Шрам, родинка и фотография

Что-то мягкое касается моего плеча. Я улыбаюсь сквозь сон, потягиваюсь, наслаждаясь сладкой негой. Протягиваю руку, хочу обнять, но нащупываю лишь пустоту. Недоуменно открываю глаза. - Долго еще дрыхнуть будешь? – Доносится грубый голос как будто из ниоткуда. Знакомый голос. Хмурюсь, моргаю, сажусь на кровати. Осматриваю комнату – никого. А потом… - Ты! – Я взвизгиваю, подскакиваю и молниеносно притягиваю одеяло к голой груди. Какаши, понабрал себе собак-извращенцев…Паккун сидит рядом, недовольно хмурит морщинистую мордочку, и смотрит, однако, прямо мне в лицо. Ну да, чего это я, он же просто пес, хоть и говорящий. - Опять орешь, - хмуро изрекает он и качает головой, сотрясая в воздухе длинными ушами. – Мне велено тебя разбудить. Нечего визжать каждый раз. Велено разбудить, как интересно. Снова чувствую укол совести за свои неконтролируемые голосовые связки, но тут же оправдываюсь сама перед собой. Нервы нынче ни к черту. - А Какаши где? Он сам не мог меня разбудить? Немного обидно, что после случившегося этой ночью меня будит не красивый ниндзя нежным утренним поцелуем, а его ушастый прихвостень грубыми тычками в плечо. Паккун складывает лапки на груди, вываливая шерстяное пузо, и с презрением оглядывает меня. Надо думать, манерам учился у хозяина. - Он на работе. И тебе бы тоже не помешало. А, ну да. Работа. Когда я вообще последний раз была у Теучи? Лет сто назад? Вздыхаю, киваю, и мысленно благодарю Какаши, что опять обо всем позаботился и распорядился вовремя поднять меня с кровати. - Хорошо, спасибо. Паккун, ты не мог бы…ну, удалиться? Мне нужно переодеться. Песик закатывает глаза – кстати, очень напоминая меня – и мгновенно исчезает. Уж не знаю, подглядывает ли, но решаю об этом не думать. Когда поднимаюсь с кровати, замечаю маленькие капельки крови в месте, где лежал на спине Какаши. Ужас какой, это что, из-за меня? В следующий раз надо себя контролировать. Если этот следующий раз, конечно, наступит. В шкафу нахожу свои чистые вещи, быстро одеваюсь. Хочу пойти в ванную умыться, но останавливаюсь на выходе из комнаты в нерешительности. Нет, Рэн, тебе это не нужно, только сильнее попортишь нервы. Просто умойся, топай в «Ичираку», и забудь об этом. Но об этом не забыть. Разворачиваюсь, медленно подхожу к подоконнику. Вот она, эта фотография, отбрасывает косую тень в утреннем свете. Мнусь пару секунд, беру ее в руки. Мое собственное лицо смотрит на меня смеющимися зелеными глазами, и снова становится жутковато. Сжимаю рамку в пальцах, уверенным шагом иду в ванную, и встаю перед зеркалом. Подношу фото к лицу и сравниваю нас, рассматриваю каждую деталь. Ну вот, у меня нос чуть крупнее, и родинка на щеке, а у нее нет. Улыбаюсь, копирую позу моей мертвой копии. Черт, похожи. Смотрю на себя, на нее, снова на себя. Постепенно грань между нами стирается и становится сложно понять, на фото обращен мой взор или в зеркало. - Рин. – Произношу тихо, глядя на свое отражение. Глаза у него испуганные, наверное, такие и были, когда она умирала. – Как будто живая… - Бормочу под нос, и вздрагиваю в ужасе. Быстро кладу рамку на раковину фотографией вниз, ополаскиваю лицо ледяной водой. Действительно, плохая была идея. Если даже у меня голова кругом идет, то что испытывает Какаши? Каждый раз, глядя на меня, он видит девочку, которую убил. А этой ночью… Нет. Хмурюсь, трясу головой. Я – Рэн, она – Рин. Я – живая, она – мертва. Он не может воспринимать меня как абсолютно другого человека, это уже дикость какая-то. И мне самой надо бы за собой следить. Больше никаких выступлений перед зеркалом, а то окончательно сойду с ума. На пороге уже лежит мой рюкзак, видимо, оставленный предусмотрительным ниндзя. Обуваюсь, подбираю его и выхожу на улицу, мысленно ругая себя за радость от отсутствия наконец-то какой-либо ответственности. Ага, недолго мне было радоваться. - Рэн, мне категорически не нравится то, что с тобой в последнее время происходит. – Теучи хмурит морщинистый лоб, сложив руки на груди, пока я виновато уставилась в кухонный пол. На него лучше в такие моменты глаза не поднимать, а то всыплет еще сильнее. – Сначала, понимаю, все могут заболеть, потом дела, ладно, хорошо хотя бы, что вы нашли тебе замену, но прогул это уже… Я прекращаю слушать на полуслове. Вы нашли замену? Как все интересно складывается. И как это выглядит со стороны? Краем глаза замечаю торчащие хвостики Айи. Ох, ну прошу вас, хоть бы она не услышала это «вы»… - Я, конечно, очень рад, что у тебя появились друзья, да к тому же такие уважаемые, но это не повод систематически уклоняться от своих прямых обязанностей! – Давай, дедуль, закопай меня еще больше, назови уж его имя, а лучше прокричи на всю деревню. – Такое твое поведение приведет к тому, что только твоим новым знакомым ты и будешь нужна. Я не потерплю такого своеволия на рабочем месте! – Ой, ну все, совсем разгорячился. Обреченно киваю на каждое его высказывание, жду, пока закончит. Надо сильно постараться, чтоб вывести Теучи из себя, но отходит он быстро. В обед извиняться будет, что перегнул, знаю, проходили. Уже совсем пропускаю все его слова мимо ушей, опять думаю о вчерашней ночи. Что между нами теперь? Хорош Какаши, сорвался, не поговорив. Хоть бы записку оставил какую-нибудь. Вполне вероятно, что я все испортила и теперь он даже говорить со мной не захочет, но нет – трясу головой – ночью он, вроде как, был не против, если б захотел – остановился бы. Наверное. А как же эти его постоянные «нет-нет-нет»… - И чего ты качаешь головой? С чем-то не согласна? - А? - Черт, Теучи же по-прежнему меня отчитывает. Быстро собираюсь с мыслями, с готовностью хмурю брови. – Я просто обещала себе, что такого больше никогда не повторится. Старик глубоко вздыхает и кивает. - Хорошо. А теперь дуй работать. И чтоб все в лучшем виде! Ну разумеется, у меня в последнее время всегда все в лучшем виде. В лучшем виде натыкаюсь на убийц, в лучшем виде выбираю недоступных мужчин, в лучшем виде запутываю с ними отношения и, наконец, в лучшем виде сейчас буду врать Айе с три короба. Девушка не заставляет себя долго ждать, юркнув за мной проворным хвостиком. - Ну? – Тут же спрашивает она, расширив глаза и нетерпеливо притоптывая ногой. Я поджимаю губы, пока завязываю фартук. Все равно ведь она от меня не отвяжется, можно даже не стараться. - Что – ну? Мда, Рэн, попытка засчитана. У Какаши следует поучиться еще и уходить от ответа – всегда так ловко у него это получается. - Рассказывай давай, кто тебя похитил? – Настаивает она с тем же радостным воодушевлением, а я от этих слов вся покрываюсь холодным потом. Черт, но я же никому не говорила! Может, Киба? Да нет, он бы не стал болтать, не глупый. Но как она узнала? Шикамару меня точно убьет… Пока эти мысли ураганом проносятся в моей голове, я делаю глубокий вдох-выдох, усилием воли подавляю волнение, делаю удивленный вид, надеясь, что голос не будет дрожать: - В смысле похитил? Айя цокает, наворачивая вокруг меня круги, пока я стараюсь с головой погрузиться в подготовку рабочего места к новому дню. - Рэн, ну а ты сама-то подумай! – Восклицает она так, будто я не могу понять какую-то прописную истину. Специально избегаю ее прямого взгляда – я в последнее время в этом навострилась. – Ведешь себя странно, пропадаешь на несколько дней, за тебя ходят просить какие-то дети, а потом тот самый Хатаке Какаши! И сейчас – вижу же, что не из дома пришла. – Девушка прямо подскакивает от возбуждения, кажется, еще минута – и начнет приплясывать. – Ну, колись давай, кто он, похитивший твое сердце и тебя в придачу? Сначала, естественно, я облегченно выдыхаю. Перепугалась из-за одного только слова «похищение», да уж, хороша шпионка. Не удивительно, что Шикамару ничего не рассказывает. Сразу чувствую себя гораздо увереннее. - Никого у меня нет. – Отвечаю ровным спокойным голосом, все по заветам сенсея. Придирчиво изучаю свое отражение в начищенном дне кастрюли. Девушка, глядящая на меня оттуда, все больше кажется незнакомкой. – Просто были дела, вот и все. А Какаши за мной…приглядывал. По просьбе Анбу, кажется. Не знаю, какой-то там новый проект о безопасности жертв войны. Вот, Рэн, умница, как складно врешь. Наверное, я бы сама не поверила своей беспечной интонации, но Айя вроде повелась. Конечно, не до конца. - Я слышала, - она хитро щурится, упирая руки в бока. – Что его в последнее время видели гуляющим под ручку с какой-то невысокой девушкой, по описанию ну очень похожей на тебя. Я хмыкаю и усмехаюсь. Айя говорит так, словно подобную мелочь обсуждает вся деревня. Но ведь он не настолько популярная персона? - Если видели – значит, гулял. – Загадочно отвечаю я, отрывая взгляд от своего задумчивого отражения. – Ты слышала, как мне Теучи прописал? Давай уже работать, а не языком чесать, а то точно уволит. Этот аргумент она считает достаточно основательным, чтобы приостановить – заметьте, не закончить! – свои расспросы. Все еще поглядывает на меня с подозрением в круглых глазах, пока я витаю в своих мыслях, едва замечая продукты и посуду вокруг. Никак не выходит из головы эта его дурацкая родинка – пытаюсь себя настроить на что-то серьезное, например, что он скажет, что мы поторопились (и будет, по сути, прав), или как я буду его уверять в том, что это не было ошибкой и между нами все по-прежнему хорошо, но черт! Эта родинка так и стоит перед внутренним взором, не позволяя отвлечься на что-то другое. Очень хочу снова ее поцеловать – и чтоб он позволил, а после поймал мои губы своими, и прижал к себе так крепко, что ребра бы хрустели. И называл бы меня моим именем. Я представляю все это, и по телу разливается мягкое тепло. Ведь вчера позволил – так ничего не изменилось, значит, и сегодня позволит! А если скажет, что все слишком быстро, то я все равно не расстроюсь. Просто буду рядом, и буду наслаждаться его обществом и заботой, и поменьше буду смотреть в зеркало. Это же нормально? И оба будем счастливы. Нет, это ненормально, ничего у вас не выйдет. Вы оба просто окончательно свихнетесь. Но он же не может и вправду быть сумасшедшим, я – это я, а не какая-то давно погибшая девочка. И он это понимает. Наверняка понимает. Сосредоточенно размешиваю бульон и киваю головой, уставившись в одну точку, пока веду этот спор сама с собой. Стало ли лучше после этой ночи? Да, наверняка да! Теперь я по крайней мере знаю, что Какаши тоже ко мне небезразличен. О характере этих чувств думать не хочу – все равно не угадаю. Нравлюсь? Влюбился? Или просто стало интересно? Пока что без разницы – хватит и того, что он вообще способен чувствовать по отношению ко мне что-то кроме навязчивой потребности защитить. Дело сдвинулось с мертвой точки, лучше даже сказать, сорвалось бешеным темпом. Настолько быстро, что никто и понять-то ничего не успел. Но ничего – один раз поговорили, и второй сможем. С такими путанными мыслями время до обеда идет незаметно. До перерыва остается еще минут пятнадцать-двадцать, и я выхожу к прилавку убрать грязную посуду. А у стойки сидят двое. Я сразу узнаю их – рыжеволосый непоседливый мальчик и худая темноволосая девочка. Ученики Какаши. При ближайшем рассмотрении они оказываются моложе, чем я подумала в первый раз, наблюдая за ними из-за деревьев. Им обоим наверняка едва исполнилось одиннадцать. Выглядят взмыленными и измотанными. Дети сидят, доедая свои порции супа, и возмущенно обсуждают, судя по всему, недавнюю тренировку. Я сразу начинаю двигаться нарочито-медленно, и вся обращаюсь в слух. - Так же, как и всегда. Не был он строже, чем обычно. – Наставительно утверждает девочка, неодобрительно покачивая головой. - А я и не говорю, что строже. Злющий просто, как собака! – Рыжий подкрепляет эффект от своего восклицания, хлопая палочками по ободку миски. Его одноклассница хмурится и дает ему подзатыльник, поджав губы. - Не ори, Кохэку. Ты лучше посмотри… Она замолкает, и я уже не вижу, что делается дальше, потому что отношу поднос с грязной посудой назад на кухню. Быстро мою тарелки, раздумывая над словами мальчишки. «Злющий, как собака»? Просто прекрасно. Воодушевляет и обнадеживает. Поколебавшись немного, беру тряпку, и возвращаюсь к прилавку. С самым занятым видом протираю и без того начищенную древесину, краем зрения подметив, что дети таращатся на меня. Сразу видно, чьи ученики. Когда я наклоняюсь, чтобы сделать вид, что хочу что-то поднять с пола, то слышу плохо скрываемый шепот над головой: - Это она? - Да-да, вроде точно! - За сосной пряталась, помнишь? - И с ней теперь гуляет Какаши-сенсей? Она же даже не красивая! - Да нет, вроде ничего… Резко и неожиданно поднимаюсь, оказываясь на одном уровне с малолетними сплетниками. Добродушно улыбаюсь, но прожигаю их взглядом. - Дети, вы доедать будете? Скоро обеденный перерыв. Рыжий Кохэку и его подруга энергично кивают, пораженные моим внезапным появлением, и резво добивают свои порции. Я забираю у них посуду и, злобно топая, выхожу, предоставив Айе разбираться с оплатой. «С ней гуляет Какаши-сенсей». Ха! «Гуляет» - это про какой раз? Когда в неловком молчании он провожал меня до дома, или, когда мы, перемазанные в крови, носились по Конохе? Никому подобных прогулок не пожелаю. Но слухи, как и следовало ожидать, идут впереди нас. Меня уже основательно достало стоять в тесной кухне и вариться в своих мыслях, как лапша в бульоне. Хочется поскорее разобраться с заказами на сегодня и пойти…пока не решила, куда пойти, но куда-нибудь да пойду. Теучи, по своему обыкновению, неловко извиняется за то, что перегнул палку, но просит все же впредь быть более ответственной. Я с улыбкой киваю и со всем соглашаюсь, силясь поскорее перехватить у него листок с заказами. Заполучив его, шагаю к излюбленной табуретке, читаю и внутренне содрогаюсь от содержимого. Один из заказов я с ужасом решаю сдать самым первым. Как только мне вообще все это унести? Не уверенная, что все эти яства поместятся в рюкзак, я собираю его заранее. Пирушку они там, что ли, устраивают? Как бы то ни было, определенно смогу рассчитывать на хорошие чаевые. Помимо всяких мелочей типа пары упаковок чипсов, рисовых шариков и прочего таинственный покупатель заказал блюд еще минимум человек на шесть. Айя провожает меня страдальческим взглядом, когда я, нагруженная, как тяговая лошадь, шаркаю ногами к выходу из лавчонки. Однако, несколько минут иду я не одна. Рыжий подопечный Какаши, пусть и играет в шпиона гораздо лучше меня, все равно не может нормально скрыть свои яркие волосы. Я прекрасно вижу, как он следует за мной, подглядывая из-за каждого угла. Посмеиваюсь над детской непосредственностью, и уже хочу было его окликнуть, как мальчик (его, кажется, звали Кохэку) все же пропадает из виду. Вздыхаю, поудобнее устраивая тяжелый рюкзак на спине. Да уж, шуму мы с Какаши, судя по всему, наделали немало. Надеюсь, что Кохэку все же ошибся в своем «злющий, как собака». С огромным нагруженным рюкзаком я похожа на неповоротливую и недовольную черепаху. Иду, слегка покачиваясь, и усиленно размышляю над всем происходящим вокруг в последние пару недель. Похищения, убийства, нервные срывы, мой отец (морщусь и качаю головой), ночь с Какаши и теперь вот эта висящая неопределенность. Как же хочется хотя бы на недельку укрыться от всего, где-нибудь в пыльной захламленной комнате Кибы, и играть с ним в карты днями напролет, обсуждая всякую всячину. И чтобы потом, после этих небольших каникул я вернулась домой к Какаши, а он бы обнял меня, прижал к себе, сказал, что соскучился и что больше никогда не отпустит… Вся в раздумьях, я автоматически нахожу нужный адрес, стучусь, и возвращаюсь в реальность, только когда меня обдает резким бьющим в ноздри запахом табака. Поднимаю глаза и встречаю нахмуренные брови и изумленный взгляд. Да, никто из нас не ожидал увидеть друг друга в подобных обстоятельствах. - П-привет? - Неуверенно начинаю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. Радует хотя бы, что неловко тут не только мне. - Привет. – Шикамару облизывает губы и рука его, наверное, по привычке тянется к карману с сигаретами. Почему-то в голову приходит мысль, что я не откажусь сейчас, если он предложит. Давно хочется нормально расслабить мозг. Ниндзя выходит на улицу, прикрывая за собой дверь. Придирчиво оглядывает меня с головы до ног, и мне становится неуютно. В конце концов, когда он убеждается, что опасности я не представляю, взгляд его немного теплеет. Шикамару достает сигарету, ловко вертит ее в пальцах, забрасывает в рот. Мне не предлагает. Я закусываю губу, глядя, как он поджигает ее кончик. - Что-то не так? – Спрашиваю, аккуратно опуская рюкзак на землю. Недоумеваю, почему он не мог просто забрать еду, как все нормальные клиенты. Шикамару качает головой, затягивается и выдыхает дым в сторону далеких облаков. - Нет, все нормально. Просто хотел посмотреть, из-за чего проблема. Приехали, теперь и этот говорит загадками. Почему только Кибе хватает ума заканчивать мысль в одном предложении? Я вскидываю брови и складываю руки на груди. Тоже наблюдаю, как дым от его сигареты поднимается к небу. - Какая проблема? Ты можешь все сразу сказать, раз уж вышел? Шиноби ухмыляется, делая очередную затяжку. Смотрит прямо мне в глаза, так пронизывающе, как будто тоже обладает шаринганом. - Проблема с Какаши. В последнее время он… Ему не дают закончить. Дверь вновь открывается, и на пороге показывается здоровенный мужик. Я даже не сразу соображаю, что он, вообще-то, не мужик, а парень, не старше Кибы или того же Шикамару, настолько внушительно он выглядит. Каштановые волосы зачесаны назад, на пухлых щеках – спиралевидные отметины, видимо, знак принадлежности к клану. Плечи и шея широкие, руки мускулистые, живот слегка выпирает из-под серой футболки. Круглое лицо украшает короткая бородка. Мужчина смотрит на нас удивленным взглядом маленьких глазок. - Ты чего так долго? Есть же хочется. – Прерывает он моего собеседника в самый неподходящий момент. Потом глядит на меня и расплывается в улыбке. – О-о-о, ты не говорил, что дружишь с курьерами! Не очень тактичное замечание, думается мне, но я решаю все же промолчать. С интересом наблюдаю за реакцией смущенного Шикамару. - Да мы, вроде как, не друзья. – Тянет он недовольно, растирая в пальцах остатки потухшей сигареты. – Так, пересекались пару раз. - Шикамару, вечно ты грубишь. – Ворчит толстяк и подходит ближе ко мне, протягивает огромную руку. – Акимичи Чоджи, - представляется великан, и я ощущаю себя насекомым. - Накаяма Рэн. – Я осторожно жму его протянутую ладонь, боясь, что одним рукопожатием он сломает мне кисть. – Мы с Шикамару действительно…погоди! – Чоджи одной рукой легко поднимает с земли мой нагруженный рюкзак, а другой мягко подталкивает меня в спину, ко входу в дом. - Давай, заходи обедать. – Улыбаясь, приговаривает мой новый знакомый, пока я неумело пытаюсь противостоять его натиску. - Нет, мне надо… - Ей надо работать, - подхватывает Шикамару, и я с благодарностью гляжу, как он тянется к моему рюкзаку. Возможно, на этом моменте меня бы и отпустили, но тут из дома доносится глубокий женский голос. - Мальчики, вы куда пропали? В дверях появляется возрастная дама с короткими темными волосами, одета в домашний халат, фигурой сложена совсем как Чоджи. Точно такие же небольшие глаза подведены оранжевыми тенями. С удивлением оглядывает открывшуюся ей картину: наверное, мы и вправду выглядим довольно комично. - Мам, это Рэн, новая подруга Шикамару, - Чоджи хлопает меня по спине, отчего я на секунду чуть не теряю равновесие. Женщина округляет глаза. - Ох! Шикамару, мальчик мой, наконец-то! – Картинно складывает полные руки на объемной груди, скрытой розовым халатом. – Новые друзья – это всегда хорошо, нельзя же вечно ходить хмурым. Рэн, пожалуйста, заходи в дом, не стой на пороге. Я смущаюсь окончательно, открываю рот, чтоб объяснить ситуацию, но чувствую, как рука Шикамару опускается на мое плечо, и оборачиваюсь к нему. Он обреченно глядит на меня и качает головой. - Пойдем, тут уже ничего не поделаешь. – Тихо говорит шиноби, и я, смирившись со своей участью, изумленно плетусь за этой странной компанией. Благо, Чоджи теперь сам тащит мой, казалось бы, неподъемный рюкзак, и спина может отдохнуть. Я прохожу в уютно обставленную прихожую, снимаю обувь, и мне тут же заботливо подставляют мягкие домашние тапочки. Впервые такое гостеприимство, пусть и несколько принудительное. Кибе с Какаши еще учиться и учиться. Мы проходим в кухню, я с интересом оглядываюсь. Освещение теплое и приятное, на стенах – панно с изображениями цветущих листьев. Традиционный маленький столик с подушками для сидения вокруг вызывает у меня улыбку – я давненько таких не видела. Что у меня, что у Какаши дома столы обычные, да и пользуемся мы оба вилками и ложками, а не палочками. Забавно даже, что Какаши не следует традициям, учитывая, как трепетно относится к готовке. Мать Чоджи почти сразу покидает комнату, сказав что-то вроде «эх, молодежь», а мы рассаживаемся на подушках вокруг стола, поджав под себя ноги. Сам толстяк бесцеремонно открывает мой рюкзак, безошибочно достает блюда, предназначавшиеся им, и добавляет их к и так изрядному количеству еды на столе. Я смотрю на все это с немалым аппетитом, вспомнив, что опять забыла поесть за обедом. Наверное, даже к лучшему, что меня сюда затащили, главное только не засиживаться. Другие-то заказы никто не отменял. - Итак, Рэн. – Чоджи достает порубленные куски мяса, маринованные и зажаренные в соевом соусе, и бросает в рот сразу штук пять. Пока он пережевывает, понимать его становится сложнее. – Как вы пожнакомишись ш Шикамару? Я тоже осторожно беру палочки в руки и зацепляю жареную креветку. - Ну, когда меня…ну, это…короче, у него по работе. – Заключаю и, чтоб скрыть неловкость, тоже забрасываю в рот всего и побольше. Чувствую косой взгляд Шикамару, но он никак это не комментирует. - А, - восклицает Чоджи, как будто понял что-то важное. – Так это тебя целых два раза пытались убить? Ну, один тебя, а один… - Да, ее. – Вдруг резко перебивает его друг, и я удивленно смотрю на Шикамару. И к чему он его прервал? Я, вроде как, прямой свидетель обоих похищений, а обращаются со мной как с каким-нибудь надоедливым журналистом. Или он так отреагировал именно потому что важное – в деталях? Боится, что великан ненароком сболтнет лишнего? Капитан Анбу не подает вида и продолжает сосредоточенно жевать свинину. - И это ш тобой Какаши-шан штолько времени проводит? – Чоджи, снова, кстати, с набитым ртом, уже третий за сегодня, кто про это упомянул. Да ладно, всего на пару дней выпала из жизни Конохи, а нас с Какаши тут уже сосватать успели. С Кибой-то, между прочим, я тоже провела немало времени, - сразу приходит в голову мне, - так почему об этом никто не говорит? Хотя, не думаю, что еще один элемент в данном уравнении был бы уместен. Достаточно и слухов об одном Какаши. - Кстати об этом, - вдруг подает голос Шикамару, не дав мне ответить, и сразу становится страшновато. Чувствую себя ребенком, которого сейчас отчитает строгий родитель. – Не расскажешь, в чем причина вашего так внезапно начавшегося общения? Я кусаю внутреннюю сторону щеки. Ну, и что ему сказать? Эта самая причина беспокоит и меня в том числе. А он смотрит еще так внимательно, наверняка подмечает каждое мельчайшее изменение в моем лице. - А это важно? – Стараюсь говорить безразлично, но с Шикамару это при любом раскладе бесполезно. Чтоб не выдавать волнения, делаю вид, что выбираю следующее блюдо. – Могу понять, если ты спрашиваешь о чем-то, что касается твоей работы, но личная жизнь… - Это, - грубо перебивает он, отчего Чоджи неодобрительно качает головой, - напрямую касается и моей работы, и твоей жизни. Я смело смотрю ему прямо в глаза, мне страшно, но я выдерживаю его колкий взгляд. Замечаю, что мне не очень приятно находиться с Шикамару. С ним говорить даже сложнее, чем с Какаши. - Почему я должна тебе что-то рассказывать? Спросил бы его самого. Сама поражаюсь своей наглости, внутренне жалею гостеприимного Чоджи, который поневоле явился свидетелем нашей небольшой перепалки. Шикамару презрительно кривится, вскидывает подбородок, будто глядя на меня сверху-вниз, хоть мы и сидим наравне. - Не забывай, что именно я отвечаю за безопасность деревни. – Говорит ниндзя, прожигая меня взглядом. – И поэтому должен знать все детали, которые могут нести потенциальную угрозу. Это я-то – потенциальная угроза? От такого прямого обвинения я чуть не надуваюсь, округляю глаза, приподнимаясь на месте. Заношу руку с вытянутым указательным пальцем, собираясь засыпать его контраргументами, но Чоджи мягко ее останавливает. Качает головой. Меня всю колотит, и я с яростью гляжу на Шикамару. - Мы начали общаться, - медленно протягиваю, контролируя поток желчи в словах, чтоб не звучать слишком вызывающе, - потому что он так захотел. Это проблема? Последняя фраза все же оказывается насквозь пропитанной раздражением, и это сложно не почувствовать. Шикамару вздыхает и на некоторое время задумчиво утыкается взглядом в тарелку. Я уже поняла, что он частенько так делает. Чоджи виновато смотрит на меня и жмет плечами, я натянуто улыбаюсь ему и качаю головой, мол, все нормально. Конечно, вру. По-настоящему мне хочется поскорее уйти из общества этого хмурого шиноби с вечным плохим настроением, но, дабы не быть уж совсем невежливой, я спокойно сижу, поджав ноги, и набиваю желудок неожиданным угощением. Доведя, наконец, свою тяжелую мыслительную работу до конца, Шикамару поднимает голову. Глядит на меня серьезно, сцепляет пальцы рук. - Послушай… - начинает он тихо, подаваясь вперед. – Я не могу рассказать тебе все. Не мог бы, даже если бы хотел. Но я думаю, что это тебе можно знать, - он слегка склоняет голову вбок, не прерывая прямого зрительного контакта. – Вспомни оба нападения. В первый раз тот человек убежал, едва завидев Кибу. А во второй остался. Неужели Киба, по их мнению, сильнее Какаши? Я хмурюсь, пытаясь понять, на что он намекает. Действительно, такой мелочи я даже не замечала. Киба говорил, что Какаши – персона «по меньшей мере знаменитая». Легенда Анбу. А это значит, что как шиноби он очень силен. Конечно – он же убил человека в плаще всего за пару секунд! Так зачем похитителю было так рисковать? - Ты уже знаешь, - вкрадчиво продолжает Шикамару, - что Какаши обладает определенной силой, которая всем остальным в деревне недоступна. – Я киваю. Да, такой штуки как шаринган я еще ни у кого не видела. – И эта сила делает его мишенью номер один среди них. Он замолкает, давая мне время переварить услышанное. Разумеется, и как я сразу этого не поняла? Во второй раз, когда мы возвращались с тренировки, целью была вовсе не я. Да тот преступник на меня и внимания-то не обратил. Какаши – мой Какаши! – мишень номер один. И я уже понимаю, к чему ведет глава Анбу. Все то, что происходит, вся эта канитель, которая сводит с ума нас обоих, подвергает моего любимого ниндзя опасности. В тот день мы оказались в лесу именно из-за меня. Какаши ведь хотел научить меня прятаться, и даже не подумал о рисках. Мы молчим, наверное, пару минут. Над столом висит невидимое облако напряжения, которое даже безостановочно жующий Чоджи не в силах развеять. Не этого он ожидал, наверное, когда звал меня обедать. - И что ты хочешь от меня? – Решаюсь, чувствуя, как все съеденное медленно переворачивается в желудке вверх-дном. Шикамару искусно крутит палочку в пальцах, и я завороженно слежу за его движениями. - С момента вашей встречи в больнице все пошло наперекосяк. – Играет желваками, и мне кажется, что ему самому неприятно это говорить. – Он потерял бдительность. А сегодня утром как будто вообще был другой человек. Мое сердце болезненно бьет в кадык, а после ухает куда-то вниз живота. «Будто другой человек»? Что я натворила? Нет, все не может быть так определенно. Шикамару судит только с одной точки зрения. - И что было сегодня утром? – Я сама не слышу свой голос, настолько он кажется болезненно-бесцветным. Шикамару небрежно подбрасывает палочку и тут же ловко ее ловит. Повторяет это снова и снова, пока я отрешенно слежу за ее полетом. Хватает ее в последний раз, и смотрит прямо мне в глаза. - Ты усугубляешь ситуацию. – Говорит он, и я с усилием проглатываю комок в горле. – Какаши нужен нам, и нужен деревне. Просто живи, как жила раньше, не лезь не в свои дела. Так всем будет лучше. Я сжимаю кулаки под столом. Этот разговор заходит совсем не туда. - Не тебе решать, как мне жить и с кем ему общаться. Мы сами со всем разберемся. – Я стараюсь говорить уверенно, но рука предательски тянется к мочке уха. Сама себе не верю. Ниндзя обессиленно прикрывает глаза, вздыхает. - Рэн, ты же старше меня, а ведешь себя, как ребенок. – Когда он упоминает разницу в возрасте мне становится еще противней, с трудом удерживаю желание встать и уйти от этого неприятного разговора. – Пора взрослеть и брать на себя ответственность. Не понимаю, как и почему, но одним своим присутствием ты выбиваешь едва ли не важнейшего шиноби Конохи из колеи. Пойми это и поступи правильно. Я злюсь от отчаяния и бессилия, и от того, что он прав. Но не может, не может все быть так однозначно, никто не в праве ничего решать, не выслушав мнение самого Какаши. Это оно должно быть главным. Мнение психологически травмированного человека, который зациклен на тебе? Конечно, ты хочешь обсудить это с ним, потому что знаешь, что он тебя не отпустит. Нет, - убеждаю себя, - я хочу обсудить это с ним, потому что он имеет право участвовать в этом обсуждении. Но конечно, в глубине души я радуюсь, знаю, что окажусь победителем, и Какаши все равно выберет меня. Я уже заслужила это одним своим существованием, просто родившись с нужными чертами лица, разве не так? - А с ним ты это обсуждал? - Безнадежно спрашиваю я, зная, что эта дискуссия уже подходит к концу. Спорить с Шикамару бесполезно. - Нет. – Впервые его несокрушимая бравада, кажется, пошатнулась. Он переводит взгляд к себе в тарелку. – Я не имею права с ним это обсуждать. Прекрасно, отличную отговорку придумал. Мне, простой смертной, значит, можно условия ставить, причем решать все за самого Какаши, а вот обсудить эту же тему с ним самим – ни-ни. Складываю руки на груди и качаю головой. - Ты меня не убедил. Ха, теперь, получается, и я ему какие-то рамки выставить пытаюсь. Естественно, Шикамару все равно, убедил он меня или нет, цель у этого разговора вообще состояла в другом. Ниндзя легко, как молодой олень, поднимается на длинные ноги. - Тебе, я думаю, нужно работать. Я провожу. Чоджи, с набитыми, как у хомяка, щеками, грустно смотрит на меня. - Шпашибо, што жашла, Рэн. Я слабо улыбаюсь ему, пряча глаза. - Спасибо, что пригласили. Шикамару, как настоящий джентльмен – кто бы мог подумать – доносит мой изрядно облегчавший рюкзак до самой двери, а я плетусь за ним, опустив голову. Ну уж нет, под его дудку я точно плясать не собираюсь. Не имеешь права обсуждать это с ним? Замечательно, зато я это право имею. Вот и поговорим. Когда Какаши сам скажет, что не может просто отпустить меня на все четыре стороны, что тогда ты будешь делать, защитник Конохи? Мы выходим на улицу, Шикамару отдает мне рюкзак, и достает свою измятую пачку сигарет. Он достаточно разозлил меня за сегодня, поэтому я осмеливаюсь, не дрогнув: - Дай мне одну. Шиноби нисколько не удивляется, протягивает мне сигарету, потом, только я успеваю зажать ее между губ, щелкает зажигалкой. Я затягиваюсь, зная, что вместе с дымом в легкие нужно впустить воздух. На языке остается горько-сладкий привкус табака. - Я надеюсь, - говорит Шикамару, разбираясь со своей сигаретой, - что ты не будешь вести себя эгоистично в этой ситуации. Подумай дважды, прежде чем что-то делать. Кажется, что табачный дым разливается по всему телу, заполняет кровоток, делая голову легкой и пустой, а ноги ватными. Мне нравится это ощущение. Подумать дважды. Я подумала уже миллион раз. Шикамару, похоже, сам не до конца понимает положения дел – неужели он считает, что Какаши успокоится, если я просто возьму и исчезну? - Прежде всего я поговорю с ним об этом. – Отвечаю, чувствуя, что в носу щекочет из-за едкого запаха табака. Нас окружает такое густое облако дыма, что, наверное, я с ног до головы им пропахну. Шикамару бросает сигарету на землю и тушит ее носком ботинка. Поднимает голову и несколько секунд смотрит на лениво плывущие в вышине облака. - Тебе не нужна помощь? – Вдруг выдает он, так неожиданно, что сначала кажется, что из-за никотина мне померещилось. - Помощь? – Я хмурюсь, смакуя во рту табачный вкус. – С чем? Ниндзя сплевывает и мрачно кивает на рюкзак у меня в руке. - С твоими курьерскими делами. Я могу как-то помочь? Если захотел таким образом купить мое расположение, то у него не получилось. Я морщусь и качаю головой, уже делая маленький шажок в сторону. - Нет, я справлюсь. - Ясно. – Он лезет в задний карман и достает оттуда смятую пачку банкнот. Протягивает мне. – Там должно быть достаточно. А я уж и забыла, что это – один из заказов. Забираю деньги, не пересчитывая. Пусть будет на его совести. На прощание мы обмениваемся холодными взглядами и отмахиваемся рукой. Да уж, не очень веселые посиделки получились. Хотя Шикамару наверняка тоже был не в восторге, что я вот так ворвалась к ним с другом в компанию. Весь день хожу по деревне, раздавая еду, не прекращая думать о предстоящем разговоре. Мы с Какаши даже еще не виделись после этой ночи, а проблем только накопилось. И основная из них – я. Конечно, Шикамару прав. В данной ситуации нельзя вести себя эгоистично. Но что я могу поделать, если Какаши найдет меня в любом месте? Пытаться спрятаться? Так я не хочу от него прятаться, а наоборот, хочу быть как можно ближе! И именно поэтому сама не смогу просто взять и уйти. Ох, как же все сложно, почему нельзя просто днями напролет проигрывать в карты Кибе… И, наверное, руководствуясь этой мыслью, после последнего заказа я иду прямиком к нему. Хочу потянуть время, или, может, просто расслабиться. В обществе собачника, с его невинными подколами и вечной клыкастой улыбкой проблемы всегда как будто уменьшаются и кажутся гораздо проще. Входная дверь в доме Кибы стеклянная, и, прежде чем постучать, я вновь отвлекаюсь на свое размытое отражение. Как можно видеть это лицо и думать: «Рин»? Оно же принадлежит только мне одной. Я не должна делить ни его, ни свое имя с кем-либо еще, так почему я почти готова на это согласиться? Конечно, при условии, что у Какаши и вправду настолько серьезные проблемы с головой, а я абсолютно, почти стопроцентно уверена, что это не так. Моего друга, как оказалось, нет дома. Мне открывает хищного вида женщина, чье внешнее сходство с Кибой угадывается почти моментально: точно такие же растрепанные волосы и животные глаза, дикий взгляд, и отметины в форме клыков на щеках. Оглядывает меня настороженно, даром что не обнюхивает, и сразу заявляет, что ее сын сейчас занят на тренировке. Поблагодарив ее, я печально смотрю в сторону леса. Уже скоро начнет смеркаться, и одна я туда не пойду ни за какие коврижки. И что, сидеть тут и дожидаться Кибу, как последняя трусиха, лишь бы избежать неприятного разговора? Да и почему я себе, собственно, придумала, что он обязательно должен быть неприятным? В прошлый раз точно также тряслась от страха, но все прошло довольно неплохо. Но время я все-таки еще немного оттягиваю: не заявляться же к Какаши в старой, уже изношенной одежде? Захожу к себе в квартиру, скептически оглядываю тонкий слой пыли на столе. Переодеваюсь, стараюсь откопать в гардеробе что-нибудь покрасивее. Страшно даже про себя называть Какаши своим любовником, но после вчерашнего право на этот статус он точно имеет. Преодолеваю себя, и иду в ванную, чтобы умыться. Это даже смешно: мне стоит десятисекундных уговоров, чтобы поднять глаза и посмотреть в зеркало. Давай, все, что ты там увидишь – твое собственное лицо. Оно только твое, и глупо думать как-то иначе. Что за нелепые страхи? Но убеждения не помогают. Девушка из зеркала при одном взгляде на нее вызывает какой-то необъяснимый приступ судорожного волнения, и в голове опять картинка: вот она, а вот Какаши ее убивает. А вот он получает второй шанс, чтобы искупить свои грехи. Это разные люди! Хоть ты-то не сходи с ума! Да, - выдыхаю, - это разные люди. Почему «это»? Я и она. Так правильно. Трясу головой – что за бред в моих мыслях? Уже сама разобрать не могу. Умываюсь, придирчиво оглядываю отражение. Пробую строить разные гримасы, но никак не получается избавиться от ощущения, что в зеркале – не я. Подумав, беру расческу, убираю волосы назад. Жаль, нет резинки, чтоб попробовать затянуть их в хвост. Так и не удовлетворившись результатом, я, скрепя сердце, выхожу на улицу, буквально усилием воли заставляю себя передвигать ноги, медленно продвигаясь к полузаброшенному старому району. И вот его дом. В окне спальни горит свет, но из-за занавесок ничего не видно. Эх, а ведь когда-то покупка занавесок в мою квартиру действительно казалась важной проблемой. В груди как будто раскаленный шар железа. Я стою на пороге, и вспоминаю его родинку на подбородке. Видела ее только вчера, а ощущение, что бесконечно давно. И сейчас, после того, как я постучусь, после того, как войду в дом, я смогу увидеть ее еще раз. Может, даже смогу ее поцеловать. Стучусь, и этот гулкий звук громовыми раскатами раздается у меня в ушах. Или, может, это стук сердца, пульсирующего уже будто в каждой клеточке моего тела. Дверь открывается. Его подтянутая фигура выделяется на фоне освещенной кухни темным силуэтом. Он в маске – и это первый укол разочарования. - Привет, - говорю я, вкладывая всю свою искреннюю радость от встречи в это слово. Из-за контрастного освещения не вижу его глаз, он отходит в сторону, пропуская внутрь, и говорит тихо: - Привет. Мне совсем не нравится, как начинается этот разговор. Разувшись, иду на кухню, останавливаюсь у стола, с волнением оборачиваюсь. Какаши, не глядя на меня, молча проходит в спальню. Да что происходит? Становится не по себе. Так, наверное, он просто опять пытается казаться загадочным, как он любит, или это очередной розыгрыш, или что-то вроде того. Я зря надумываю, опять разыгралась паранойя. Несколько секунд стою на месте, продолжая убеждать себя, что все хорошо. Иду за ним, внутренне сжимаясь. Захожу в спальню. Он сидит на кровати, опустив голову, и держит в руках фотографию. Ту самую фотографию. Меня обдает ледяной волной. - Нет. Это слово срывается с моих губ непроизвольно, само по себе. Оно звучит как что-то утвердительное, то, что не может подвергаться сомнению, как ответ на заверение о том, что дважды два – это пять. Какаши поднимает на меня свои разноцветные глаза. Они совсем ничего не выражают. С таким же успехом можно смотреть на голую стену. - Рэн, нам надо поговорить… - Нет! Нет, я не собираюсь это слушать. Я не хочу это слышать. Убери эту фотографию, подойди и посмотри на меня как на живого человека. Так, как ты смотрел на меня вчера. Когда ты и сам выглядел живым. - То, что было вчера – неправильно, Рэн. – Какаши продолжает ровно, и голос его не дрожит, и руки тверды, и взгляд спокоен. Но я не верю, я помню, как ты обнимал меня, и как тянулся к моим губам. Ты прижимал меня к себе так крепко, потому что тебе осточертело вечно быть таким невозмутимым в полном одиночестве. - Заткнись! Не говори ничего, пока держишь в руках эту гребаную фотографию! Зачем, зачем он ее взял? Я была готова к таким словам, я была почти уверена, что он их скажет. Но они бы звучали совсем по-другому, не возьми сейчас Какаши это чертово фото. Ты не должен был ее брать, потому что ты – не сумасшедший. Ведь если ты нормальный, то и я тоже. Он прислушивается. Легко и плавно встает, аккуратно ставит рамку на письменный стол. Почему ты не можешь обращаться также бережно и с моими чувствами? Я смотрю на него в оцепенении. Скажи, что мы поторопились и надо было лучше узнать друг друга. Скажи, что я для тебя слишком маленькая и глупая. Скажи, что можешь завязать отношения только с шиноби. Можешь сказать что угодно, любой мыслимый и немыслимый бред, только не сравнивай меня с ней снова. И он говорит. - Мой друг, он…любил ее. Нет, пожалуйста, ты же такой сильный и умный, ты все можешь, но если даже у тебя не получается нас различить, то что делать мне? - Нет-нет-нет-нет-нет… Я обхватываю голову руками, оглядываясь по сторонам, боясь увидеть зеркала. - Рэн, послушай… - Рэн, да?! – Мой голос срывается на какой-то истерический визг, и я рассеянно стучу костяшками пальцев по дереву стола. – Рэн – вот так меня зовут! И ты постоянно повторяешь мое имя – ты один из всех постоянно зовешь меня по имени – а зачем? Ты боишься перепутать, да?! – Он молчит, глядя на меня отрешенно, и это распаляет мою злость еще больше. – Но как ты можешь нас путать? Как нас можно перепутать, если она гниет в земле, а я стою сейчас перед тобой?! – Я хватаю со стола фотографию, чуть ли не подпрыгиваю к нему, размахиваю ей в воздухе. – Вот, смотри: она мертва, и ее тут нет! А я тут, и я жива, и говорю с тобой! Не знаю, кого я пытаюсь убедить. Как можно в это поверить, если в руке я сейчас держу доказательство обратного? - Ты посмотри на нас! Вот, видишь, у меня вот тут родинка, а у нее такой нет! И этих полосок на щеках у меня тоже нет, потому что я даже не шиноби! Ну посмотри, пожалуйста! – Я тыкаю пальцем в наше с ней лицо, не разбирая, живое оно или под стеклом фотографии. – Попробуй в это поверить, смотри, мы – разные! Я уже умоляю его. Я готова упасть на колени и целовать ему ноги, лишь бы он поверил. Потому что тогда и я смогу поверить, и все встанет на свои места. Он даже на миг не вздрагивает от моих бешеных движений. Качает головой. - Я пытаюсь, правда пытаюсь, Рин, но у меня… Все. Звон в ушах. Зажмуриваюсь, замахиваюсь фотографией, изо всех сил швыряю ее в противоположную стену, кричу и не слышу своего крика. Тяжело дышу. Открываю глаза, чувствуя, как со лба градом катится пот. Какаши стоит напротив, крепко сжимая в руке фото. Конечно, он успел его поймать. Его взгляд пугает, и мозги вмиг проясняются. Что сейчас произошло? Он опять назвал меня так, или мне послышалось? Ниндзя в одно мгновение оказывается рядом. Нависает надо мной, и впервые его рост кажется мне по-настоящему устрашающим. - Никогда так не делай. – Тихо говорит он, так тихо, что чуть не лопаются барабанные перепонки. Пытаюсь кивнуть, но шея будто онемела. Какаши медленно отходит, ставит фотографию на подоконник, на ее извечное место. Не поворачивает головы, смотрит вниз. - Я с самого начала сказал, что это неправильно. Я молчу. Да, он сразу так сказал, и я согласилась. Но мы ведь можем все решить вместе, у нас бы получилось, нужно только постараться… - Тебе лучше уйти. Его голос по-прежнему не дрожит. Уйти? Он только что сказал мне уйти? Этого не может быть. Сейчас вечер, и он должен переживать, что вне его дома я не буду в безопасности. - Прости меня, - я делаю шаг к нему, и он резко разворачивается. – Прости пожалуйста, я не хотела, я запуталась… Тянусь к нему, как к чему-то чистому и священному, как к последнему глотку воды в пустыне. Это не может быть Какаши. Какаши не может выгнать меня из собственного дома. Если даже он выгоняет меня, то куда я пойду? Он ведь был последним, что хоть как-то держало мое сознание ровным. Он позволяет мне подойти ближе, кладет руки мне на плечи. Еще вчера он ласково гладил меня этими руками, а сегодня разворачивает к выходу. - Я знаю, Рэн. – Наклоняется, заглядывает мне в глаза, и я цепенею. Чувствую, как в голову проникает какая-то неведомая сущность. – Не ходи в лес. Иди прямо домой. Не бойся, ты по-прежнему будешь в безопасности. – Его голос как будто обволакивает меня с головы до ног, а сверкающий в темноте шаринган остается единственным, на что я могу сейчас смотреть. – Я не допущу твоей смерти. Пока, Рэн. Стой, - хочу крикнуть я, но рот не открывается, - а как же твоя родинка… Мне в лицо дует холодный ветер, и я осознаю это так неожиданно, что чуть было не захлебываюсь им. Откуда ветер в спальне? Но я не в спальне. Ноги будто двигаются сами по себе, голова – пуста. Вокруг – темная, безжизненная деревня. Все снова кажется безжизненным. Нет, это просто кошмарный сон. Весь этот день, и особенно этот вечер мне просто приснились. Какаши бы никогда не выгнал меня, я в это не верю. Наверное, после разговора с Шикамару я присела на скамейку и задремала. И вот, поэтому мне такое видится. Я в нем не ошибалась, я была права, и Какаши выберет меня, потому что по-другому не может. Да, я в нем не ошибалась. Я просто его недооценила. Но он все равно не позволит мне умереть, и если я сейчас же пойду в лес, то он появится, и отнесет к себе домой на руках, и накормит горячим ужином. Уверенно разворачиваюсь в сторону чернеющих вдалеке деревьев, иду туда, но уже через секунду понимаю, что снова вернулась на дорогу к квартире. Нет, это точно сон. Такого в реальности не бывает. Какаши бы никогда не выпустил нас с Рин в ночь одних. Он же сказал, сам сказал, что не допустит нашей смерти, а сейчас ходить по ночам опасно. И я дохожу до квартиры, поднимаюсь по ступенькам, как в бреду. Внутри темно и холодно, пыльно и одиноко. И очень тихо. Я сажусь на кровать, не включая свет. На тумбочке стоит еще одна злополучная фотография. От этих фотографий одни беды. Беру ее в руки и не вижу, что там изображено, но мне это и не нужно, я и так знаю. Там – мои мертвые родители. И именно этим мы с ними и отличаемся: они мертвые, а я живая. Я по-настоящему живая? Тогда почему Какаши каждое утро ходил ко мне на могилу? Нет же, он ходил не ко мне. И чтобы доказать себе это, я встаю, иду в ванную, включаю свет. Смотрю в зеркало. Наше лицо не выражает никаких эмоций. Нет, оно не наше, оно только мое! Но почему тогда из-за этого лица Какаши меня выгнал? Разве не оно во всем виновато? Не из-за этого лица мы оба сошли с ума? Я хочу содрать с него кожу, хочу разбить его об стену, изувечить до неузнаваемости. Вслепую бреду на кухню, достаю из ящика ножницы, возвращаюсь. По нелепому, очень глупому и дурацкому совпадению даже наши прически почти одинаковые. Если это исправить, то мы станем снова разными людьми? Щелкаю ножницами, наугад отрезая пряди, легким водопадом спадающие на пол. На голове остается только неровный ершик, торчащий во все стороны. Вглядываюсь в отражение. Но все равно вижу ее. Лицо осталось таким же, и в отражении – не я. Если это не я, если это она, то кто из нас почувствует боль? Сжимаю в руке затупившееся ржавое лезвие. Смотрю в наши пустые зеленые глаза. Медленно приставляю кончик к переносице, надавливаю. Вниз бежит теплая струйка крови, но я по-прежнему не чувствую боли. Веду лезвие вниз, наискосок вправо, не отрывая взгляда от завораживающего зрелища в зеркале. Кровь заливает лицо, наполняет рот вкусом ржавчины, рубиновыми кляксами отпечатывается на белой раковине. Останавливаюсь у основания челюсти и долго, очень долго думаю, вести ли лезвие дальше. Если я опущусь ниже, надавлю посильней, то все это закончится. Весь этот дурацкий сон кончится, и я проснусь у Какаши в кровати, он будет без маски и улыбнется мне, а я поцелую родинку у него на подбородке. Родинка на подбородке. Я больше никогда не увижу ее, если продолжу. Разжимаю руку, и ножницы со звонким металлическим лязгом падают в залитую кровью раковину. Смотрю в зеркало без опаски. Девушка, которая стоит там – совершенно точно не Рин. У Рин не было этого короткого ершика торчащих волос, не было неровного косого шрама, пересекающего правую щеку от носа до челюсти. Я улыбаюсь, и копирую позу, в которой она стояла на том фото. Мои зубы тоже все красные, и я рада, потому что совершенно точно понимаю, что жива.