через зашторенные окна в комнату просачивается дневной свет. Кажется, спала я очень долго. Сажусь на кровати, осматриваюсь. Жилище Кибы резко контрастирует с домом Какаши: вещи разбросаны, повсюду клочья собачьей шерсти, все в пыли. А к запаху я, судя по всему, уже привыкла. - С добрым утром, солнце! – Доносится бодрый голос собачника, и он появляется в двери. – Хотя, если быть точным, добрый вечер. Я тру припухшие и зудящие после вчерашней ночи глаза и зеваю. - Привет, - говорю тихо. Не знаю, что ему сказать. Извиниться? Поблагодарить, что не дал замерзнуть насмерть, хотя я очень того хотела? Кажется, пора открывать счетчик «Сколько раз шиноби спасали мне жизнь». Три уже есть. Автоматически вспоминается отец, но я усилием воли заставляю себя не думать о нем. Не сейчас. - Киба, как вы меня нашли вчера? – Прерываю молчание, подтягивая коленки к груди. Ниндзя заходит, подставляет к кровати простой деревянный стул, и разваливается на нем, как какой-нибудь феодал. - Ты разоришься на подарках для Акамару. – Отвечает он с широкой улыбкой, демонстрирующей маленькие клыки. – Он подорвал меня среди ночи. Вроде как, какой-то другой пес сказал ему что-то по поводу тебя, что ты убежала или что-то типа того. – Он так привычно для меня чешет за ухом, что даже настроение слегка поднимается. Я очень рада его видеть. – Ну мы и подумали, что если ты и сбежала, то куда-то поближе к твоему любимому лесу. И нашли тебя на тренировочных полях. Ну да, помню траву под ногами. Такая растет только там. Так, стоп, какой-то другой пес сказал ему? Ну конечно. Какаши не стал меня удерживать, но совсем одну в ночь бы не выпустил. Так почему тогда меня нашел не Паккун, а Акамару? И что, сейчас он меня до сих пор ищет? Киба внимательно следит за изменениями в моем лице, как будто выжидая момент, чтобы добавить еще что-то важное. Устало поднимаю брови: - Что? Он щурится, наклоняется ближе, принюхивается. Ох, и как же меня так угораздило, что один, что другой. - Знаешь, Рэн… - Начинает Киба, растягивая слова, словно создает интригу. Сейчас совсем не время для интриг, и я хмурюсь. – Найти тебя вчера было…как бы это сказать…проблематично. - Почему? Совсем ничего не понимаю. Ну ты-то, Киба, самый приятный из всех знакомых мне шиноби, а вас ровно трое. И ведешь себя сейчас совсем не к месту. - Потому что от тебя пахло кем-то другим. Не знаю, почему, но я пугаюсь. Да чего мне его бояться, и так же все знает, я на пьяную голову сама и разболтала. Тем не менее, не спешу раскрывать карты и снова вываливать все как на духу. - И кем же от меня пахло? - Спрашиваю безразлично, но прекрасно понимаю, что он не ведется. Киба делает вид, что задумывается, пытается вспомнить. Поджимает губы, приподнимает бровь. - Ну, лица я его, к сожалению, никогда не видел. У него, знаешь, такая фишечка: вечно ходит в маске. – Я закатываю глаза, а Киба ухмыляется. – Кажется…зовут его…нет, никак не могу вспомнить. Может, ты знаешь? Вот ведь жук. От его расслабленного поведения и добродушных подколов я искренне, пусть и слабо, улыбаюсь. - Ну хорошо, хорошо, я поняла. – Говорю, в надежде, что он отвлечется и перейдет на другую тему. Но Киба не из таких. Конечно, дай только рассказать подробности своей личной жизни. - Не-не, погоди, Рэн. От тебя ведь не просто пахло им, так ты еще и мокрая была, как помойная кошка. – Ну спасибо, дружище, прекрасное сравнение. – Что, только вышла из душа? Сердце предательски колет и я хмурюсь. Нет, ну вот совсем бессовестный человек. Видел же, в каком я была состоянии, да и до сих пор нахожусь, а все равно нагло задает бестактные вопросы, еще с самого утра. Или сколько сейчас вообще времени? Устало вздыхаю, качаю головой. - Знаешь, Киба, сейчас не лучший момент. Его лицо мигом серьезнеет, брови сдвигаются. Он тут же участливо наклоняется ближе. - Вы поссорились? Как мило. Действительно будто болтаю с подружкой. Молчу, не хочу отвечать, не хочу ничего обсуждать. Хочу обнять коленки и плакать. Киба некоторое время смотрит на меня, но без давления во взгляде. Потом встает со стула, и молча выходит из комнаты. Я все еще сижу в той же позе, когда он возвращается, держа в руках бутылку с чем-то прозрачным и две квадратные деревянные рюмки. Нет, ну что, опять… - Ты серьезно? – Страдальчески выдыхаю и морщусь. – Пить, с самого утра, да еще и рисовую водку? - Ты серьезно? – Передразнивает он меня, копируя голос и выражение лица. – Сбежать, посреди ночи, да еще в одних трусах? Цокаю языком и смотрю на Кибу своим самым осуждающим взглядом. А ему хоть бы хны: уже расставляет алкогольный набор на пыльном столе, приговаривая: - Во-первых, дорогая моя, сейчас уже четыре. А во-вторых, - он разворачивается, держа наготове уже заполненные рюмки. – Это не какая-то там рисовая водка, а лучшее саке из тайных запасов моей мамы! Берег для особого случая. – И подмигивает, плут. С хмурым видом забираю у него рюмку. Действительно, алкоголик – даже позавтракать не предложит. - Мы что, даже закусывать не будем? – Спрашиваю в надежде, что смогу избежать этой его глупой затеи. А ведь в прошлый раз поклялась, что убью его, чуть только еще раз предложит вместе выпить. Нашел себе собутыльницу. Но он спас тебе жизнь уже дважды, - напоминаю себе. И оба раза абсолютно бескорыстно. Киба хлопает себя по лбу. Ну да, сам-то, наверное, уже полакомился чем-нибудь, а меня на голодный желудок заставляет пить крепкий алкоголь. - Черт! К саке есть только орешки. О, святые небеса, да он просто неисправим. У меня жизнь рушится, а у него, видите ли, только орешки. - Ну, а если не к саке? – Надавливаю я уже немного раздраженно. В последнее время вообще сложно контролировать свои эмоции. – Прости, Киба, но я последний раз ела около суток назад. Вспоминаю вкуснейшие бутерброды, которые мне приготовил Какаши, и злобно хмурюсь. Они были такие вкусные потому, что я была голодна или потому, что их приготовил он? Для меня. Киба принимает мое грозное выражение лица на свой счет и мигом вылетает из комнаты. Как-то ты в последнее время обнаглела, Рэн. Парень подорвался среди ночи, потому что кто-то что-то сказал, что ты куда-то ушла, нашел тебя, выслушал, отвез к себе домой и напоил успокоительным. Что, на его одноклассницу тоже похожа? Так, все, прекращай об этом думать. Разберешься с этим позже, а сейчас ты заслужила отдых в компании хорошего человека. А он, будучи не только хорошим человеком, но и, судя по всему, любителем выпить, точно заслужил друга-собутыльника. Да, в конце концов, может, и правда станет легче? Шиноби возвращается, протягивает мне вяленое мясо. - На, - без обиды говорит он. – Ничего другого не осталось. Я беру у него еду, откусываю, пережевываю с трудом, глотаю. - Спасибо. – Говорю с благодарностью. – И еще…спасибо, что спас меня. Опять. Не знаю, что бы было, если бы ты меня не нашел. – Вот, правильно. Это нужно было сказать. Он заслужил. Ниндзя только отмахивается: - Пустяки. Но ты можешь поблагодарить меня, если все-таки расскажешь, что там у вас произошло. Я вздыхаю, откусываю еще мяса и залпом осушаю рюмку, не чокаясь. Саке острый, теплый, обжигает внутренности. - Ну, я…узнала кое-какие подробности о его прошлом. Не уверена, что могу это рассказать. Киба понимающе кивает, тоже пьет, не закусывая, морщится. Смешно трясет головой, напоминая своего пушистого компаньона. - Знаешь, - говорит, обновляя содержимое наших рюмок. – Он ведь человек по меньшей мере знаменитый. Подробностей этих может быть еще о-го-го, как много. – Отдает мне рюмку назад. Я вгрызаюсь в вяленую говядину. – Но он очень достойный ниндзя. И прошлое у него тяжелое. Так что ты на него не злись. Ох, ну и на что я подписалась? Тяжелое прошлое, значит. Надо думать. - Расскажешь? – Прошу я и запрокидываю голову, снова выливая в горло горький напиток. В этот раз надо себя лучше контролировать. Кто знает, что я буду кричать, если опять припрусь к его дому пьяная? Киба поджимает губы, уставившись в рюмку, хмурится. Раздумывает, что мне можно рассказать. Или, может быть, вспоминает детали. - На самом деле, об этом мало кто знает, потому что почти все его знакомые современники так или иначе погибли. – Начинает он. При этих словах сердце холодеет. – Я слышал только, что он сначала потерял всех членов своей команды, а вслед за ними сенсея, Четвертого. – Опрокидывает саке себе в рот, снова трясет головой. – А еще он, типа, легенда Анбу. Даже забавно, что щас ходит под начальством у нашего Шикамару. Тебе, наверное, лучше самой с ним поговорить по этому поводу. Самой с ним поговорить. Было бы так просто. Постепенно до меня доходит, что мои суждения на нервной почве были, мягко говоря, поспешными. Ну конечно: Какаши, тот самый, который любит глупые шутки, который делал все возможное, чтоб меня защитить, просто вот так взял и убил свою подругу? За этим наверняка кроется какая-то тяжелая история. Из-за выпитого алкоголя голова горячеет, тело расслабляется, а проблемы вдруг уже не кажутся такими существенными. Что мне стоит, в конце концов, просто взять и нормально все обсудить? Вчера вечером я психанула лишь из-за навалившейся на меня череды событий. А эти события разве навалились только на тебя? Какаши сказал, что очень за тебя перепугался. А буквально за несколько минут до этого вел разговоры о возможности начала новой войны. И что ты после этого сделала? Устроила сцену и убежала в ночь. А его взгляд снова омертвел. Мне резко становится неуютно, и я чувствую себя эгоисткой. Из-за своих несдержанных эмоций, даже не выяснив ничего, вполне возможно, доставила Какаши еще одно нервное потрясение на счету. И, кстати, не ему одному. - Киба, - решаюсь я, потому что дальше это в себе держать нет смысла. – Прости меня, пожалуйста, что сказала это вчера. – Набираю полные легкие воздуха, готовлюсь сжечь все мосты. Выпаливаю слова одним махом. - Вы не чудовища. Ну вот, ты произнесла это вслух. Наверное, теперь придется привыкать к этому. Люди, которых ты презирала всю жизнь, сделали за пару недель больше хорошего, чем родной отец за двадцать с лишним лет. Киба забирает у меня рюмку, наполняет сначала ее, потом свою, отдает назад, и говорит, поднимая руку с саке: - Выпьем за то, что шиноби – не чудовища. И я пью за это. Хвала небесам, в этот раз мы умудряемся не надраться в хлам и вовремя останавливаемся. Сидим на кровати и режемся в карты. Игра достаточно сложная, так что я постоянно проигрываю, из-за чего слышу регулярные подколки в свою сторону. Как же в это сложно поверить. Еще вчера я была готова уничтожить всех представителей мира шиноби или умереть самой, лишь бы больше никогда их не видеть. И вот, всего один разговор, приведший к небольшому нервному срыву, заставил меня так радикально пересмотреть взгляды на жизнь. - Комбинация, «Двойная триада», - самодовольно заключает Киба, выкладывая карты на синем одеяле. Ох, сколько раз я выиграла? Один? - Поздравляю, - показываю ему язык. Тот лишь ухмыляется. День уже клонится к закату, и я постепенно осознаю, что дальше тянуть время не получится. Я должна вернуться к нему и поговорить. Но страшно – до жути. Черт, у меня же даже нет обуви! Так и сижу в изрядно испачкавшихся футболке и штанах Какаши, которые, наверное, уже пропитались собачьим запахом. - Слушай, - выдыхаю, откладывая карты. – Думаю, мне надо пойти к нему. Киба всплескивает руками, чуть не рассыпая все на пол: - Ну наконец-то! Я думал, ты у меня так и пропишешься. - Да иди ты! – Пихаю его в плечо, и он заливисто смеется, отчего в груди теплеет. С ним всегда так – весело и спокойно. Точно подарю ему чесалку для собак, пусть порадуется. - Ну, - заключает шиноби, вставая с кровати. – Раз уж ты у нас бедная и босая, придется тебя подвезти. Скоро седло для Акамару понадобится покупать. Ну вот почему, - возмущаюсь я про себя, - почему шутки Кибы такие безобидные, смешные, веселые, а я все равно думаю только об этом чокнутом садисте с тяжелым прошлым? И когда мы подъезжаем, ну точнее, я подъезжаю верхом, а Киба подходит, к дому этого самого садиста, вдруг очень хочется передумать. Попросить собачника проводить меня до квартиры, в которой я уже будто сто лет не была, и я знаю, что он согласится. Но мне приходится взять себя в руки и в который раз сказать себе быть храброй. Храброй, как Киба, и храброй, как Какаши. Мы тепло обнимаемся на прощание, и я жалею, что не могу остаться у Кибы еще на ночь. Опять приходится решать эти взрослые проблемы. Со смерти родителей никак не могу к этому привыкнуть. Кажется, что волны паники расходятся прямо от сердца по всему телу, когда я пытаюсь заставить себя постучать в дверь. Стою, чувствуя босыми ногами дерево ступенек. Ну, давай. Ничего не случится. Ты поднимешь руку и несколько раз ударишь костяшками пальцев по двери. Ничего сложного. Вдыхаю. Выдыхаю. Глубоко, на всю ширину легких. Повторяю это упражнение несколько раз. Зажмуриваюсь, и, скрепя сердце, стучусь. Дверь распахивается почти мгновенно. Что, стоял у порога и ждал? При виде Какаши ощущаю неконтролируемое желание обнять его, прижать к себе и успокоить. Глаза невидящим взглядом смотрят на меня, под ними – темные круги, мешки. Обессиленно держится за косяк двери. А маску ты при всем при этом надеть не забыл, - думается мне абсолютно не к месту. Ниндзя, наконец, осознает, кто перед ним стоит, и тут же выпрямляется. Делает скучающее лицо. - Рэн? Ну надо же, он еще умудряется так железно контролировать свои эмоции! Я же вижу, что ты всю ночь не спал, можешь не притворяться айсбергом. Делаю шаг ближе. - Позволишь войти? – Смело говорю я, и он отходит в сторону, пропуская внутрь. Одет в то же, что и вчера. Молчит, старается сохранять непринужденный вид. Эх, мне бы такую способность. Прохожу на кухню, сажусь за стол. Неприятно, что ноги, как и его одежда, надетая на мне, опять грязные от валяния по земле, но снова попроситься в душ не хватает духу. Да и это было бы глупо. Он проходит следом, садится напротив. Сцепляет длинные пальцы бледных рук, смело смотрит мне в глаза. И что теперь делать? С Какаши этот вопрос в последнее время возникает все чаще и чаще. - Прости, что я вчера убежала. Я испугалась. Он кивает, не отрывая серьезного взгляда. Блин, это же вроде ты виноват, что ничего не сказал, а неловко мне. А хотя, в сущности, что он должен был сказать? «Привет, Рин, ой, то есть, Рэн, ты очень похожа на мою мертвую одноклассницу, не против пообщаться?» Хочу сложить руки на груди, но упорно прижимаю локти к столу, чтоб не принимать закрытую позу. Мой собеседник и без того не расположен разговаривать. - Какаши, объясни мне, пожалуйста, эту ситуацию. – Произношу я, пытаясь скопировать его спокойную манеру речи. Хорошо, молодец. Никаких лишних эмоций, старайся быть с ним на одной волне. Явно видно, что ему не очень приятна эта тема. Ничего, вот так, по крупицам, мы со всем разберемся. Мой любимый – любимый, даже так? – шиноби вздыхает, трет усталые глаза. Потом снова смотрит прямо, не моргая. Я терпеливо жду, когда он соберется с мыслями. - Нам было тринадцать, как и твоей сестре. – Начинает он ровным голосом, как будто говорит о чем-то несущественном. Слегка вздрагиваю от того, что он вставил сюда факт про Юми. – Была война, и Рин сделали… - на секунду сдвигает брови, но быстро находит нужное слово, - оружием против Конохи. Она должна была разрушить деревню, как только войдет в ее окрестности. И тогда она подставилась под мою атаку. А я пообещал нашему другу ее защищать. – И он замолкает. Вот так, коротко и лаконично, как всегда. Наверное, это мне в нем и нравится - всегда знает, что сказать. Ничего в его взгляде или тоне не меняется, но я заглядываю глубже, внутрь его глаз, даже внутрь шарингана, который когда-то так пугал, и, кажется, вижу те страдания, которые он пережил, и которые до сих пор пытается скрывать. Да уж. «Я убил ее» и «Она пожертвовала собой на благо деревни, подставившись под удар» - это немного разные вещи. А друг, который взял с него обещание, видимо, тот мальчик из клана Учиха. Неужели ты до сих пор винишь во всем себя? Он больше ничего не говорит, внимательно наблюдая за моей реакцией. Не скажу, что я сильно удивлена. На войне происходят и не такие вещи. Чувствую скорее облегчение от того, что мои выводы все же оказались ошибочны. Тянусь, и, превозмогая страх, беру его за руку. Он вздрагивает, но не убирает ее. - Ты чувствуешь вину за это? До сих пор? – Спрашиваю тихо. Пытаюсь представить себе, что пережил этот человек, но боюсь это представлять, а тем более ставить себя на его место. Какаши качает головой, смотрит на наши сцепленные руки. - Я давно смирился. Пока не увидел тебя. Вот же черт. Нельзя одной фразой просто взваливать такую огромную ответственность на мои плечи. Теперь мне ничего не остается, кроме как чувствовать себя виноватой в том, что я одним своим существованием заставляю его заново переживать кошмар из детства. Крепче сжимаю руку, большим пальцем глажу его пальцы, тонкие, теплые. - Меня ты спас. Отнес домой, зашил рюкзак, выслушал мои рыдания. – Я заглядываю ему в лицо, но он по-прежнему задумчиво смотрит на наши руки. – А еще накормил вкусным супом. Но слегка пересолил, - добавляю с улыбкой, и он поднимает на меня полуприкрытые глаза. Вновь качает головой, вздыхает. Откидывает голову и глядит в потолок. Мы молча сидим в серой кухне, пока он варится в котле из эмоций, сохраняя скучающий вид. Но меня этим уже не обмануть. - Рэн, - Какаши, кажется, сейчас свалится прямо на стол от усталости. Бедный, бедный мой ниндзя. – Я думаю, что это неправильно. Да. Прикрываю веки. И я тоже так думаю. Нашла себе мужчину, холодного, закрытого, как отец, и теперь пытаюсь уцепить хоть крохи его внимания. А этот мужчина сам пытается компенсировать детскую травму этой своей непомерной заботой. Это странно, неправильно, это потакание своим же собственным демонам. Но какая разница… - …если нам обоим от этого легче? Он не отвечает, по-прежнему уставившись в потолок. Мне жаль тебя. Жаль нас обоих. Мы оба этого не заслужили. Но мы же и можем помочь друг другу. Слегка подаюсь вперед, пытаясь все же привлечь его внимание. - Эй, послушай. – Говорю, вкладывая в тон как можно больше убеждения. Он смотрит на меня правым глазом, закрыв левый. Наверное, неудобно постоянно использовать эту штуку. – Я здесь, и никуда от тебя не денусь. И рыба… Замираю. Быстро бросаю взгляд на вечерние сумерки за окном. Уже почти девять. Какаши хмурится, наконец опуская голову. - Что? А то, хороший мой, что я, судя по всему, лишилась единственной работы. Как я только могла забыть? Все, теперь точно конец, я пропала. Резко накатывает паника. - Теучи! – Вскакиваю на ноги, не замечая, как отпустила его руку, подлетаю к двери. Прямо перед ней останавливаюсь в нерешительности. Смотрю на свои голые ступни. Оборачиваюсь. Что, даже не остановишь? Какаши по-прежнему сидит за столом, подперев рукой голову, без интереса глядит на мои скачки туда-сюда. - Угомонись, Рэн. – Говорит спокойно, как будто я его уже основательно достала своими выходками. – Я уже был у него сегодня. Ну конечно. Сегодня же четверг. А он наверняка хотел удостовериться, что со мной все хорошо, после того как я не принесла ему заказ. А может, он и не заказывал вовсе. - И что? Он злится? Меня уволят? Черт, ну только не это! После всего еще не хватало потерять единственный, и без того крошечный, заработок. Какаши усмехается, качает головой, тоже встает. - Не волнуйся. Я, если ты не против, приму душ. Твоя одежда в спальне в шкафу, но можешь взять то, что нравится. То, что нравится, значит? Мне бы понравилось, если бы ты прояснил, что между нами происходит. Смущаюсь и смотрю в пол, чтобы не выдавать этого. Человек устал, Рэн, не спал всю ночь, рассказал тебе о своем трагичном прошлом, а ты хочешь выяснить отношения. Наверное, нужно хоть немного времени, чтоб мы оба это переварили. Он уходит в ванную, и через минуту оттуда слышен плеск воды. Моешься тоже в маске? Борясь с желанием пойти и подглядеть, быстро иду в спальню. Стараюсь не думать о том, что прямо сейчас, за стеной, стоит он, мокрый и голый. И как, при всем происходящем вокруг, такие мысли вообще умудряются лезть в голову? Специально не смотрю на подоконник, на котором по-прежнему стоит злополучная фотография, открываю шкаф. Мои вещи аккуратно сложены на отдельной полке, выстираны и выглажены. Нет, ну он вправду сумасшедший. Подумав, я откладываю их в сторону и беру белую футболку, которая так приятно пахнет ее хозяином. Удивляюсь, что у него в гардеробе вообще есть белые вещи: сам-то постоянно расхаживает в темных тонах, наверное, чтоб добавить своему образу еще больше загадочности. Переодеваюсь и поворачиваюсь к письменному столу. Над ним на полке расставлены разноцветные книги, и я все же не удерживаю свое любопытство и беру одну. Оранжевая, на обложке забавный рисунок. «Ича Ича Рай». Ну что ж, он был прав, название мне ни о чем не говорит. Открываю на середине, пробегаю строчки глазами. «Ты хочешь это сделать, или нет? Понимаешь же, что не отвертишься. В прошлый раз, как я помню, все прошло довольно гладко…» Интересно, о чем идет речь. Хмурюсь, скачу взглядом по странице, пытаясь уловить двусмысленное содержание, и вдруг слышу, как открывается дверь в ванную, торопливо ставлю книгу на место. Надеюсь, он не выйдет в полотенце, потому что тогда еще одна Рин отправится на тот свет вслед за первой. Так, стоп! Что значит «еще одна Рин»? Ты же не собираешься притворяться другим человеком только для того, чтобы его порадовать? Это ненормально. Тебя зовут Рэн, и ты – не она. Запомни, а то совсем свихнешься. Какаши заходит в комнату – хвала небесам, одетый – и быстро оглядывает мой домашний прикид. Никак не комментируя то, что я снова надела его вещи, говорит: - Доставка, как тебе известно, сегодня не работала, так что на ужин только рис. – Замечает спокойно, как будто речь не о моем разгильдяйстве. А ведь мог бы это и не упоминать. – Рэн, пожалуйста, тоже ополоснись. От тебя пахнет собачьей шерстью. Конечно, как же без комплиментов. Понятно, что от меня воняет псиной, я же весь день провела с Кибой, а потом еще покаталась на Акамару. С его-то обонянием это сложно не заметить. Точно! – вдруг щелкает в голове, - вот почему Паккун меня не нашел. Видимо, собачий запах моих друзей напрочь перебил мой собственный. Что ж, неплохо я потрепала нервы своему объекту воздыхания – убежала ночью в истерике и пропала бесследно. - Может, тебе лучше вздремнуть? – Спрашиваю осторожно. Я и так доставила ему массу хлопот, а теперь он, не спавший всю ночь, еще и ужин для меня готовить собирается. Но Какаши уже разворачивается к выходу, даже не дослушав, как всегда, пример настоящей вежливости. - Все хорошо, - говорит из-за спины. – Прими душ, прошу тебя. Просит он. А мне просить нельзя? Я, может, не хочу, чтоб со мной носились, как с маленьким ребенком. Себе самой-то не ври. Со смерти родителей только и мечтаешь, чтоб кто-то подтирал за тобой слюни. Хмурюсь и, отгоняя сложные мысли, иду в ванную. Воздух там все еще теплый и влажный, стоит густой аромат моего уже любимого мыла. Наслаждаясь им, стираю события прошлой ночи, радуюсь, что наконец-то могу помыть ноги. Когда я выхожу, Какаши расставляет на столе посуду с едой. Я подхожу ближе и заглядываю в тарелку. - Ты же сказал, что на ужин только рис? – Недоверчиво спрашиваю, глядя на приготовленное им блюдо. А я-то думала, что он просто его сварит. - Ну да, это по-твоему не рис? – Безразлично говорит шиноби, усаживаясь за стол. По-моему, это шедевр кулинарного искусства. Когда он только успел это приготовить? Я мылась-то от силы минут десять. - Ну… - Я тоже сажусь, придвигая стул. – Знаешь, только рис – это немного другое. Что тут вообще за ингредиенты? И смотрю на него пристально, следя за каждым движением, жду, когда он наконец снимет маску. Теперь-то точно не отвертишься! Какаши, как будто этого не замечая, спокойно перечисляет: - Рис, шампиньоны, тофу, масло, зеленый лук, соевый соус, кунжут и маринованные овощи. Хочешь взять рецепт? Пораженно качаю головой и с круглыми глазами беру вилку. Да уж, видимо в его понимании отсутствие продуктов – это отсутствие рыбы. Пробую немного риса, прикрываю глаза от удовольствия, с наслаждением пережевываю. - Очень вкусно! Ты… - Я обрываюсь на полуслове, потому что вижу, что он тоже жует. Жует. В маске. Каким образом он это провернул? Она что, волшебная? Какаши смотрит на меня, ожидая продолжения, а я совсем потеряла мысль. В голове теперь только различные способы того, как можно есть, будучи в такой плотной маске, да притом с такой скоростью. Пол тарелки уже умял! И ни один из способов не кажется хоть сколько-нибудь логичным. - …молодец. – Наконец заканчиваю я, и он кивает. - Спасибо. Уже с некоторой опаской я зацепляю вилкой еще риса, и всего на секунду – клянусь, всего на секунду! – отрываю от него взгляд, а когда смотрю снова, то он, верьте или нет, снова жует. - Да как ты это делаешь?! – Не удержавшись, восклицаю я, и всплескиваю руками, чуть не свернув тарелку. Какаши вскидывает брови: - Что делаю? - Такие вкусные блюда. – Язвлю, но он не понимает моего сарказма. Или делает вид, что не понимает. - Ну, сначала варишь рис, потом добавляешь в вок масло… Я закатываю глаза и не слушаю. Ужас, и с кем я только связалась? С хмурым видом доедаю, уже не пытаясь углядеть, как он умудряется есть с маской на лице. Как будто сами небеса этого не хотят. По завершении трапезы, Какаши молча собирает тарелки и относит их в раковину, сразу моет, протирает, и расставляет по местам. Да уж, поучиться бы его опрятности. Потом вытирает руки, и поворачивается ко мне. - Сегодня не убежишь? Эх, мне кажется, что даже если бы хотела, то не смогла бы. Вездесущие псы настигнут меня повсюду. И теперь, судя по всему, дом Кибы Какаши проверит первым делом. Я закусываю губу и качаю головой. Неплохо было бы, если б ты объяснил, зачем я вообще тебе тут понадобилась. - Хорошо. – Говорит он с удовлетворением. – Тогда пора спать. Вот уж точно – нашла себе нового родителя. А рюкзак в школу мне собрать не скажешь? Потом до меня доходит смысл его слов. Пора спать, а каким образом? В одной кровати? Неуверенно встаю из-за стола и смотрю за изменениями во взгляде единственного открытого глаза. Ничего не выражает, как всегда. - А ты… - Решаюсь, и чувствую себя влюбленной девочкой-подростком. – Ты где будешь спать? - Я буду рядом. – Просто отвечает он, ничего не прояснив. Рядом – это, конечно, здорово, но насколько рядом? Поджимаю губы, и иду за ним в спальню. Так, ну и как прикажешь себя вести? Раздеться и затащить на кровать? Ха, посмотрела бы я на его реакцию. Чего он вообще добивается? Удивительный человек - всегда знает, что сказать, но, тем не менее, ничего не говорит. Неловко забираюсь под одеяло, не снимая одежды, решив все-таки не смущать нашего шиноби, которого Киба окрестил недотрогой. Какаши сначала подходит к полке с книгами, несколько секунд выбирает, потом берет одну, и усаживается у меня в ногах. Неужели собрался всю ночь просидеть вот так? Он вообще спит? А спрашивать бесполезно. - Почитай мне перед сном, пожалуйста. – Тихо прошу я, поудобнее устраиваясь на подушке. Он, как всегда не отрываясь от страниц, спокойно замечает: - Не думаю, что это поможет тебе заснуть. Замечательно. Раз уж решил взять на себя роль заботливой мамы, то хоть исполни в лучшем виде. - Ну… - зеваю, - тогда расскажи что-нибудь про чакру. Это здорово усыпляет. Он усмехается. Не поднимая взгляда, начинает монотонно: - Чакра каждого человека имеет свою природу. Природное преобразование является одним из двух необходимых компонентов для создания или модификации техники и имеет пять элементов: огонь, ветер, молния, земля и вода. Огонь силен против ветра, но слаб против воды. Ветер силен… Его голос постепенно исчезает, становится все дальше и дальше, а голова кажется все тяжелей и тяжелей. Я иду по лесу, нервно оглядываясь по сторонам. Не покидает ощущение подстерегающей из-за каждого дерева опасности. Тороплюсь домой: мне очень надо поговорить с отцом. Я не могу вспомнить, о чем, но этот разговор кажется безумно важным. Наверное, мама уже приготовила рыбу с тимьяном и базиликом на обед. Вдруг, земля сотрясается от чудовищного грохота, такого, что закладывает уши и жмет в груди. Понимаю, что звук донесся со стороны деревни и несусь на всех парах к опушке. Рукам и ногам горячо, паника нарастает, дыхание сбивается. Человек в маске возникает передо мной так внезапно, что я едва успеваю остановиться. Хмурит светлые брови, зловеще смотрит на меня глазами разного цвета. Достает кинжал и виртуозно крутит его в пальцах. В одно мгновение оказывается рядом, и вонзает его в мое горло. Я задыхаюсь, и, словно стоя неподалеку, вижу, как рубиновая блестящая кровь заливает все вокруг, и как страх из моих зеленых глаз постепенно исчезает, оставляя на своем месте слепую пустоту. Я резко просыпаюсь, подскакиваю на постели, испуганно смотрю по сторонам. Дышу глубоко и часто, сердце колотится, спина вспотела. В голове по-прежнему стоит Какаши, вонзающий нож в мое горло, его безжалостный взгляд и решительные движения. Но нет, он не хотел меня убивать, и Рин убивать не хотел. Он только защищает. Комната залита мягким полумраком, настольной лампы едва хватает для освещения. Ниндзя по-прежнему сидит напротив, сложив ноги, сонно глядит на меня одним глазом. Кажется, тоже дремал. Я пристально рассматриваю его расслабленную фигуру, боясь найти на ней капли крови, боясь увидеть в руке кинжал. Но нет, это все тот же Какаши, только сонный. - Кошмар приснился? – Спрашивает он тихо, устало потирая переносицу. Я киваю, до сих пор пытаясь выгнать неприятную картинку из головы. Вот он, перед тобой, домашний и безобидный, сидит на страже твоей безопасности. Борюсь с постепенно нарастающей паникой, чувствую, что руки снова начинают слегка трястись. Похоже, моим нервам требуется длительный курс лечения. - А можно… - Начинаю я нерешительно, не уверенная, что эта повторная просьба прозвучит уместно. – Ты можешь меня обнять, пожалуйста? Бесит, что в последнее время мне постоянно нужна чья-то помощь, чья-то поддержка. Справлялась же больше двух лет одна, нашла работу, квартиру, пережила множество невзгод, и вот, до чего докатилась: начинается истерика, если кто-нибудь не обнимет и не скажет, что все хорошо. Какаши смотрит на меня секунду, как будто изучая, потом легко подползает ближе, облокачивается на спинку кровати, осторожно приобнимает за плечи. - Так? – Спрашивает неуверенно, словно выполняет какое-то очень сложное и необычное действие. Вместо ответа я тоже обнимаю его, обвиваю руками крепкую талию, кладу голову на грудь, прикрываю глаза. Сразу становится спокойно и хорошо, когда я чувствую, что он рядом, под боком, охраняет мой сон и никому не даст в обиду. В этом я не сомневаюсь. Когда-то давным-давно, когда я была совсем маленькой, я прибегала к маме ночью, если снились кошмары. Она обнимала меня почти также, только, конечно, гораздо теплее, ласковей, и гладила мои волосы, плечи и руки, как будто прогоняла все невзгоды, и я повторяла ее движения, стараясь проделать то же самое с ней. Как будто мы были вдвоем против всего мира. Неосознанно, как в бреду, я медленно провожу рукой по его плечу, предплечью, кисти, и также медленно возвращаюсь назад. Чувствую, как под моими пальцами по его коже бегут мурашки, но он не шевелится, ничего не говорит. Не верю, что это происходит взаправду, не верю, что сижу сейчас в обнимку с человеком, мысли о котором не покидали меня уже многие месяцы. Не хочу думать ни о чем. Продолжаю ласково гладить его по руке, ощущаю подушечками пальцев короткие выпуклости рубцов на коже. Наверное, у него полно боевых шрамов. Совсем ненамного забираюсь под короткий рукав футболки, чтобы найти татуировку, он вздрагивает. И вдруг я чувствую его теплое прикосновение на своем собственном плече. Какаши двигается очень осторожно, как будто даже с опаской, легко, почти невесомо проводит самыми кончиками пальцев по моей коже, и это вызывает такой неожиданный шквал удовольствия, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не застонать, и не испугать его еще сильнее. Сжимаю зубы, стараюсь дышать ровно, пока он гладит мое плечо, каждым прикосновением заставляя кожу гореть. Что сейчас вообще происходит? Плевать. Мы сидим так, в тишине, осторожно, невинно лаская друг друга, несколько минут, или несколько десятилетий. Я приподнимаюсь, прижимаюсь носом к его изящной шее, как когда-то очень-очень давно. Глажу его плечи, грудь, обвожу большим пальцем ухо. Касался его кто-нибудь так? А он так касался кого-нибудь? И значат ли для него что-нибудь эти прикосновения? Напряжение в воздухе такое, что его впору резать ножом. Сердце гулко отдается в ушах, и я хочу закусить зубами ткань его футболки, хочу грубо тянуть его пепельные волосы, царапать ногтями кожу, но все равно сижу, замерев, вдыхая пряный головокружительный аромат, и удерживаюсь, чтобы не начать творить глупости. Выдержки осталось совсем немного. - Какаши, - начинаю я, и голос предательски хрипит. Его прикосновения безумно отвлекают от любой мыслительной работы. – А у тебя были девушки? Сначала он молчит, продолжая легко водить пальцами по моей коже, заставляя щуриться от удовольствия. Что же ты со мной делаешь? - Странный вопрос. – Скучающе отвечает он, не прерывая задумчивых движений. Вопрос не менее странный, чем ответ на него. Меня бесит его ровная интонация, бесит, что он опять остается таким спокойным. Неужели он не чувствует этого электричества? Неужели это я себе придумала? Поднимаю голову, смотрю на него прямо, и все раздражение мигом пропадает. Какаши глядит с вопросом, но я не обращаю внимания. Смотрю и понимаю, что он довел меня окончательно. Своими серебряными волосами, своей подтянутой фигурой, своим красивым тихим голосом, заботой, отстраненностью, подшучиваниями, высоким ростом, длинными пальцами, умением готовить и своим, черт возьми, существованием. Все, ты меня достал. Сам виноват. Протягиваю руку, зарываюсь в пепельные волосы. Они оказались такими же нежными и мягкими, как я себе представляла. Какаши смотрит озадаченно, как маленький ребенок, и это выглядит забавно. Не понимает, что я делаю. А я и сама не до конца понимаю. Я опускаю кисть ниже, большим и указательным пальцами осторожно зацепляю краешек маски. Ниндзя похож на олененка, загнанного в ловушку злобными хищниками, но он не пытается меня остановить. Просто в оцепенении следит за моими действиями. Ощущение такое, словно я обезвреживаю бомбу. Медленно, очень медленно, как будто боюсь, что Какаши сорвется с места и убежит, я тяну маску вниз. Кажется, что в целом мире сейчас существуем только я и эта маска, все внимание полностью сфокусировано на ней, и я даже боюсь дышать. Вот взору открывается переносица, а еще через секунду я вижу, что нос у него с небольшой горбинкой. Тяну ткань ниже, жадно пожираю глазами каждый новый сантиметр, показываются высокие скулы, затем тонкие губы, и шиноби быстро и нервно облизывает их, отчего мне приходится сглотнуть. На подбородке, с левой стороны, маленькая родинка, и это последнее, что бросается взгляду, прежде чем я снимаю маску до конца. Теперь понятно, зачем он ее носил. Одной только этой родинкой Какаши может свести с ума половину Конохи, не поведя при этом и бровью. Меня вот уже свел. Эта маленькая деталь вызывает такую необъяснимую эйфорию, что я не удерживаюсь, наклоняюсь ближе, и касаюсь ее губами. - Рэн… - Выдыхает Какаши почти испуганно. – Что ты делаешь? Я не слышу. Горячее дыхание обжигает мою щеку, голова абсолютно идет кругом, сознание отключается, и я отчаянно прижимаюсь к его губам, нагретым под маской. Он замирает, мы замираем, как будто превратившись в мраморные статуи. Сидим, не шелохнувшись, и я зажмуриваюсь, надеясь продлить этот момент как можно дольше. Мне уже не важно, что будет дальше, что я все испортила, запутала, что это неправильно, что теперь не знаю, как буду смотреть ему в глаза. И он отвечает на поцелуй. Несмело, неумело, Какаши подается вперед, приоткрывает рот, и под закрытыми веками рассыпаются цветные искры. Сейчас меня уже ничего не заботит. Даже если мой отец вдруг собственной персоной появится на пороге, я не обращу на это внимания. Мы начинаем медленно, осторожно. Кровь бушует в голове, лицо горит, а от ощущения его такого близкого дыхания низ живота сладко тянет. Я высовываю кончик языка, облизываю его нижнюю губу, и он вздрагивает. Как будто не по моей воле, рука сама проникает под его футболку, чувствую горячую кожу, и Какаши тут же отстраняется, хрипло бормочет: - Нет, нет, не надо… Нет, заткнись, раньше надо было думать, сейчас уже ничего не исправишь. Хватаю его затылок, притягиваю назад к себе, и он поддается. Напряжение, висевшее в воздухе, взрывается так ощутимо, что я почти слышу этот оглушающий грохот, пробирающий до мозга костей. Мы влажно целуемся, и я забираюсь к нему на колени, прижимаюсь всем телом как можно ближе, стаскиваю надоедливую маску, покрываю поцелуями шею, и он тихо стонет, от чего крышу срывает еще больше. Двигаюсь неосознанно, будто повинуюсь инстинктам, все, что замечаю – его теплые ладони, которые он боится снять с моих плеч. Беру одну его руку, кладу себе на грудь, и Какаши втягивает ртом воздух, бегает взглядом по моему лицу, как будто просит совета, хмурится и осторожно сжимает ее. Я закидываю голову назад от удовольствия, и он понимает, что все делает правильно, добавляет вторую, легко целует меня в шею, так, словно я могу рассыпаться в любой момент. Мне и этого достаточно, мозги кипят, а одежда начинает ощутимо раздражать. Если я сейчас не остановлюсь, если ты меня сейчас не остановишь, то нормальному миру придет конец навсегда. Конечно, Какаши меня не останавливает. По-прежнему что-то неслышно бормочет себе под нос, но продолжает целовать меня, продолжает ласкать мое тело, и я вижу, что он хочет того же. Тяну его футболку вверх, а он все повторяет: - Нет, нет, нет… - но покорно поднимает руки, позволяет мне снять ее. Я не могу удержаться, чтобы не замереть на мгновение, и не полюбоваться его точеными плечами. Торс пересекает огромный темный шрам в форме креста, и при виде его мне хочется ахнуть, закрыть лицо ладонями, заплакать, но я наклоняюсь и целую, глажу, шепчу на ухо: - Бедный, бедный… - и сама не знаю, что говорю. Но он понимает, и обхватывает меня руками, прижимает крепче к себе, и мне кажется, что он дрожит, не знаю, может, мы оба дрожим. И первый раз Какаши тянется ко мне сам, находит мои губы своими, и его поцелуй такой очаровательно-неумелый, что я улыбаюсь. Легко закусываю его нижнюю губу, он тихо ахает мне в рот, аккуратно проделывает то же самое с моей, облизывает, будто пробуя на вкус. Я целую его щеку, шею, ключицу, плечо, глажу твердый живот, медленно опускаюсь ниже, и он напрягается. Где-то далеко-далеко, самый краешек сознания, еще не заволоченный мутным туманом, кричит, вопит, умоляет остановиться. Пожалуйста, останови меня сейчас, потому что утром мы не будем знать, что со всем этим делать. Я чувствую его, обхватываю ладонью, он твердый, возбужденный, но Какаши не останавливает, нет, он охает, трясет головой, но подается тазом навстречу, и мне так жарко, что я готова задохнуться. Двигаю рукой, распаляю его еще сильнее, наклоняюсь, обвожу языком кубики пресса, и он сжимает простыни, и стонет, громко и пошло, и невозможно поверить, что это действительно его голос. Дрожу от возбуждения, уже не могу держаться, стягиваю с него штаны, и он уже не отнекивается, беспрекословно, даже с рвением, подчиняется. Наверное, тоже больше не может это терпеть. И вот он, передо мной, такой невероятный в своей наготе, весь покрытый устрашающими шрамами. Взгляд затуманен, да и у меня сейчас наверняка такой же. Я также быстро срываю с себя остатки одежды, швыряю их на пол, и мы бросаемся друг к другу, прижимаемся горячими телами, и я грубо впиваюсь ногтями в его спину, тяну серебряные волосы, как давно мечтала, пока он покрывает мою кожу нежными, почти невесомыми поцелуями. Какаши касается губами моей груди так, словно целует руку королевы, словно готов носить меня на руках до конца жизни, и от переполняющих эмоций у меня на глазах снова выступают слезы, но я не хочу его расстраивать, запрещаю себе плакать, кусаю его плечо, облизываю татуировку. Он ласково гладит мою голову, плечи, спину, и от этой нежности я почему-то хочу царапать и кусать еще больше, такой контраст заводит, переворачивает мир с ног на голову, но я стараюсь все же не причинять слишком много боли, хотя ему, похоже, она нравится. Все равно в таком положении мы долго не усидим. Напряжение, копившееся в нас столько дней, уже почти достигло наивысшей точки, и я понимаю, что нам обоим это нужно. Почти мучительно отрываюсь от его влажных губ, и Какаши тихо мычит, тянется вперед, пытается вернуть, но я сосредоточена на другом. Приподнимаюсь, беру его в руку, направляю и медленно опускаюсь, чувствую, как он входит в меня, и от громкого стона Какаши едва не теряю сознание. У меня очень давно не было мужчин, поэтому мне немного больно, и несколько секунд мы сидим, не шевелясь, и оба привыкаем к этим ощущениям, пропуская их через себя. Тяжело дышим, и я смотрю на него, и снова целую родинку на подбородке, которую уже успела полюбить за это короткое время. Какаши ловит мои губы, возвращает их себе, и мы, наконец, выходим из оцепенения, начинаем двигаться. Он продолжает стонать, как мальчишка, но помогает мне, придерживает своими сильными руками, пока я добавляю ему царапин на спине и плечах. А дальше – ничего, только его теплые пальцы, хриплые вздохи, шрамы и рубцы на коже, влажные губы, горячий язык, мягкие волосы, все сливается в одно. И вот, обессиленные, мы тихо лежим на развороченной кровати, пропитанной нашими запахами. Какаши заснул быстро, но даже во сне он прижимает меня к своему боку так крепко, что едва не хрустят ребра. Я не против. Рассеянно обвожу пальцем шрамы на его груди, и его глубокое дыхание и размеренный стук сердца постепенно убаюкивают. Кажется, впервые за очень долгое время, я абсолютно, неподдельно счастлива.