Шрам, родинка и фотография

Вели она мне достать звезду с небосвода – и я бы кинулся лезть наверх

***

Я никогда не боялся смерти. С тех самых пор, как не стало отца, я считал ее естественным порядком вещей; да и легко привить себе подобное убеждение, когда люди вокруг тебя постоянно умирают. Кроме того, ко всему прочему, я никогда особо не понимал, ради чего ее стоит избегать. У меня была команда и был сенсей, я чувствовал перед ними ответственность, и потому не задумывался об этом. Однако, чуть позже, по трагичному стечению обстоятельств, когда они начали умирать один за другим, эти мысли все же стали закрадываться мне в голову. До сих пор не уверен, было ли правильным решение отправить меня в Анбу – там смерти было еще больше, а после, когда ушел сенсей, я перестал обращать внимание и на это. Возможно, я бы никогда и не задался этим философским вопросом по поводу жизни и смерти, не появись на моем пути Наруто. Это было удивительное ощущение – чувствовать себя кому-то нужным, чувствовать ответственность за кого-то, а не перед кем-то. Хоть сенсей из меня и был, прямо говоря, никудышный, но седьмая команда, тем не менее, заставила взглянуть на вещи совсем с другой стороны. Я помню Войну, и помню, что – не боялся, нет, скорее, не хотел умирать. Потому что я знал, что без меня им придется сложнее. Однако, война закончилась, и мои подопечные выросли. Я с интересом наблюдал, как менялись мои ученики, и в какой-то момент понял, что им больше не потребуется моя помощь; наверное, в тот самый момент я и почувствовал этот контраст между своими двумя подходами к смерти. Случилось это, не вспомню точно, но, кажется, на второй год после Войны. С каждым месяцем я стал замечать, что окружающий мир постепенно перестает представлять какой-либо интерес. Сперва даже не решался брать новых учеников, ходил на миссии, соревновался с Гаем, давал советы Шикамару в его новом ранге. И когда Наруто, такого молодого, все-таки назначили на долгожданный пост Хокаге, я снова начал ходить на кладбище. И там впервые заметил ее. Мне не понравилось, что кто-то врывается в наш с Обито и Рин воображаемый мирок, который я выстроил, и потому я раздраженно повернул голову, не удержавшись. Еще издалека эта хрупкая невысокая девушка вызвала во мне какой-то странный, необъяснимый интерес, как будто я видел ее во сне, но не запомнил этого. Не придав тому значения, я ушел с кладбища, и был несказанно удивлен, когда эта сцена повторилась уже через пару дней. Мы оба стояли перед могилами, она – у своей, я – у своей. Меня поразило, как нагло и неприкрыто эта девочка смотрела на меня, и, не удержавшись, я посмотрел в ответ, снова. И она вновь показалась мне до боли знакомой. Я почувствовал себя последним болваном, когда та самая странная девчонка постучалась в мою собственную дверь, принеся с собой заказ: видел ее по паре раз в неделю, а потом не смог узнать всего с нескольких метров. Наверное, старею и теряю навыки. Тогда, на пороге моего дома, она смотрела на меня своими огромными зелеными глазами, и мне стало неуютно и тревожно от взгляда этих глаз. Тем вечером я не мог выкинуть ее из головы, и из-за незнания причины этого странного помешательства мне казалось, что я схожу с ума. Чуть позже я заметил ее за прилавком в «Ичираку», и сначала даже подумал, что мне померещилось и я начинаю видеть ее образ везде. Чтобы не погружаться в безумие еще глубже, я поспешил поскорее удалиться. А потом, в то самое утро, которое я ныне считаю в моей жизни знаменательным, я увидел ее перед моей могилой, и всему тут же нашлось объяснение. Я заметил ее сразу – почувствовал по запаху. Сладкий, медовый – как я узнал позже, это всего лишь был шампунь, который она покупала по дешевке – он привлек мое внимание и моментально отпечатался в сознании. Меня смутило, что она имела наглость так близко подобраться к моей утрате, и я подошел ближе, поздоровался, хотел узнать, что ей было нужно. И когда она повернулась, перепуганная, и я увидел ее лицо – на этом самом месте – мне показалось, что явился призрак. Это была Рин. Она стояла прямо там, передо мной, над своей же собственной могилой, со своими круглыми зелеными глазами, пухлыми щеками и детским лицом. У меня закружилась голова и я подумал, что сам уже успел когда-то умереть и оказаться рядом с ней. Наверное, я так и стоял бы там, уставившись на нее, не решаясь больше сказать и слова, если бы она не заговорила сама: – Доброе утро. Я видел, что она ошарашена не меньше моего, но изо всех сил старается этого не показывать. «Ну конечно, – подумал я тогда, – странно вдруг увидеться после стольких лет». Моя уверенность в том, что это действительно была Рин, только укрепилась после следующих ее слов: – Я ждала вас. Это был удар под дых. «Да, – хотелось мне закричать, – я приходил к вам каждый день, я всегда был тут, и я сожалею обо всем, что произошло». Я постоянно повторял эти слова, стоя перед их могилами, и вот мне как будто выпал шанс сказать их лично. Хорошо, что я этого тогда не сделал: возможно, после подобного она бы и на метр ко мне не подошла. Наверное, на какой-то миг я почувствовал себя охотником рядом с невинным, слабым олененком, которого ни в коем случае нельзя напугать, чтобы подобраться ближе. И я спросил, как мне казалось, довольно миролюбиво: – Зачем? Чтобы скрыть свое замешательство в этой непонятной ситуации, я почесал нос и на секунду отвел глаза. Думал, надеялся, что когда посмотрю вновь, то видение исчезнет, и на ее месте будет стоять обычная, ничем не примечательная девушка, а не Рин, восставшая из мертвых. Но нет, это по-прежнему была она, после моего вопроса заволновалась еще больше, и своей следующей репликой озадачила меня окончательно: – Хотела спросить, не решите ли вы заказать на этой неделе еду в пятницу, а не в четверг. У нас скидки. Она выдала этот бред уверенным бойким голосом и с широкой улыбкой, и мне показалось, что она ведет какую-то свою, понятную только ей, странную игру. Очевидно было, что она пришла ко мне, и очевидно также, что не ожидала меня здесь увидеть. Не в силах оторваться от ее лица, я наклонил голову, следя за тем, как неистово краснеют ее щеки: мне становилось чуть легче от осознания того, что она тоже переживает, хоть и разглядывает меня абсолютно без всякого стеснения. – Я подумаю над этим. – Сказал я спокойно, чтоб не напугать ее еще больше, и взгляд против воли перескочил на ее же собственную могилу, над которой она стояла. Девушка заметила это, тут же смутилась и отскочила в сторону, как заяц от змеи, а я все смотрел на нее, как зачарованный. – Ну, раз мы решили наш вопрос, то желаю вам хорошего дня! – Звонко отрапортовала она, резко взмахнула рукой, будто отгоняла комара, и развернулась к выходу с кладбища. Разумеется, я хотел ее остановить. Мне хотелось посмотреть на Рин еще немного, поговорить с ней, рассказать, что изменилось за время их с Обито отсутствия. И в то же время, другой половиной сознания, половиной, к которой было очень трудно прислушаться, я понимал, что эта девушка не имеет никакого отношения к моим мертвым друзьям. Только эта мысль заставила меня тогда остаться стоять на месте и молча глядеть вслед ее деланно-уверенной походке. Да, еще в тот самый раз, в нашу, можно сказать, первую встречу, она напомнила мне какого-нибудь маленького злого волчонка, который рычит, пытаясь напугать тебя, но при первой же возможности убежит в страхе, поджав хвост. Меня позабавило, как неестественно смотрятся эти расправленные плечи и прямая осанка на ее хрупком, скукоженном теле – своей мнимой решительностью она бы не убедила и ребенка. Однако, до сих пор непонятно было, что эта странная низкорослая девушка хотела от меня. Весь день я проходил сам не свой. Даже Кохэку со своей не иссякающей энергией не мог вывести меня из оледенелого оцепенения, и уж тем более не получилось это у Шикамару, сообщившего мне о еще двух пропавших людях. Призрак Рин не шел из головы, также как не давала покоя мысль, что я легко могу увидеть ее еще раз, стоит только сделать заказ в «Ичираку». Ненавижу неопределенность – я прекрасно понимал, что не следует бередить прошлое лишний раз, но искушение было очень велико. Однако, худшее было только впереди: той ночью снова, после стольких лет, начались кошмары. Возможно, это было и не удивительно: я засыпал, держа в голове образ ее круглых зеленых глаз, и потому он плавно перетек в мои сновидения. Эти глаза смотрели на меня, как и тогда, испуганно, моляще, и кровь стекала по ее лицу, и я уже ничего не мог сделать, только стоять на месте, разрываемый ужасом и отчаянием. И самое страшное, что отвратительный сон повторялся раз за разом, и, когда я просыпался, весь в холодном поту, то уже боялся вновь засыпать, потому что точно знал, что вновь вернусь туда, и вновь увижу ее смерть. В одну из тех адских изматывающих ночей я не выдержал, достал нашу старую фотографию, поставил ее на место фотографии седьмой команды. Не зная еще, к чему это приведет, я смотрел на нее часами, едва ли не разговаривал с ней, и иногда удавалось провалиться в скользящую, неровную дремоту, без сновидений, но все равно с неясными и ужасающими образами. Жить в таком ритме было просто невозможно. Целыми днями я ходил по деревне, щурясь от надоедливого солнечного света, избегал знакомых, и таил в себе панику от осознания того, что ночью снова придется все это переживать. Не заметил даже, как наступил и прошел мой день рождения, встретив его в одиночестве, полируя окна до блеска. Меня раздирали сомнения, потому что я отчаянно хотел вновь ее увидеть, но в то же время боялся, что это перерастет в одержимость. Шикамару, окончательно освоившийся в своем новом ранге, беспрестанно отчитывал меня за невесть откуда взявшиеся рассеянность и вялость, и я спокойно со всем соглашался, списывая это на осеннюю бессонницу. Так прошла неделя. Целая неделя практически без сна, переполненная мыслями о ней. На четвертый или пятый день я поймал себя на закравшейся тревожной мысли, что с ней за это время могло что-то случиться – пропало уже девять человек, и она вполне может стать десятой. Этот маленький огонек беспокойства быстро разросся до настоящего пожара, я окончательно погрузился в панику, уже не мог думать ни о чем другом, и, в конце концов, не выдержал, и сделал заказ. Топтался перед дверью в волнительном ожидании, перебирая в голове сотни вариантов стратегии поведения. Услышал ее шаги еще издалека – дыхание перехватило, и я понял, что не был к этому готов. Она постучалась, я вздрогнул, представив, как Рин, вся в грязи и земле, явилась ко мне домой прямиком с того света. Успел пожалеть о своем решении, но идти на попятную было поздно, она уже стояла на пороге. Собравшись с духом и угомонив бушующее сердце, я открыл дверь. Меня тут же накрыло сбивающим с ног облегчением, когда девушка, смерть которой я видел по меньшей мере тысячу раз за прошедшую неделю, встала передо мной, живая и здоровая. Мне вдруг стало так спокойно, и я снова глядел на ее до боли знакомое, въевшееся в сознание детское лицо, и наслаждался долгожданным внутренним умиротворением. Впервые за эти мучительные семь дней я чувствовал себя так хорошо. Поняв, что молчу, не двигаясь, уже несколько секунд, я заставил себя очнуться и поздоровался: – Здравствуйте. Она удивилась, дернула бровями. Да, до этого я ни разу не здоровался с ней при выдаче заказа, но в тот момент мне очень хотелось быть любезным, чтобы расположить ее к себе. Наверное, тогда я думал и действовал как настоящий маньяк. Девушка тоже не позволила себе быть невежливой, и, показывая работников «Ичираку» с лучшей стороны, уверенно сказала в ответ: – Здравствуйте. Протянула мне пакет с форелью и специями, о котором я уже успел забыть, снова засмотревшись на ее лицо. Прекрасно понимал, как это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать: оно так и притягивало взгляд, я боялся, что стоит моргнуть, и Рин исчезнет, и я больше никогда не увижу ее так близко. Мы простояли так еще немного, рассматривая друг друга, и я видел, как она жмется и мнется от моего безраздельного внимания, но сознательно игнорировал этот факт. Тогда я просто пытался насмотреться на нее побольше перед неминуемой разлукой и бессонной ночью. – А где вы были? – Неожиданно спросила она вежливым тоном. – Давно не поступало заказов. Странно было услышать подобный вопрос именно от причины моего недельного затишья. Я пожал плечами и ответил первое, что пришло на ум: – Работал. На секунду она скорчила недовольную гримасу, но тут же от нее избавилась. Меня такое поведение позабавило: глупышка Рин, ты же никогда себя так не вела, так зачем морщишься? Убежденный в возможности наконец поговорить со своей давней подругой детства я почувствовал, что настроение у меня поднимается. Решил подыграть ей, и спросил: – Что-то не так? Она тут же расплылась в улыбке, совсем ребенок, такая, какой я ее и запомнил. На вид ей было не больше восемнадцати, но позже, через пару месяцев я узнал, что она все же на несколько лет старше. – Все прекрасно. – Сказала она счастливо, как будто была очень рада меня видеть. Это подняло настроение еще сильней, потому что мне казалось, что я чувствую взаимность: Рин бы точно была так рада встрече. – Ну, я пойду? И она уже почти развернулась, отчего я совсем развеселился. Рин как будто бы играла со мной, и я был не против, лишь бы растянуть эту встречу побольше. Не удержавшись, я подался вперед, и чуть было не схватил ее за плечо. – Я вам не заплатил. Она вздрогнула, остановилась и обернулась. Лицо было совсем потрясенное. Она вновь попыталась выглядеть увереннее, и вновь у нее ничего не вышло. – Ах да, точно, совсем замоталась! Глупышка Рин, такая же рассеянная, как и всегда. Я умилился этой мысли, и не смог сдержать улыбку. Чтобы поддержать ее маленькую игру, помня о дурацком оправдании, которое она мне вывалила на кладбище, я сознательно дал чуть меньше денег, хотел посмотреть, как она отреагирует. Девочка-курьерша смутилась, пересчитав их, заволновалась. Уже собиралась было неловко сделать мне замечание, но я решил все же ее не мучить, и сказал первым: – Кажется, вы говорили, что по пятницам скидки? Признаюсь, от подобных маленьких шуток мне иногда становилось даже чересчур весело. Однако, Рин юмора не оценила: я с досадой заметил, как во взгляде ее на миг вспыхнуло раздражение. – Да, это правда. – Сухо ответила она, быстро потеряв свой невинный детский вид. – Спасибо за заказ, до свидания. Рин резко развернулась, взмахнув каштановыми волосами, и мне стоило огромных усилий не попросить ее остаться. Я с неохотой напомнил себе, что эта девушка не имеет никакого отношения к погибшей от моей руки однокласснице, и мрачно сказал, смиряясь: – До свидания. Она удалилась быстрым шагом и я, переборов в себе желание тупо пялиться ей вслед, вернулся назад к себе в спальню. Попытался забыться в чтении, но наша встреча никак не желала покидать моих мыслей. Поняв, что книги не помогают, принялся за готовку, а в голове так и вертелось – куда она пошла? вдруг, с ней что-то случится? Я уже видел, как жизнь медленно уходит из этих зеленых глаз, и осознал в тот момент, рассеянно подсыпая базилик в рыбу, что не прощу себе, если эти зеленые глаза опустеют вновь. Но эта девчонка не имеет к тебе никакого отношения – говорил внутри здравый смысл – ты просто сходишь с ума. Нужно всего лишь отвлечься, загрузить себя работой, и в последнее время ее как раз достаточно, навестить-таки Гая, он всегда расстраивался, когда я уходил в себя. Но я знал, точно знал, что это не поможет. Гай, при всей его бушующей энергии и оптимизме, не избавил бы меня от кошмаров, а уж поиск пропавших жителей – и подавно. Я зацепился, как клещ присосался к тому обескураживающему облегчению, которое разливалось по моему телу, когда я смотрел на нее, пышущею жизнью, у меня на пороге. Еще пару часов я переваривал, перекручивал в себе это чувство, вызывая его в воспоминаниях снова и снова, но у меня так и не получилось вновь испытать его в полной мере: конечно, это было невозможно, когда ее не было рядом, когда она бродила незнамо где, незнамо с кем, беззащитная. Когда появился Уруши, прямо с патруля, и, дернув острыми ушами и взволнованно размахивая хвостом, сообщил мне о новой попытке похищения – девушка, но ее в последний момент удалось спасти – меня пробрал озноб. Конечно, это никак не могла быть едва обретенная мною Рин, она наверняка вернулась к себе домой, чтобы на следующий день пойти в «Ичираку», но стягивающая внутренности паника не унималась пока я шел в офис к Шикамару, и пока, уже на ходу к больнице, обсуждал с ним детали. Девушка, как поведала нам собранная и серьезная Сакура, в полном порядке, отдыхает в палате, и уже пришла в сознание. Серьезных повреждений нет, горло удалось полностью восстановить, Киба доставил ее в целости и сохранности. Шикамару сразу отправился к ней, а я задержался – сказал, что хочу уточнить у Сакуры еще пару моментов, но на самом деле давал себе время, чтоб собраться с духом. Увидеть на больничной койке нашу Рин было все равно что окунуться в ледяную прорубь. Я едва не подлетел к ней сразу, как понял, что это именно она – наверное, так и сделал бы, не будь в палате лишних свидетелей. И Рин была так же поражена увидеть меня там – хотя, в тот короткий миг, когда ее глаза расширились в потрясении, она вновь стала девушкой из «Ичираку». Но тот миг просветления потонул в океане голого, подлинного безумия, накрывшего меня с головой, когда она произнесла свое настоящее имя. – Накаяма Рэн. Таких невероятных совпадений просто не бывает – так я тогда подумал. На самом деле, я до сих пор диву даюсь, как такое вообще могло произойти, но сейчас уже могу спокойно списать это на вмешательство высших сил, или что-то вроде того. Как бы то ни было, рассказ Кибы, которому я чуть ли не ноги был готов расцеловать за ее спасение, я почти полностью пропустил мимо ушей, вглядываясь в ее лицо, страшась заметить хоть малейшую царапину. Цунаде была в полном праве гордиться своей ученицей: Рин сидела там растрепанная, перепуганная, но совершенно целая. Но, несмотря на это обнадеживающее обстоятельство, я дождаться не мог возможности проверить ее шаринганом, чтобы убедиться окончательно, что с ней действительно ничего серьезного не произошло. Когда подошел ближе, сел на стул рядом с кроватью, для верности оглядел ее еще раз: она уставилась на меня, как котенок на сторожевого пса, маленькая и беззащитная, совсем выбивала из колеи. Ее реакция на мой шаринган была донельзя неожиданной и странной, хотя теперь уже понятно, что удивляться этому мне резона не было: первые люди, столкнувшиеся с этой силой, наверняка реагировали так же. Потусторонний ужас, отразившийся на лице Рин в тот момент заставил мое сердце сжаться, и я опустил повязку как только понял, чего именно она боится. – Значит, все не так плохо, как мы думали. – Сухо заключил Шикамару, закончив свои размышления. – Рэн, если нормально себя чувствуешь, можешь идти домой. Я недовольно поджал губы, когда мне напомнили, что имя, которое я повторил про себя уже миллион раз, в действительности другое, пусть и отличается только одним звуком. А потом спохватился: она не может пойти домой одна после того, что произошло, и я сам должен проконтролировать, чтобы она добралась дотуда в целости. – Я тебя провожу. – Вставил сразу же, как выдалась возможность, и девушка, вполне оправданно, недоуменно округлила глаза. Я не слишком заботился о том, как эта ситуация выглядит со стороны – знал, что при необходимости всегда смогу придумать логичное оправдание – и несказанно обрадовался, когда она согласилась. Вновь остаться с ней наедине оказалось сложнее, чем я ожидал: мы оба, совершенно незнакомые друг другу люди не знали, что сказать, и с минуту просто сидели в тишине. В конце концов, я все же взял себя в руки, перехватил инициативу, но путь до самого выхода мы проделали все в том же грузном молчании. Молчать для меня было комфортно, потому что удавалось пребывать в блаженных иллюзиях, словно все под контролем, и я, хозяин положения, веду Рин в безопасное место, чего у меня не получилось сделать много лет назад. И потому я, признаюсь, почувствовал укол недовольства, когда девушка начала задавать показавшиеся в тот момент совершенно неуместными вопросы: – А это удобно?.. Ну…всегда закрывать один глаз? Помню, я, помимо ее странного вопроса, еще подивился тому, насколько же она миниатюрная, прямо голову задирает, только чтобы заглянуть мне в лицо. Сейчас эта деталь вызывает умиление, но тогда я не придал ей особого значения. – Тебя действительно после всего случившегося интересует, удобно ли мне закрывать глаз? – И я до сих пор поражаюсь ее непосредственности, не знаю второго человека, в подобной ситуации способного спросить такого рода нелепицу. – Я, пожалуй, привык. Ей мой ответ явно пришелся не по вкусу, она недовольно наморщилась, процедила язвительно: – У вас есть темы поинтереснее? Рин никогда не позволяла себе такого тона, вообще была на него не способна, и это привело меня в замешательство. Подавив в себе непрошенное раздражение из-за их несходства – бедная девушка его не заслужила – я намеренно проигнорировал ее выпад, чтобы не разочаровываться сильней. Еще некоторое время мы шли, не произнеся ни слова и, честно говоря, я надеялся, что молчание это продлится вплоть до ее дома. Мне нравился образ, который эта девушка неосознанно дарила мне, этакая спасительная соломинка, глоток воды в сухой пустыне, но образ этот вдребезги разбивался, стоило только ей открыть рот (да, уже тогда мое мнение на ее счет, мягко говоря, гордости не вызывало, но дальше все будет только хуже). Хорошо хотя бы, что во мне все же взыграла совесть и я соблаговолил предложить бедной жертве похищения зайти поужинать, когда увидел, что она голодна – хоть и не ожидал, что она осмелится и согласится. Она заказала какое-то дешевое жаркое – и снова: Рин бы в жизни подобное блюдо не выбрала – я отгородился от нее книжкой, борясь с искушением опять уставиться ей в лицо. А вот спутница моя на удивление расхрабрилась, и я постоянно чувствовал на себе ее изучающий взгляд, ощущая себя животным в зоопарке или товаром на витрине. – Что читаете? – Спросила она довольно вызывающе, так, что я не удержался и все же поднял на нее глаза. Проскальзывали в ней иногда такие краткие моменты, как будто спичку внутри зажигали, и сама она словно загоралась, становилась такая живая, наглая – будь у меня сейчас возможность, я бы усмехнулся, потому что позже эта живость и наглость сделаются ее чуть ли не перманентным состоянием, которое я так в ней люблю. Однако, тогда ее поведение лишь действовало на нервы, и я ответил сухо, надеясь, что она отстанет: – Книгу. Но она все не отставала. От ее надоедливых вопросов я внутренне уже начал потихоньку закипать, отгородился совсем, вовсе на них не отвечал. А потом, когда ее – на вид, не слишком аппетитную – еду все же принесли, она набросилась на нее с таким рвением, точь-в-точь как изголодавшийся ребенок после долгой прогулки с друзьями. Это вызвало во мне неожиданный прилив умиления, и в тот момент я почувствовал себя редким козлом: злился на ни в чем не повинную девушку лишь за то, что она не желала вести себя так, как я того хотел. Тут же резануло неприятное чувство вины, возникло желание поднять ей настроение, как бы ненавязчиво извиниться за свою грубость, и я заплатил за еду – хотя, конечно, и так собирался это сделать – и вспомнил дурацкую шутку про пятничные скидки. Сначала она так посмотрела на меня – не знаю, как она вечно такое умудряется вытворять, но огромные ее глаза всегда заставляли окоченеть – а потом счастливо улыбнулась. Эти улыбки, рисующие на лице эдакую ребяческую беззаботность, стоило мне сделать в ее адрес хоть что-нибудь хорошее, впоследствии часто играли со мной злую шутку: я успокаивался и находил ложный повод убедиться, что все идет как надо. После, когда мы продолжили путь к ее дому, она продолжила заваливать меня детскими вопросами, но я уже не раздражался по этому поводу, тем более, что они оказались довольно неожиданными. Ее абсолютная некомпетентность в отношении шиноби – а вместе с этим, соответственно, и в отношении политики деревни в принципе – вызывала стойкое ощущение, что выросла она если не в пещере, то в месте в большой степени отдаленном. Наверное, будь вместо нее кто угодно другой, то я с радостью посвятил бы его во все малейшие подробности, я такое люблю, но конкретно перед ней мне распинаться совершенно не хотелось. Ну конечно, зачем рассказывать Рин о шиноби, она же и так все прекрасно знает. Я сразу же запомнил ее адрес, потому что уже подозревал, что наведываться туда буду частенько. На прощание она зачем-то протянула руку для пожатия – всегда отличалась нетипичностью – и ее крохотная ладошка просто потонула в моей. Несмотря на такое долгое время, проведенное рядом с живой и здоровой Рин, нормально уснуть у меня в ту ночь все равно никак не выходило. Вернее, сознание-то отключалось, но назвать этот ужас сном просто язык не поворачивается, и потому я, отчаявшись, решил выйти на ночную улицу, «подышать свежим воздухом» – такое оправдание я придумал. Умение обманывать себя иногда могло здорово пригодиться в жизни. Кажется, в одной книге для обозначения этого явления даже придумали какой-то чудной термин: ты, вроде бы, точно знаешь, что какой-то факт – неправда, но сознательно заставляешь себя принять его за чистую монету, и заканчивается все тем, что ты искренне веришь в заведомую ложь. Звучит сложно, я сперва не понял, что имели в виду, но, стоило прочувствовать это на себе, как подобная концепция уже не представлялась бессмысленной. Вот, я вышел из дома, чтобы проветриться – и я совершенно точно знал, что иду я именно к ней, а не просто дышать воздухом – но знание этого факта все равно не позволяло мне допустить мысли, что я схожу с ума. Сознательно обманывать себя: ничего лучше люди еще не придумали, и я частенько прибегал к этому способу и до, и после. Почему-то я сразу понял, какое из окон принадлежит ей. Оно одно выделялось из общей кучи: заляпанное, запыленное, без занавесок, так и приглашает домушников вломиться. Я заглянул внутрь, без труда забравшись наверх, все еще уверяя себя в том, что не превращаюсь в маньяка, и увидел, как она ворочается в тревожном сне, хмурится, наверняка тоже видит кошмары. Не знаю, сколько времени тогда проторчал в таком положении, вновь упиваясь спокойствием и умиротворением от осознания того, что ей ничего не угрожает, пока я рядом. В один момент она вдруг проснулась, подскочила на кровати, заозиралась по сторонам – я преисполнился сочувствием, потому что сам последние ночи проводил точно так же – и я перепрыгнул на соседнюю крышу. Оттуда, как бы жутко это ни звучало, открывался восхитительный обзор, по крайней мере, используя шаринган я видел все, что происходит в спальне. Ну и дурак: она это чувствовала, проснулась за ночь еще раз пять, и все оглядывалась на окно, а я, законченный эгоист, ничего с этим не сделал, так и сидел на крыше, периодически окунаясь в дремоту, чуткую, но сладкую, без сновидений и преследующих меня зеленых глаз, до самого рассвета. Поступи я так единожды – и можно было бы списать это на стресс, недосып, осеннюю депрессию, да что угодно. Но я бесстыдно пошел к ней и на следующую ночь. Пусть, сначала сделал вид, что пришлось себя поуговаривать – скорее, для успокоения совести, чем искренне – но это всепоглощающее облегчение, раскручивающее меня каждый раз, когда она находилась в поле моего зрения, было слишком соблазнительно. Да и ночь, проведенная на улице, на грязной крыше, в блаженном покое все равно по всем фронтам представлялась лучше варианта видеть смерть снова и снова, лежа в теплой постели. С горькой усмешкой могу сказать, что в конечном итоге я оказался не совсем уж психопатом, думающим только о себе, и признал, что лишать сна маленькую невинную девушку ради возвращения сна собственного – не поступок образцового члена общества. Больше с того раза я к ней не ходил, но оно и не нужно было: она сама будто бы преследовала меня. Сначала в лесу, на тренировке. Моим новым ученикам было еще далеко не то что до командной работы, а даже до банального стратегического мышления, так что я не был особо заинтересован в их беготне. По правде говоря, я даже расслаблялся: в такие моменты фокус внимания смещен на несколько пунктов сразу, и на чтение, и на детей, и на летающие повсюду сюрикены, и на то, что происходит вокруг, на деревьях и за ними. Когда ты сосредоточен на стольких вещах сразу, то, конечно, не остается никакой возможности думать ни о кошмарах, ни о испуганных зеленых глазах. Конечно, я услышал ее издалека – да и дети тоже, она двигалась неуклюже и громко, будто заявляя о своем присутствии всему лесу. Сначала, понятное дело, я не мог с точностью сказать, кто конкретно к нам подкрадывается, но в голове, то ли с надеждой, то ли с приступом паранойи, сразу ярким лучом вспыхнул желанный вариант. Я глянул в ту сторону всего на долю секунды, и этого было достаточно, чтоб нарушить мое и без того краткосрочное и хрупкое душевное равновесие. Сперва я испугался, и разозлился. «Глупая девчонка, – я на автомате поймал сюрикен, летящий мне в лоб, и с трудом удержался, чтоб не запустить им в нее, – говорил же не ходить в лес». Я злился из-за того, как небрежно она обращалась со своей жизнью, представлявшейся мне самым важным и драгоценным, что только есть на свете. А девушка все смотрела на меня, прямо проедала глазами, и с моим без того обостренным чутьем от этого все чесалось под кожей, сложно было заставлять себя стоять столбом, не подавая виду. И еще ее этот въедливый запах, я уже начинал его ненавидеть, настолько сильно он привязывался, как навязчивая мелодия, и, раз почувствовав его, он мерещился мне всюду до конца дня. Она ушла так же неожиданно, как и появилась, и я то ли вздохнул с облегчением, то ли выдохнул от досады, то ли пытался избавиться от приторной медовой нотки в носу – не знаю. Очень боялся, что эта чокнутая снова попрется в лес и наткнется на кого-то опасного, или ее укусит змея, или она просто споткнется, упадет и разобьет голову о торчащие толстые корни. Я переживал как настоящая заботливая мамочка, вот только мотивы мои были, к сожалению, далеко не такими светлыми, какие движут матерями в заботе о их чадах. «А ведь ей тоже от меня что-то нужно» – размышлял я уже днем, рассеянно оглядывая карту с примерными отметками мест предыдущих похищений. – Они действуют без какого-либо четкого плана. Жертвы из всех слоев населения, похоже, им не нужно что-то определенное. – Говорил Шикамару мне и еще паре доверенных членов Анбу. Я кивал, притворяясь, что слушаю, а в мыслях: «Она всегда смотрит на меня так, словно чего-то ждет. Неужели ей известно о моей ситуации? Какова возможная вероятность этого?» – Какаши, что ты об этом думаешь? – Спросил Шикамару напряженно, и я понял, что все присутствующие смотрят на меня. – Думаю, – сказал я со вздохом, – что они могут просто что-то искать. Или кого-то. Что-нибудь, что им подойдет. Вдаваться в эту мрачную тему мне как тогда не хотелось, так и сейчас нет абсолютно никакого желания. Весь день я проходил, мучаясь догадками, что же могло от меня понадобиться этой ставшей вдруг такой важной девушке, взбередившей мои старые раны и превратившейся в единственное для них лекарство. Очень смешно сейчас это вспоминать: я перебрал десятки, если не сотни, теорий, доходил до самых абсурдных, а самая, казалось бы, очевидная, мне в голову не пришла. В свое оправдание могу сказать, что никогда не чувствовал на себе внимания противоположного пола, а если оно и было, то я просто его не замечал, да мне это и не нужно было. Надо же, если девушка без конца смотрит на тебя во все (огромные, зеленые) глаза, теряется, становится невпопад то радостной, то уныло опускает голову, краснеет, стоит тебе придвинуться хоть на сантиметр ближе – ты ей, оказывается, небезразличен. Обо всех этих мелочах я узнал совсем недавно, буквально вчера, а тогда и подумать о подобном не мог. Даже после того, как она заявилась к моему дому пьяная, едва стоя на ногах, и кричала мое имя что есть мочи. Я примерно в тот момент как раз убеждал себя остаться в эту ночь в постели со своими страхами и не поддаваться искушению вновь провести ее на крыше, нежась от прохладного безмолвия в своих мыслях. Девушку было слышно, наверное, за несколько километров, и сначала я здорово перепугался, вполне резонно решив, что она зовет на помощь. Выбежал на улицу, тогда еще было не очень холодно, но ночная свежесть в тот момент показалась мне просто ледяной. Понятия не имею, как она в таком состоянии, да еще и в темноте умудрилась добраться до моего района без происшествий, но был несказанно этому рад. – Ты чего тут делаешь? – Опешил я, когда она навалилась на меня, дыхнув крепким винным перегаром. От нее душно несло псиной, так что картинка сложилась в голове моментально. Я не был удивлен, что они с Кибой сдружились: после того, как его добрая подруга Хината вышла замуж и погрузилась в домашние обязанности, парень откровенно скучал. Кажется, я даже посчитал это удачным стечением обстоятельств, потому что в мое отсутствие за Рин мог присматривать кто-то другой (а буквально через месяц данное стечение обстоятельств я уже проклинал). Девушка покачнулась, взмахнув руками в воздухе, и в последний момент цепко ухватилась за мое плечо, рассмеялась совершенно хмельно и неестественно. – А я… – Повертела головой и поморщилась, видимо, от головокружения. – Я к тебе, Какаши! – Не кричи, всю деревню перебудишь. – Оборвал ее я, отодвигаясь по мере возможности; ее приятный, пусть и навязчивый запах был полностью перебит спертой песьей вонью. – Что тебе нужно? Она отпустила меня, резво сделала шаг назад, старалась выглядеть гордо и представительно, как я понял, но тут же вновь потеряла равновесие, так что пришлось ее подхватить. – Ты… – Она тыкнула в меня пальцем, до того возмущенно, что мне на мгновение даже стало смешно. – Ты – наглец! И детей своих…мучитель…А я люблю, ты знаешь, как я люблю! А ты… Она внезапно согнулась пополам, вся сжалась, и я чуть не запаниковал, не понимая, тошнит ее, или просто душат пьяные слезы. – Что ты любишь? – Уточнил я уже с меньшим интересом, внутренне задаваясь вопросом, зачем вообще поддерживаю этот ни к чему не ведущий разговор. Не решался больше ее трогать, и она выпрямилась самостоятельно, лицо сияло от нездоровой бледности в ночной темноте. – Лес! – Девушка продолжала говорить на повышенных тонах, так что я даже начал раздражаться, раздумывая, как можно ее утихомирить. – Я люблю гулять по лесу, а ты, такой, ну, и пахнешь, и маска, короче… Запутавшись в словах, она растерла лицо ладонями, пока я пытался решить заданную ей головоломку, разобрать, что подразумевалось под всем этим бредом. Она еще что-то бормотала неразборчиво себе под нос, и я огляделся по сторонам, выбирая, как поступить. Ну конечно, оставить ее на улице точно не представлялось вариантом, а повести к себе домой – что она подумает с утра? Бедная девушка снова сделала смелый шаг ко мне, протянула руки, вроде бы, сказала что-то наподобие «иди сюда», но почти сразу же накренилась, как бочка на палубе корабля, и завалилась вправо. Я в последний момент успел поймать ее у самой земли, взял на руки, чтобы предотвратить дальнейшие падения, и она, к моему удивлению, была абсолютно не против, даже обрадовалась. – Ну все, пойдем. – Бросил я ей тихо, испытывая огромное облегчение, что она все же угомонилась. Она почти ничего не весила, кажется, даже Паккуна нести было бы тяжелее. И мне это очень нравилось, чувствовать ее у себя на руках, такую маленькую и слабую, наверное, похожие ощущения приходят к людям, подобравшим бездомного котенка. Она мирно ворочалась, уже засыпая, достала книгу у меня из кармана, рассмотрела ее с плавающим, выскальзывающим интересом, как младенец с неведомой игрушкой. Даже зная, что ситуация полностью находится под моим контролем – дурманящее ощущение – я все равно переживал, что ненароком причиню ей вред, настолько она казалась хрупкой. И при всех этих переживаниях рациональнее было бы, естественно, зайти через дверь, но я уже скорее по привычке тянулся к ее окну, взлетел до него за один прыжок, и оно, на счастье, оказалось открытым. Ее вырвало, я не почувствовал неприязни, сам виноват, нечего скакать с пьяным человеком на руках. Отнес ее в ванную, умыл холодной водой, уложил на кровать. Глядя на нее, сопящую под одеялом, меня пробрало какое-то глухое сочувствие, жалость и, вероятно, даже нежность: за эти несколько дней постоянных мыслей о ней, ночей, проведенных перед ее окном, эта девушка успела прочно засесть в моем сердце. Что-то вроде школьного проекта, в который ты вложил уйму сил, времени и нервов. Внезапная идея, посетившая мою голову, заставила вздрогнуть и нервно обернуться на вход, как будто кто-то мог уличить меня в потайных замыслах. Две ночи я забывался рваной дремотой, сидя на крыше под звездами, и вот, наконец, выпала возможность поспать практически нормально, да еще в такой близости к Рин. Больше я уже ни о чем не думал. Прибрался, торопливо осмотрел ее квартиру – едва удержался от закравшегося было намерения забрать себе ее шампунь – поразился гнетущей пустоте в холодильнике и кухонных ящиках. Нельзя было допустить, чтобы Рин питалась так скудно, тем более, если мне стало об этом известно. Я быстро, даже бегом, вернулся к себе домой, взял все необходимые ингредиенты, и потом, уже у нее наскоро приготовил первое, что пришло на ум. Вызвал своих помощников, отправил одного из них с весточкой к Теучи, понимая, что наутро девочка вряд ли сможет выйти на работу; после, усевшись на стул рядом с ее кроватью, я убаюкивал себя, прислушиваясь к тихому ровному дыханию, и легко провалился в сон, крепкий, черный и тяжелый, а главное, совершенно пустой. Так хорошо выспаться мне удалось впервые со времени нашей встречи на кладбище. Кому-то эти три-четыре часа могли бы показаться недостаточными, но я был безмерно благодарен той девчонке за то, что заявилась ко мне, и подарила такую замечательную возможность. Она заворочалась, когда уже совсем взошло солнце, и я сразу же напрягся в предвкушенном интересе, ожидая, как она будет оправдываться. – Доброе утро. – Сказал я вежливо, наблюдая, как девушка щурится от льющегося в окно солнца. Отсутствие занавесок меня сначала удивило, но после, осуществив небольшой налет на ее пустующий холодильник, это стало казаться само собой разумеющимся. Она очень удивилась при виде меня, даже испугалась, пристыженно подтянула тонкие коленки к груди. Мне вновь стало ее жаль, но настроение после долгожданного нормального сна все равно было приподнятым. – Откуда вы здесь? – Спросила она, и вместе со мной поразилась своему осипшему голосу. Я чуть не подскочил сию же секунду, намереваясь поскорее налить ей чего-нибудь теплого, но уходить от ответа в таком положении было бы подозрительно: и так заявился к практически незнакомой девушке в квартиру, да еще и остался там на всю ночь. Чтобы она не подумала неладное, я решил вести себя уверенно, убеждая и себя, и ее, что вины на мне никакой не лежит. – В смысле, откуда? – В тот момент, переживая, что она разозлится или прогонит меня, я слегка запаниковал и свалил всю ответственность, выставив себя в лучшем свете. Забегая вперед, через какой-нибудь месяц она еще отплатит мне за это. – Ты сама меня позвала, разве не помнишь? В принципе, так оно и было, но я до сих пор чувствую легкий прохладный укол вины за то, как забавляло меня ее ошарашенное и так по-детски недовольное лицо на протяжении всего разговора. Может, она в итоге оказалась права, и я действительно в какой-то мере садист. В конце концов, кратко пересказав ей события предыдущей ночи, обрадованный, что она не стала задавать вопросов по поводу моего решения посидеть в чужой квартире до самого рассвета, я поспешил выйти, чтобы разогреть для нее суп. Я был слишком взбудоражен уже непривычными для меня бодростью и свежестью, и потому не особо задумывался над тем, как маленькая курьерша воспринимает мои – если смотреть со стороны, абсолютно нелогичные – действия. А ведь следовало бы. Комплиментов, да и просто комментариев по поводу своей стряпни я за жизнь наслушался немало. Реакции чаще всего были одинаковыми: охали, ахали, хвалили мое «мастерство», или «талант», как они любили говорить, так что я совершенно перестал их воспринимать; но эта девочка и тут умудрилась отличиться. – Вот, поешь, полезно будет, поможет от тошноты и похмелья. Это рыбный суп для тебя. – Говорил я абсолютно обыденно, но, заметив, как отрешенно выглядят ее огромные глаза, на всякий случай уточнил: – Ты меня слушаешь? Она покачала головой, нахмурилась, сжала губы в тонкую ниточку. Мне, вообще-то, не важно было, понравится ей мое кулинарное умение или нет, главное, чтобы она поела, и желательно чего-нибудь горячего, чтоб хоть как-то залечить ее осипшее горло. Я ожидал от нее чего угодно: отказа, благодарности, замешательства – но слезы, тем более на вполне невинное упоминание соленых огурцов, были решительной внезапностью. – Эй, эй! – Я совсем растерялся, сраженный такой бурной реакцией, едва не выронил остывающий суп, с ужасом глядя, как Рин заходится в рыданиях. – Ты чего, не плачь… Это было чудовищно, когда она плакала в моем присутствии, из-за меня, это противоречило негласной цели, которую я себе поставил. Отчаявшись, я сел перед ней, совсем близко, исступленно смотрел на сморщенное, напряженное лицо, разрываясь от желания хоть как-нибудь помочь. – Вы…вы… – Она все всхлипывала, и на миг стало очень неприятно, что Рин обращается ко мне так официально. Я словно снова переживал свой кошмар, очень красочно и пронзающе, но на этот раз наяву. Попытался собраться с мыслями, напомнил себе, что сейчас все по-другому, что я рядом и действительно могу что-то сделать, с трудом вытащил себя из заволакивающей пучины страха и безысходности из-за ее бурных рыданий. – Да, да, я. – Я смотрел на нее, завороженный, так рядом, и Рин была жива, ее сердце билось, я слышал его бешеный ритм. В подступающей панике я окончательно потерял связь с реальным миром, сосредоточившись на выполнении своей благородной миссии, на спасении чудом вернувшейся ко мне давней подруги. – Рин, скажи, почему ты плачешь? И я был целиком, беззаветно уверен, что она ответит, потому что это действительно была Рин, и я мог успокоить ее, и она бы улыбнулась наивно, как всегда улыбалась, и мы бы наконец смогли обсудить все, что накопилось во мне за эти долгие годы. Я полностью поверил в это. Но она сжалась, всхлипнула еще и еще, вздохнула рвано, и выдавила: – Я…Рэн. С таким же эффектом она могла ударить меня по голове кирпичом. Рин рассыпалась на мелкие кусочки, исчезла, и я снова ее потерял, снова не смог сберечь рядом с собой. Не знаю, как у меня получилось не показать своего потрясения в тот момент. Рэн – так я должен был ее называть, но все это время боялся произносить ее имя даже про себя, потому что оно мигом развеивало мои дымные иллюзии, и я злился и одновременно обожал эту девушку за то, что их имена чудесным образом оказались так похожи. Я кивнул, признавая свое поражение, сел к ней рядом, чувствуя себя полностью опустошенным. Девочка – Рэн – задрожала, напряглась, сжала простыни, словно одно мое присутствие заставляло ее невыносимо страдать, и на ту тягучую, гудящую минуту тишины я возненавидел себя за это. Мне нужно было встать и уйти в тот же момент, я должен был это сделать, решить свои проблемы самостоятельно, как взрослый мужчина, не впутывая несчастных посторонних девушек, едва переставших быть детьми. И я почти что решился, уже открыл рот, чтобы сказать на прощание что-нибудь утешительное, может, даже извинился бы, но она меня опередила. Возможно, дай она мне уйти тогда, вся история бы на этом и закончилась: я часто после этого представлял, как возвращаюсь к себе домой, покупаю снотворное посильнее, и забываю о выпавшем мне счастливом билете, как будто он мне померещился. А Рэн…ну, она наверняка продолжила бы общаться с Кибой и, вполне вероятно, что рано или поздно у них завязались бы отношения. Но ничему из этого не суждено было произойти, потому что она, по-прежнему хрипя, как бритвой по сердцу, судорожно произнесла: – Об-обним-мите меня, пожалуйста… Разрушила этой маленькой, прямо-таки ничтожной просьбой мои грандиозные планы на спокойное, хоть и не очень светлое, одинокое будущее. Конечно, я прислушался – да никто на моем месте не смог бы отказать рыдающей невинной девушке – только протянул руки, и она тут же прильнула ко мне, отсекая напрочь все предыдущие теории по поводу того, что мое присутствие ей невыносимо. Да уж, Рэн всегда было сложно понять. Пока она заливала меня слезами, прижимаясь крепко, как к самому близкому на свете человеку, что еще сильнее выбивало из колеи, я пытался ее успокоить – да, скорее, их обеих, потому что в голове моей намешалась просто невообразимая каша. То, как эта девчонка так слепо доверилась практически незнакомому человеку просто насильно заставляло меня верить, что Рин все еще там, просто спрятана где-то глубоко внутри, нужно лишь постараться, и она откроется, и я обнимал ее, бормотал что-то успокаивающее, надеясь, что она прислушается. Это было необыкновенно странно, даже в новинку для меня, вот так сидеть с девушкой. В какой-то степени ощущение показалось приятным: маленький теплый комочек жмется к тебе, ища защиты и поддержки, как будто от тебя зависит ее жизнь, и ты чувствуешь себя самым важным, самым сильным человеком в мире. Но эта сцена продлилась недолго, хоть и дольше, чем тому позволяло наше тогда еще недостаточно близкое знакомство, и Рэн отстранилась, неохотно и медленно, отвернула заплаканное лицо, пряча глаза. Я проследил за ее взглядом, и с невеселым удивлением обнаружил, что смотрела она на фотографию двух людей среднего возраста; ее сходство с мужчиной проглядывалось, хоть и едва уловимое, моментально. Тогда я ошеломленно, моргнув несколько раз, осознал, что ничегошеньки про нее не знаю, а уже успел, даже не заметив этого, приписать в ранг самых важных – или необходимых – людей в своей жизни. – Твои родители? – Спросил я, чтобы заполнить щемящую тишину, сдавливающую со всех сторон. Она вздрогнула, словно забыла, что я там сидел, печально кивнула. И внезапно, будто кран открыли, вывалила на меня все одним махом: – Они погибли, когда деревню бомбили во время войны. Мой отец, – она неопределенно махнула в сторону фотографии, – мой отец вас всех ненавидел. Ну, шиноби. Такого я не ожидал, и представить себе не мог, снова почувствовал себя виноватым за то, что навязываю ей свое общество. Девочка-курьерша оказалась сложнее и глубже, чем я мог предполагать. Не нужно было больше развивать эту тему, бередить прошлое – она же только успокоилась – но я все равно спросил: – Почему ненавидел? Люди, подобные ее отцу, встречались нечасто, но нескольких из них я все же повидал на своем жизненном пути. Причины ненависти к нам в основном находились схожие: смерть близкого человека, месть за давнюю обиду, банальное непонимание самой сути нашего жизненного уклада. Отец Рэн не оказался исключением. – У меня была сестра. Старшая. Ее звали Юми. Я ее совсем не помню, слишком маленькая была. Она очень хотела стать одной из вас. Закончила вашу школу, начала ходить на миссии. Кажется, была очень способной. И продолжения не требуется, все по стандартному сценарию. Подобный сюжет – обычное дело в нашей жизни, пожалуй, один из десяти случаев почти наверняка заканчивается именно так, особенно в кровавое военное время. Мои одноклассники – яркий тому пример. Мне нужно было прикусить язык, определенно следовало бы, Рэн вновь вся сжалась, напряглась как пружина, и я чувствовал, что еще чуть-чуть – и выскочит, взорвется. Но ее неожиданная откровенность поразила, что-то затронула внутри, и мне показалось, что впервые я смогу ее понять. – Сколько ей было? – Задал я единственный нужный вопрос. – Тринадцать. Как и нам. И снова: наша встреча была не случайной, я вновь себя в этом убедил, потому что таких удивительных совпадений в жизни не бывает. Конечно, я просто искал поводы успокоить совесть, не представляться в собственных глазах сумасшедшим и помешанным, но опять же: умение обманывать себя может здорово пригодиться. И дальше произошло то, что и должно было произойти, как я и предчувствовал, она взорвалась, судя по всему, давно копившая эти слова в себе: – Нечего на это сказать? Как ты можешь оправдать своих дружков? Вы – жестокие монстры. – Я вздрогнул, пораженный ядовитой свирепостью в ее голосе. – Убиваете друг друга, убиваете нас, хотя говорите, что защищаете. Убиваете своих детей. Даже ваши дети убивают друг друга. – Она резко развернулась ко мне, сверкая глазами, припечатав меня на месте. – Устраиваете бессмысленные войны ради мира, а люди продолжают умирать. Как будто все эти мысли не мелькают в голове каждого из нас хотя бы раз в жизни. – Мой отец уберег меня, и я лучше сдохну здесь с голоду, чем стану одной из вас. От такой оголенной, искрящей ненависти у меня перехватило дыхание, я действительно ощутил себя последним ничтожеством, жестоким убийцей, внутренне как маленький мальчик ежился под ее буравящим взглядом. Очень больно было слышать подобное от девушки с лицом Рин, как будто то была она сама, осуждала меня, глядела как на собственного палача – и я взаправду являлся ее палачом, она имела на это полное право. С огромным трудом выдержав ее взгляд, я ответил, прокручивая в голове бесчисленные мертвые тела, виденные мной за всю жизнь: – Я полностью согласен с твоим отцом, Рэн. – И произносить ее настоящее имя было все равно что пережевывать комок иголок, оно воспаленным пятном отпечаталось на моем языке и сетчатке глаза. Она поникла, протяжно выдохнула, отвела глаза, и оцепенение с меня спало, невидимые цепи отпустили. Уже тогда я понимал, что втянул нас в ужасную историю, но выбраться из затягивающей вонючей трясины больше не представлялось возможным, мы могли только вместе в ней утонуть. В таком безвыходном положении единственным, что мне оставалось сделать было лишь попытаться обеспечить нас необходимым кислородом, спасти ее, чтобы она спасла меня – и да, признаю, в ту пору, из-за недосыпа, скорее всего, я мыслил чересчур поэтично и радикально, если не сказать фатально. – Но, Рэн, – я насильно заставил себя снова произнести ее имя, и в этот раз было ничуть не проще, – ты должна знать еще кое-что. – И я окончательно все решил, и последствия этого решения всю жизнь будут шрамом разрисовывать ее лицо. – Ты не умрешь от голода, и не умрешь от чего-либо еще. Потому что я не позволю этому случиться. Я ожидал удивления, или новой вспышки злости, уже приготовился с объяснениями, но, к счастью, ничего такого не произошло, и она просто устало кивнула. Я торопился поскорее уйти, чтобы в одиночестве разгребать свалку в голове, да и Рэн наверняка хотела остаться одна. На прощание я вновь заставил себя произнести ее имя, тяжелым молотком вдалбливая в мозг, что тяну за собой в трясину настоящего, живого человека. Наши дальнейшие отношения развивались еще более нелепо и противоречиво: вспомнить хотя бы, как она заявилась ко мне на несколько часов раньше ожидаемого, застав за приемом душа. Рэн еще так смотрела на меня, прямо во все глаза, каждую клеточку на теле разглядывала, и из-за этого я – набитый болван – пришел в недоумение, гадая, чем это она могла быть так заинтересована. Как бы то ни было, я испытал огромное удовлетворение, вручив ей пакет с едой: как будто этими продуктами извинялся перед ними обеими – перед Рин, за то, что убил ее, и перед Рэн, за то, что так бессовестно ею пользовался. И примерно в тот день я и начал злоупотреблять использованием шарингана, ничего не мог с собой поделать, когда она была рядом, вечно хотелось контролировать ситуацию вокруг по максимуму, и из-за этого часто чувствовал себя разбитым, чакра уходила непомерно быстро. Атмосфера между нами, как по мне, по-прежнему висела довольно напряженная, и странные, неясные для меня ужимки и неподдельный интерес со стороны Рэн делу совсем не помогали. Это расстраивало, примешиваясь к ее дурацкой тенденции вечно звать меня на «вы», поэтому я попробовал разрядить обстановку, отвесил какую-то шутку (вероятно, не претендующую на искрометность, но я хотя бы попытался), а Рэн только ощерилась, начала язвить. Вздохнув – и проигнорировав ее колкость – я убрал мокрые волосы со лба, глядя на колышущиеся вдалеке деревья, вспомнил о пришедшей мне в голову идее. Необычный ступор, в который периодически впадала моя новая-старая знакомая, нередко играл мне на руку, давая время собраться с мыслями и принять важное решение, так что пару секунд я мог себе позволить помолчать и взвесить «за» и «против». С тем, что буду проводить с ней по возможности как можно больше времени, я к тому моменту уже определился. Кошмары после странной сцены наших неуклюжих объятий в ее квартире не прекратились и даже не ослабли, но в океане страха и тьмы, которым являлась в то время моя жизнь, все же забрезжил луч света, и утром, еще до того, как открыть глаза, едва леденящий ужас после жуткого сна спадет, я первым делом думал: «что сегодня я могу сделать для Рин?» И эта мысль придавала мне сил. С энтузиазмом, какого ни я, ни мои близкие знакомые давненько уже не видали, я сверкающим взором глядел в будущее, видел, как помогу ей с пропитанием, работой, найду логичный повод постоянно быть рядом, сделаю ее счастливой и, если и не смогу стать счастливым сам, то хотя бы верну себе нормальный сон. Тогда я был подобен истощенному, изнуренному, не спавшему несколько суток человеку, держащемуся лишь на ударной дозе кофеина, вот только вместо кофеина у меня были нездоровые навязчивые мысли по поводу втирания в доверие к моей воскресшей подруге. И потому нет ничего удивительного в том, что идея потащить ее в лес при такой неспокойной криминальной обстановке показалась моему воспаленному и взбудораженному сознанию логичной и не вызвала даже толики сомнения. – Рэн, нам надо встретиться завтра, в девять утра. – Время я просто взял с потолка, оно важным не представлялось; гораздо труднее было раз за разом командовать себе повторять ее имя. Естественно, девочка удивилась, и мне оставалось только поражаться – и радоваться – как она после всех противоречивых действий с моей стороны еще не засыпала меня ворохом вопросов. Впрочем, один, самый логичный, она все же задала: – Зачем? – И я абсолютно не был к нему готов, не знал, как объяснить ей мою взявшуюся из ниоткуда инициативу. Но в тот день ей все никак не удавалось выбить меня из колеи по-настоящему, наверное, потому что она все жалась и сжималась, и никак не могла сфокусироваться на моем лице, отводила глаза, так что я невольно ощущал свое несомненное превосходство и понимал, что могу городить любую чепуху, все равно послушает. – Приходи, и я расскажу. В книгах писали, что женщин всегда привлекали тайны и загадки, так что я попытался сыграть на этой интересной особенности. И это сработало, заставив меня взглянуть на творчество Джирайи совсем под другим углом. – Скажите хотя бы, где мы встречаемся. – Обреченно сказала бедная девушка, признавая свое поражение. Я безумно обрадовался, что она так легко и без лишних вопросов согласилась, так что дерзнул осуществить небольшую месть за ее недавнюю язвительность: – Например, можем встретиться у сосны, из-за которой ты за нами подглядывала. Устраивает? И как же забавно было каждый раз наблюдать за изменениями в ее лице! Вечное желание заставлять ее чувствовать себя не в своей тарелке добавилось к моим пагубным зависимостям, чем я, кстати, тоже не горжусь. Если выберусь отсюда, то обязательно от всей души поблагодарю Кохэку: так много для меня сделал этот неугомонный мальчик в те мрачные времена. Его несомненным плюсом являлось то, что он не задавал лишних вопросов, хоть и очень того хотел (предполагаю, что для него-то я являлся авторитетом, в отличие от другой ученицы, которая появится у меня через пару месяцев), и потому организовать подмену для Рэн на денек оказалось плевым делом. Сейчас, по прошествии времени, я могу посмотреть на эту ситуацию со стороны и бесспорно согласиться с позицией Шикамару, о которой мне не так давно поведала Рэн: глупо было надеяться, что одно только присутствие Паккуна, наше с ним обоняние и мой шаринган смогут уберечь ее от опасности в густом лесу. Меня очень напрягало, что она откровенно побаивалась меня, прямо-таки опасалась, и, когда мы шли промеж многовековых деревьев, бывало, косилась как на серийного убийцу. Из-за ее недоверия я вел себя очень скованно, да к тому же осознание огромной ответственности за эту маленькую девчонку тяжким валуном давило на плечи, и разговор не клеился. Рэн показала себя неважнецкой ученицей, хоть и очень старалась – хотя, скорее всего, такое ощущение у меня возникло из-за давнишней закрепившейся уже привычки тренировать способных и подготовленных выпускников Академии, а не миниатюрных девушек-курьерш, которые еще и жизни-то толком не видели. Она передвигалась по лесу до неприличия громко, хрустела каждой попавшейся под ноги веткой, как будто специально на них наступала, чтобы меня позлить. И, ко всему прочему, ее резкие духи, так хлестко перебивавшие ненавистный, но такой успокаивающий медовый запах, оставляли за собой едва ли не видимый глазу шлейф, отчего у меня почти что опускались руки, так что пришлось в итоге пренебречь устоявшимися методами и подсказать. Сцена ее знакомства с одним из моих хвостатых помощников до сих пор вызывает легкую улыбку. Паккун, к слову, с самого начала выказал безмерное неудовольствие от перспективы бегать и приглядывать за неприметной – для всех, но не для меня – никому не известной доставщицей еды, не получив к тому же от меня достаточных объяснений по поводу такого экзотического приказа. Однако, после той уморительной курьезной ситуации, повеселившей меня хоть ненадолго, Рэн снова принялась задавать вопросы, и каждый раз, как она это делала, я почему-то дико раздражался. Как ни пытался я повторять ее имя вслух почаще, как ни вглядывался в ее лицо, силясь разглядеть хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь отличительную черту, за которую глаз мог бы зацепиться, отделить ее от Рин в моем сознании все равно не получалось. Да и ее глухая неграмотность во всех аспектах, касающихся шиноби уже не удивляла, а начинала надоедать. – А этот…прибор, он называется шаринган? – И как он работает? – А что еще он может? – Я слышала, это может делать Копирующий Ниндзя. Вы, ты, можешь так же, как он? К последнему вопросу, я думаю, и комментарии излишни. Может показаться, что я чересчур тщеславен и ожидаю, что в лицо меня будет знать каждая собака, но это совсем не так – скорее, я был абсолютно поражен всей глубиной ее неведения. По тому же принципу она могла бы подойти к Наруто и спросить, не знает ли он, как попасть к кабинету Хокаге. Впрочем, зацепить меня у нее все же вышло. На секунду, когда Рэн заинтересовалась чакрой, в голове мелькнула осторожная мысль: зачем пытаться разглядеть качества, которых у нее нет, если можно им попросту научить? И за этот короткий миг я успел напредставлять себе кучу всего: как сделаю из нее шиноби, и она повяжет на лоб протектор, но в этот раз она не погибнет на миссии, потому что я сделаю все правильно и смогу защитить ее, как и обещал Обито. Но, наверняка к счастью, в то время подобной возможности мне не выпало, а позже, когда все же представился шанс обучать ее по-настоящему, я уже пересмотрел приоритеты. И, не устану это повторять, как же легко всегда было обвести ее вокруг пальца! До сих пор считаю шутку с прудом из чакры одной из моих лучших, хоть Рэн с этим категорически не согласилась. Наверное, то был первый раз, когда я позволил себе умилиться ее детской наивности, именно ее собственной, а не бледной копии отголоска Рин. Пусть, этот короткий проблеск света и исчез так же быстро, как и появился. О том, что произошло с приходом темноты, и вспоминать не хочется, а тем более сейчас, в подобной ситуации. Но остановить себя уже не выходит, мысли так и бегут вперед, и я снова это чувствую, всепоглощающий первобытный ужас, когда пришло осознание, что Рин вновь в опасности, и вновь из-за меня. Я почти сразу заметил чужое присутствие, ощутил его нутром еще издалека, и в воздухе повеяло гнилью и разложением, угрозой и смертью. Я готов был рвать на себе волосы за совершенную чудовищную ошибку, но расслабляться было нельзя, надо было держать голову холодной, и я схватил ее за руку, побежал что есть мочи – а она не поспевала за мной, спотыкалась, и мне хотелось выть от отчаяния. И в момент, когда он появился перед нами – моментально видно, что неумелый и неопытный – я почувствовал себя полнейшим ничтожеством, потому что позволил им подобраться так близко, застать врасплох. Помогли мне только выработанные годами инстинкты: отбросить Рин с зоны поражения, выгадать нужный момент для атаки, и с шаринганом тело само знало, когда нападать. Схватка получилась непомерно короткой, но все равно в тысячу раз длиннее, чем я мог себе простить. В ту долю секунды, что у меня заняло подскочить к ней, все внутри меня окоченело, стоило только представить, что эти зеленые глаза снова погаснут прямо передо мной, из-за моей неосторожности. Но Рин была жива, цела и практически невредима, и я чуть не сжал ее в объятиях сразу же, однако чувство долга перед деревней превысило личностные. Конечно, Шикамару отчитал меня по первое число, и абсолютно заслуженно. Даже смешно вспоминать те нелепые оправдания, которые я лихорадочно пытался ему привести: – Это было необходимо, я не могу быть уверен, что девушка действительно не пострадала. К тому же, она по-прежнему ценный свидетель. – У тебя шаринган, и ты прекрасно видишь, что она не пострадала, и все равно приволок ее сюда. – Он очень волновался, и потому говорил на повышенных тонах, меряя шагами комнату. Я дернулся, собираясь перебить, но он тут же понял мое намерение, и не позволил перехватить инициативу. – Нет, ты ставишь под угрозу всю деревню своими необдуманными действиями, и еще сильнее меня тревожит то, что это абсолютно для тебя нехарактерно. Я сжал губы, качнул головой: он был абсолютно прав, и на мой доселе успешный самообман не покупался. Тема моего необычного отношения к малознакомой девушке была чересчур скользкой для обсуждения, к тому же я не успел подготовить подобающих аргументов, и потому попытался аккуратно повернуть разговор в другую сторону: – Булл уже должен был принести тело. Медики им занимаются? Шикамару после этого вопроса занервничал только сильней, и я его прекрасно понимал: еще и года не пробыл на посту, а уже приходится разбираться с опасными преступниками. Он быстро кивнул, бросив короткий взгляд на дверь. – Да, работают оперативно. Пока что нет оснований полагать, что в этом могут быть замешаны Акацуки, но исключать этот вариант пока тоже не будем, вероятность, что кто-то из них выжил, есть всегда. – Шикамару поморщился, наверняка вспомнив об убийце своего сенсея, и я невольно нахмурился, тоже ощутив скользнувшие по позвоночнику неприятные воспоминания. – Сейчас наша главная задача – определить хотя бы примерное местоположение их убежища, – он вновь подошел к карте на столе, но я не удостоил ее вниманием, порываясь поскорее вернуться к ждущей меня и чудом спасшейся Рин. – Скорее всего, это укромное, но достаточно просторное место, чтобы держать там девять человек народу – и это при условии, что нам известно обо всех пропавших. Под описание подходит какая-нибудь пещера. Люди, прочесавшие лес, доложили… – Шикамару вдруг замолчал, заметив, что я полностью погружен в свои собственные переживания и пропускаю половину его слов мимо ушей. Почувствовав на себе его колкий вопросительный взгляд, я даже слегка устыдился, но виду не подал, только кивнул ему, веля продолжать. Но он уже понял, что я абсолютно не к месту настроен совсем не на решение проблемы организованной преступности, и сделал шаг ко мне, слегка приподняв подбородок, потому что уступал в росте. – Надеюсь, – с нажимом сказал он, – ты понимаешь, что перед нами может стоять угроза повторения войны, и сейчас не время думать о делах сердечных. – Последней фразой Шикамару вновь привлек к себе мое безраздельное внимание, и я едва не вздрогнул, представив, что было бы, знай он реальную причину моей несобранности из-за этой девушки. – К тому же, Наруто, пусть и является героем деревни, все равно еще слишком неопытен для поста Хокаге, и мы оба это знаем, и жители могут начать об этом задумываться. Наш долг, помимо спасения горожан – предотвратить возможные недовольства по поводу криминальной обстановки, так неудобно сложившейся в самом начале его пребывания на посту. Всегда терпеть не мог, когда мне объясняют очевидные вещи, а тем более, если об этих вещах ты сам предпочитаешь не думать, отодвинув их на второй план, сосредоточившись на открывшихся старых ранах. Я и без его нравоучений прекрасно понимал, в каком опасном положении мы находимся, и от этого совесть донимала еще сильней. – Шикамару, мне все это известно. – Сказал я устало, потирая переносицу. Глаза болели из-за недосыпа и перенапряжения, а после долгого использования шарингана руки подрагивали от слабости. – Прошу прощения за свою рассеянность. В ответ он только мрачно кивнул и жестом велел мне подойти ближе и взглянуть на разрисованную сотней отметок карту. Я приблизился со вздохом, и следующие полчаса, тянувшиеся как плавленая вонючая резина, мы снова обмусоливали известную нам на тот момент информацию о донимающей преступной группировке. Их точно было несколько, наверняка даже больше пары десятков, патрули замечали их в разных концах леса, преимущественно отдаленных и скрытых особо густой чащей, но они всегда умудрялись ускользнуть. Через примерно минут двадцать появился Уруши, взмыленный и грязный, доложил, что им удалось взять след нападавшего, и более того, он действительно привел их к подобию логова: расщелина в подножии скалы, замаскированная плющом. Они не стали туда входить – Шикамару коротко кивнул: правильно поступили – и Шиба остался сторожить вход. Юный глава Анбу, едва не валясь с ног от усталости, отдал дальнейшие приказы, как будто пес служил именно ему, и после повернулся ко мне. – Я отправлю отряд на разведку. Можешь идти. Я выдохнул, стараясь, тем не менее, не выдавать своего облегчения после этих слов. Меня очень угнетало, что, несмотря на давний уход из Анбу, все равно приходится вариться в самой гуще событий, пусть даже и на благо деревни. Но Шикамару все равно было тяжелее, с его обостренным чувством ответственности подобные испытания выжимали из него все соки и превращали в угрюмый неприветливый призрак. Глядя на синеющие темные круги под его глазами, я не удержался, и положил руку ему на плечо. – Мы разберемся со всем этим. Я всегда испытывал какую-то светлую печаль, видя подрастающее поколение, уже готовое прийти к нам на смену. Еще совсем недавно Шикамару был ленивым скрытным мальчиком себе на уме, а теперь командовал мной, как настоящий начальник, невзирая на разницу в возрасте и социальном статусе. Он взглянул на меня со странным выражением во взгляде, которое я не смог прочитать, и ответил: – Разберемся. Ты нам нужен, так что не пропадай из-за этой девчонки. Да, Шикамару всегда был необычайно проницательным, потому что именно это в итоге и случилось. Выйдя из его кабинета и увидев безмятежно дремлющую Рин, мне безумно захотелось броситься к ней, прижать к себе и тоже спрятаться под тяжелым черным покрывалом сна, желательно на несколько дней. Девушка, как и мы, была совершенно вымотана, обессиленно развалившись на лавке, и мне даже стало неудобно из-за того, что мой приход ее разбудил. Мы пошли ко мне домой. Я даже не нервничал, не переживал, что впускаю ее в свое жилище, хоть туда и приходили только самые-самые близкие мне люди, коих за жизнь насчиталось человека три. Единственное, о чем стоило волноваться – как она это поймет, не сочтет ли неуместным, не решит ли, что мои действия несут под собой скрытый контекст, но об этом я даже не задумался, просто отчаянно надеясь, что смогу уговорить ее остаться на ночь. Мой организм страшно нуждался в отдыхе, в спокойном сне, и только Рэн могла мне его дать, я точно это знал. Естественно, это было до нелепого неловко, она стояла посреди моей кухни, сложив руки, и абсолютно туда не вписывалась, как вырезанная из журнала картинка. Стараясь быть хоть сколько-нибудь гостеприимным, я предложил ей ужин и душ, не успев даже спохватиться, что последнее предлагают обычно только хорошим друзьям, или, по крайней мере, людям, с которыми знакомы хотя бы больше недели. Я даже обрадовался, когда она отказалась от еды, не хотел затягивать наш неуклюжий контакт, потому что ее ясно видимое напряжение передавалось и мне. В кои то веки заставить себя съесть хоть что-то оказалось испытанием, которое, впрочем, позволило мне мыслить чуть яснее, выгоняя из головы голодный туман. Пока я отвлеченно поедал тушеную свинину, в голове вертелись различные варианты того, как можно уговорить – или заставить – Рэн остаться. Мне казалось, что, если мы переночуем вместе, то проблемы решатся сами собой: я тогда был полностью во власти желания нормально и без кошмаров выспаться и считал спокойный сон своей главной и основной целью, думать ни о чем другом не мог. И, когда она вышла из душа, обдавая кухню моим же собственным запахом, я, все еще напряженный из-за излишне интимной обстановки, решил попытать удачу и сказать прямо: – Уже поздно, Рэн. Переночуй сегодня здесь. Она вздрогнула, конечно, испугалась такой прямолинейности, и я на секунду застыл, подумав, что все-таки останусь один со своим кошмаром. Мы посидели в тишине, нарушаемой лишь мерным постукиванием капель в ванной, и я слышал, как тяжело ухает ее сердце. – Хорошо. – Сказала она хриплым голосом, и от растекшегося по телу бешеного облегчения я чуть не уронил голову на стол. Рэн вела себя необычно тихо и очень скованно, не задала ни одного вопроса, как будто я ее похитил и уже несколько лет держу в плену, так что она отчаялась пытаться сбежать и просто смиренно повинуется всем моим прихотям. Я старался не обращать на это внимания, списывал на шок после произошедшего в лесу, и, окрыленный перспективой провести тихую идилличную ночь с живой Рин под боком, повел ее в спальню, и на миг не вспомнив о компрометирующей меня вещице на подоконнике. Черт, да я тогда настолько тронулся умом от всего безумия, творящегося вокруг, что и компрометирующей-то эту фотографию не считал, и вообще забыл о ее существовании, так что абсолютно не заподозрил неладного, когда Рэн спросила: – Твои одноклассники? И ведь я не слеп, и далеко не глуп, но все равно умудрился пропустить такой очевидный риск мимо себя, оставив его незамеченным. Убери я тогда фото куда подальше, и этой бедной девушке не пришлось бы пережить столько страданий. Я предложил чай в надежде, что он поможет ей поскорее уснуть. Было уже поздно, и нам обоим нужно лишь полежать в тишине какое-то время, переварить случившееся, я убеждал себя, что и ей помогаю тоже, что со мной ей будет спокойнее, чем одной в маленькой квартирке без занавесок на окнах. Этакий симбиоз – говорил я себе, заваривая чай и слушая краем уха, как она ходит по спальне, тихо ступая своими маленькими ножками. Уже почти полностью расслабившись, представляя, как сладко усну, пусть и в ногах у Рэн, я вернулся к ней, и остолбенел. Это была полностью моя ошибка, и вина целиком лежит на мне. Чувствуя, как оцепенение ледяной коркой расползается по рукам и ногам, я в ужасе смотрел на нее, видел, как боль и непонимание плещутся в ее глазах, и пальцы сжимают фотографию с ее же изображением. Ни одного аргумента, никаких оправданий, даже банальных извинений не приходило на ум, ситуация полностью безвыходная, настолько, что дыхание перехватило от отчаяния. «Я все потерял» – вот что я тогда подумал. – Что случилось с…этой девочкой? – Прошептала она очень тихо, дрожащей рукой приподнимая рамку. Кошмар. Мой ночной кошмар, сковывающий сознание, настоящий, подлинный, очень детальный, наяву. Я стоял перед ней, словно полностью обнаженный, не в силах даже вдохнуть. Рин спросила у меня, что с ней стало. Рин, которая давно должна была быть мертвой, самолично интересовалась у меня, что же случилось с девочкой на фотографии, как будто издевалась, хотела помучить мою совесть за совершенный поступок. И не оставалось ничего, кроме ответа: – Я убил ее. И, словно расплата, вновь возникли ее зеленые глаза, полные ужаса, блестели от слез, и Рин снова умирала прямо передо мной, а я просто стоял и смотрел. Она сделала маленький, дрожащий шажок к выходу. Я не смел ее останавливать, замер на месте, прожигая взглядом, мысленно прощаясь. Девочка была перепугана до смерти, подрагивала, смотрела на меня так, словно я грозился в следующую же секунду перерезать ей горло. Сделала еще шажок, сжавшись, как кошка перед прыжком, готовая в любой момент сорваться с места. И, чувствуя, как внутри что-то обрывается, и сердце снова иссыхает, я выдохнул уже из последних сил: – Иди. – И отпустил ее. Остаток той ночи я помню очень смутно. Естественно, о сне не могло быть и речи, и я просто бродил по кругу, как живой мертвец, тупо пялился в окно или на фотографию, механически отстирал ее вещи, высушил, погладил, и снова ходил кругами. Когда под утро ко мне вернулся Паккун и заявил, что потерял ее след прямо у опушки леса, я сам вышел на улицу, двигался по запаху, слабому, едва ощутимому, даже снял с носа маску, но все равно не мог ее найти. Мною овладело то странное оцепенение, которое возникает, когда случается что-то ужасное, а ты не хочешь в это верить, думаешь, что это все нереально, наваждение, и полное осознание ситуации пришло ко мне только с рассветом. Уже не думая ни о каких предрассудках, я самолично пришел в «Ичираку», позвал Теучи, но и он, сам переполошенный из-за ее внезапного исчезновения, ничего не знал. А мне по-прежнему нужно было идти к ученикам на тренировку, а после, что еще важнее, встретиться с Шикамару, обсудить обнаруженные медиками детали, и, наверное, только это тогда отвадило меня от намерения пойти на кладбище и закопаться в могилу. Дети сразу заметили, что со мной творится что-то неладное, пытались поговорить, обсудить это, Кохэку так вообще распереживался, но я преимущественно молчал, завалил их физическими упражнениями, чтобы устали и не давили на психику еще сильнее. Идти к Шикамару было все равно что добровольно шагнуть в болото, и я почти физически чувствовал, что задыхаюсь, когда переступал порог его кабинета. Он тоже выглядел измотанным, наверняка как и я не спал ночью, но я понимал, что до моего душевного состояния ему очень далеко. – Все гораздо сложнее, чем мы думали. – Начал он без обиняков, и мне тут же захотелось залезть под горячий душ, настолько грязным я себя ощутил от возникшего омерзительного ощущения. – Смотри. Он указал пальцем на стоящую на столе банку с колыхающейся в ней зеленоватой жидкостью, по запаху – формалин. Я брезгливо поморщился, когда заметил, что там плавает, мерно кружась вокруг своей оси, человеческое глазное яблоко. – Что это? Всем своим существом я желал поскорее вырваться наружу, пойти домой, и продолжить наматывать круги по комнатам, медленно окунаясь в ледяную черноту, и останавливал меня только моральный долг, так что пришлось насильно заставлять себя слушать и сосредотачивать внимание на скрипучем голосе Шикамару. – Это глаз нападавшего. – Парень прищурился, оглядывая банку как валяющийся под ногами гниющий труп. – Посмотри на него поближе. Я сделал шаг вперед, наклонился, без особого интереса заглянул внутрь, продираясь взглядом через мутный раствор. Глаз либо пожелтел от воздействия формалина, либо оставался таким еще при жизни его обладателя, радужка вместе со зрачком затянуты бледно-голубой пленкой, поблескивающей как масло. Я нахмурился и поднял голову. – Что вы с ним сделали? Шикамару тряхнул хвостом, сложил руки на груди, небрежно облокотившись бедром о край стола, и с печальным вздохом ответил: – Это не мы, он уже был таким. Похоже, есть основания полагать, что глаз подвергли лабораторному воздействию. И это еще не все. – Я вдруг впервые за день понял, что у меня дико болит голова, и с еще большей неохотой, игнорируя наковальню в черепе, приготовился слушать продолжение плохих новостей. – Разведывательный отряд осмотрел ущелье, в котором, как мы предполагали, скрывалась группировка, и не нашел никаких следов их пребывания, кроме… – Он сделал тяжелую паузу, стрельнул в меня взглядом, таким замогильно-холодным, что, будь я лет на двадцать моложе, мурашки бы пошли по коже. – Три трупа, все из числа пропавших. Мертвы уже несколько недель, глазные яблоки у всех удалены. Их просто бросили там, как отходы. Я отвернулся, посмотрел за окно, на яркое голубое небо. День выдался довольно теплым для второй половины сентября, но в комнате как будто встал трескучий мороз. Слова Шикамару повисли в воздухе, и он напряженно молчал, ожидая моего ответа. – Значит, – выдавил я через силу, отгоняя возникающие в голове жуткие картинки безглазых полусгнивших трупов, – теперь нам ясно, что им нужно. Похоже, они похищают людей, чтобы ставить эксперименты над их органами и частями тела, судя по всему, глазами. Интересно, что до того момента я ни разу даже не задумывался о том, чтобы возмутиться по поводу моего вынужденного сотрудничества с Анбу даже после ухода оттуда, но вот, когда в сотый раз приходилось разбираться с мертвецами и преступниками, а у меня неожиданно появились собственные проблемы, эти мысли все же проскользнули. Совершенно эгоистично и бессовестно я подумал: «я уже отслужил свое, пробыл в Анбу больше десяти лет, так почему сейчас я должен помогать Шикамару, а не беспокоиться о том, что девушка, погрузившая меня в болезненное прошлое, может лежать с вырванными глазами в какой-нибудь пещере?» От возникшего сразу после этих мыслей чудовищного образа я вздрогнул, тут же развеивая неуместное раздражение. – Ты наверняка прав. – Согласился Шикамару, как будто не замечая перемен в моей позе. Он обошел стол и встал рядом со мной, слегка склонив голову вправо, как всегда делал, когда погружался в раздумья. Я, кажется, после долгой совместной работы тоже подхватил эту его привычку. – Что с той девчонкой? В горле тут же пересохло. Я сжал зубы, подавляя жгущее изнутри волнение, и вдруг неожиданно для себя вспомнил, как Рэн смеялась у меня на руках, после того как чуть не упала в пруд. Этот эпизод всплыл нежданно, без всяких на то предпосылок, но на удивление помог привести мысли в порядок. – Она дома, отдыхает после случившегося. – Ответил я, не моргнув глазом, хотя абсолютно точно знал, что ее не было дома, как не было и на работе, и как не было где-либо еще. Шикамару поджал губы и почесал подбородок, задумчиво разглядывая карманы на моем жилете. Я терпеливо ждал, пока он продолжит, надеясь, что смогу уйти как можно скорее. – Ясно. – Выдохнул он наконец, разворачиваясь к столу. – Рад, что с ней все обошлось. Мне совсем не понравился двусмысленный подтон его голоса, но я ничего не сказал по этому поводу, по-прежнему ожидая дальнейших указаний. Он отошел к окну, встал ко мне боком, отчужденно выглянул на улицу. И без того не получая удовольствия от нахождения в маленьком кабинете с плавающим в формалине вырванным глазом, я, не собираясь больше затягивать эту сцену, не выдержал: – У тебя все? Я могу идти? – Да. – Шикамару обернулся, посмотрел прямо мне в глаза, и я в очередной раз подивился тому, как же сильно он вырос. – Не пропадай, пожалуйста. – Повторил он свою недавнюю просьбу, и я кивнул, не вполне уверенный в том, что мне удастся ее исполнить. После я на всякий случай еще раз прошелся вдоль и поперек по деревне, принюхиваясь к каждому углу, тепля в себе надежду, что замечу ее запах, но все усилия оказались тщетны. Вернулся-таки домой, но там, в окружении родных и ненавистных стен, стало ничуть не лучше, наоборот, воздух сгущался, превращаясь в удушливую густую массу, и я барахтался в темноте, перемежаемой короткими вспышками воспоминаний. Очнулся я, сидя на полу прямо у порога: похоже, организм все же не выдержал таких долгих нагрузок на нервную систему, и отключился сам по себе, подарив мне целых несколько часов блаженной прострации. Голова протяжно гудела, тело противно ныло от слабости, глаза пекло, будто туда насыпали пригоршню песка. Я даже не сразу осознал, что меня разбудило, а когда понял, резко вскочил на ноги, напрягая слух. Долгие годы, проведенные с риском для жизни в стане шиноби, отточили мой инстинкт самосохранения до совершенства, так что тихие шаги за дверью продрались даже сквозь неподъемное черное покрывало бессознательного сна. Я открыл, едва заслышав стук, и в ноздри тут же ударила острая душная вонь собачьей шерсти. «Не она», – подумал я, поникнув, но тут же спохватился, и опустил взгляд. Меня как молнией пронзило, встряхнуло, и мир перед глазами закачался. – Рэн? – Спросил я, не веря до конца, что действительно не сплю, переживая какой-нибудь новый кошмар. Она была вся перепачкана в земле, голые ступни так совсем черные, волосы перепутаны и всклокочены, зато глаза, красные и припухшие, горели огнем, какого я еще в ней не видел, да и не подозревал даже, что она способна его пробудить. – Позволишь войти? – Сказала она смело, и я в очередной раз засомневался, не видение ли это, потому что сталь, прозвеневшая в голосе, совсем не шла к милому детскому лицу. В такие моменты, когда внутри меня бушевали эмоции, я всегда представлял, что покрываюсь твердой коркой, как заржавевшая труба. В голове с детства закрепилась установка: лишние эмоции мешают думать и принимать взвешенные решения, и к тому же нарушают спокойствие окружающих тебя людей, так что я, не задумываясь даже, не показал ни единого переживания. В сущности, это было не так уж сложно, потому что пришлось задержать дыхание из-за резкого собачьего запаха, который от нее исходил. Рэн прошествовала к столу так, словно сама пригласила меня в гости. Я сел напротив, не отрывая взгляда от ее лица, упиваясь им, наслаждаясь как глотком воды после месяца в иссушающей пустыне. «Она была у Кибы», – сразу пришло заключение. «Вот почему ни я, ни Паккун ее не нашли». Это было до боли логично и очевидно, так что я успел начать себя корить, что не додумался сразу же. Киба проводил с собаками гораздо больше времени, чем я, да к тому же не был рьяным поборником личной гигиены, так что не удивительно, что его запах перебил маленькую и незаметную Рэн. Я даже почувствовал тоненькую иголочку ревности, задевшую сердце, но здравый смысл тут же растворил ее в брызжущем кислотой факте: это я виноват в ее уходе, а Киба ей помог. – Прости, что я вчера убежала. Я испугалась. Она вырвала меня из размышлений, и я кивнул, не зная, что ей ответить. Вообще, это мне стоило тогда извиниться – и сейчас я понимаю, что задолжал ей гораздо больше извинений – но я промолчал, пытаясь уложить в голове тот факт, что она вернулась. – Какаши, объясни мне, пожалуйста, эту ситуацию. – Сказала Рэн на удивление хладнокровно, абсолютно не в своей манере, усилием воли удерживая расслабленную позу, видимо, чтобы мне стало легче. После того, во что я ее втянул, она мало того, что пришла ко мне сама, так еще и переживала о моем душевном состоянии. Впервые с ней я ощутил странную теплоту, как будто говорю со старым давно позабытым хорошим знакомым – не с Рин, а, скорее, учителем из младших классов. Вот таким было ее условие. Рассказать ей о самом ужасном, самом личном моменте в моей жизни, чтобы она осталась. Глупо было бы отказываться. Я постарался сделать это как можно скорее, как пластырь оторвать, быстрая переходящая боль. Еще не мог отделаться от ощущения, что сижу на исповеди, каюсь ей во всем содеянном, и в убийстве, и в том, что нагло пользовался ей, ничего не сказав, да к тому же потянул в лес, слепо понадеявшись на удачу. Рэн слушала с серьезным лицом, внимательно, не перебивала, но мое и без того покореженное сознание не хотело признавать, что я рассказываю историю своей жизни посторонней девушке, а не непосредственной участнице описываемых мною событий. Повторять эту историю вслух было все равно что водить лезвием по языку, но я все-таки справился. С минуту мы сидели в тишине, оба переваривая ситуацию, и Рэн заглядывала мне в глаза, с таким видом, будто знала меня лет сто. От этого становилось еще некомфортней. Она потянулась вперед, медленно и осторожно, как охотник перед диким зверем, и неожиданно взяла меня за руку. Пожалуй, сравнение с диким зверем подходит идеально: я им по сути и был, загнанный, никому не доверял, даже себе самому, не привык к человеческим прикосновениям, и первым моим порывом было стряхнуть ее руку и отскочить назад. Я вовремя остановился: «она опять обо мне заботится». Очень странное это было ощущение, я даже понять не мог сначала, нравится оно мне или нет, ведь никто еще – ну, кроме, разве что, Гая с его непосредственной тактильностью и открытостью – не проявлял ко мне настолько неприкрытой и теплой бережности. – Ты чувствуешь вину за это? До сих пор? – Спросила она тихо, почти шепотом. В том-то и заключалась суть проблемы: я был абсолютно уверен, что уже давно разобрался со своим прошлым, но Рэн своим неожиданным появлением на кладбище, перед собственной могилой, перевернула все с ног на голову. Хорошо хоть, что мне хватило ума не начать винить во всем этом именно ее. – Я давно смирился. – Сказал, переваливая в себе ком сожаления, потому что хрупкое смирение мое давно уж кануло в лету. – Пока не увидел тебя. И все-таки, долю облегчения от того, что теперь она все знает, я все же ощутил. Не подумал, правда, о том, что этими словами самолично перекладываю всю ответственность за происходящее на ее тонкие плечи, но Рэн вновь удивила меня, не показав ни одного признака замешательства или разочарования, и только крепче сжала мою руку. – Меня ты спас. Отнес домой, зашил рюкзак, выслушал мои рыдания. – Из-за этих утешений становилось только паршивее, и я все больше винил себя в том, что вторгся в спокойную жизнь этой невинной бедной девочки. – А еще накормил вкусным супом. Но слегка пересолил. Она улыбнулась, и я едва удержался, чтоб не поморщиться – не от ее улыбки, конечно, нет, от ненависти и презрения к самому себе. Все эти дни я вел себя с ней, как законченный эгоист, а она, надо же, привязалась, и теперь старается показать, что все, вообще-то, нормально, и нечего переживать. Я понимал, что нельзя позволить этому продолжаться, потому что поднял глаза и заметил, как она смотрит на меня: по-особенному, так щенок смотрит на своего хозяина. От подобного сравнения я возненавидел себя еще сильней. – Рэн, – и впервые ее имя сорвалось с моих губ непроизвольно, врастая в привычку, настолько часто я до этого его повторял. – Я думаю, что это неправильно. Очень слабая с моей стороны попытка все это прекратить – да это и не удивительно, я не мог просто так отказаться от нее, такой маленькой и неожиданно заботливой, такой хрупкой и так похожей на Рин. Она задумалась, прикрыв глаза, нахмурила брови, как очень серьезный ребенок за выполнением сложного домашнего задания. – Какая разница, – начала она на выдохе, будто продолжая какую-то свою собственную мысль, – если нам обоим от этого легче? Ну конечно, я завел все это слишком далеко, и Рэн уже сама не могла так просто от меня отделаться. Придавленный ощущением, что все испортил, я тупо глядел в потолок, запоздало напомнив себе скрыть шаринган, и размышлял, стоит ли в итоге мириться со сложившимся положением вещей. Трудно противиться искушению, когда сама его причина уговаривает тебя ему поддаться. – Эй, послушай. – Рэн подалась вперед, и я вновь взглянул на нее, устало, желая просто разлечься на столе и уснуть навсегда. Тогда я бы смог встретиться с настоящей Рин, и не портить больше жизнь ее неповинной копии. – Я здесь, и никуда от тебя не денусь. – Снова она напомнила о том, как я неосознанно привязал ее к себе, и я с омерзительной, эгоистичной сладостью вдруг ощутил, что теперь смогу держать ее рядом столько, сколько захочу. – И рыба… Она резко замолчала, прерывая мои грязные и порочные мечты, с ошарашенным лицом посмотрела на окно, вся побледнела, и, кажется, даже затаила дыхание. Я заволновался, что опять что-то натворил, нахмурился, спросил обеспокоенно: – Что? Рэн подскочила так высоко, точно ее ужалила змея, метнулась к прихожей, а руке моей без ее поддержки стало неожиданно холодно и неуютно. – Теучи! Да уж, меня всегда изумляло ее свойство переключаться с темы на тему по щелчку пальцев. После этой, казалось бы, абсолютно неуместной сцены общее напряжение спало, и я в первый раз за пару дней вспомнил, что, вообще-то, уже давно не мылся и не ел нормально. Рэн как будто освещала дом своим присутствием, делала воздух пригодным для дыхания, а пищу пригодной для еды, чем только сильнее подталкивала меня поступить не согласно моральным принципам, а согласно лишь своим низменным желаниям. Я решил подумать об этом под струями горячей воды, поспешил удалиться в ванную, и уже там мне пришла мысль, что и Рэн не помешало бы помыться, потому что собачий запах уже порядком доставал и рисковал прилипнуть и остаться в моем жилище надолго. Она опять надела мои вещи, хоть ее одежда и лежала там же, в шкафу, и я окончательно удостоверился, что теперь Рэн не захочет отходить от меня ни на шаг. За несколько дней до этого я просто мечтал о таком, но в конечном итоге, получив желаемое, если не сказать, что не мог, то, по крайней мере, я старался не позволять себе радоваться этому. Потом, когда я упомянул про ужин, Рэн вновь меня огорошила: – Может, тебе лучше вздремнуть? Мне стоило бы поговорить с кем-нибудь, кто тоже вырос в одиночестве, без родителей, и обсудить несколько вопросов, потому что моя реакция на чужую заботу явно не была нормальной. Стоило ей только начать предложение, а я уже развернулся, прячась в свой кокон, стараясь поскорее убежать от неожиданного проявления ласки, и только бросил напоследок: – Все хорошо. Но это я только сейчас понимаю, что мое поведение наверняка показалось ей невежливым и грубым, а тогда мне казалось, что все идет в порядке вещей. Пользуясь неожиданным приливом энергии после ее возвращения, я постарался сделать из простого риса что-нибудь как можно более сытное, да и, кроме того – опять же, впервые за последнее время – у меня неожиданно разыгрался аппетит. Мне даже слегка льстило ее пристальное внимание за ужином, хоть к такому я давно привык: ждала, когда я сниму маску, разумеется, как и половина Конохи. Нормальная еда подняла настроение, головная боль улеглась, и от Рэн больше не несло псом, так что я смог себе позволить немного повеселиться, наблюдая за ее бесплодными попытками углядеть мое лицо, пусть и шутка эта приелась уже давным-давно. Ощущение бесконечного спокойствия и умиротворения, окатывавшее меня с ног до головы всегда, когда она находилась рядом, все же подкупило темную сторону моей души, так что после трапезы, убежденный в своем превосходстве, зная, что Рэн захочет остаться со мной, я довольно нагло спросил: – Сегодня не убежишь? И, конечно, она помотала головой, закусив губу как будто пристыженно. Я весь заполнился покалывающим удовлетворением, подобное которому испытывал, разве что, после победы в бою. Прямо как настоящий защитник и опекун – ну, в тот момент мне так казалось – я сказал ей: – Хорошо. Тогда пора спать. – И тут же спохватился от того, как двусмысленно это прозвучало. Мы с ней не были друзьями или хотя бы хорошими знакомыми, больше подошло бы определение «товарищи по несчастью», так что подобное фамильярное общение не подходило к уровню наших отношений. Рэн тоже это поняла, смутилась, замешкалась, даже чуть покраснела, испуганно заглянула мне в глаза. – А ты… – Она закусила внутреннюю сторону щеки, еще сильнее заливаясь краской, и я заволновался, что все запутал и преподнес неправильно (как выяснилось чуть позже, волнения мои были совершенно обоснованы). – Ты где будешь спать? Опять не приготовившись заранее с ответом, что со мной происходило все чаще и чаще, я сказал абстрактную избитую фразу: – Я буду рядом. Рэн этого было недостаточно, но спорить она не стала, как я и ожидал, готовая на все, лишь бы пробыть со мной подольше. Мерзко сейчас вспоминать, как спокойно и быстро я принял тогда этот факт, но, если судить по-справедливости, в итоге, через довольно продолжительное время мы с ней поменялись местами, и роль щеночка на веревочке перешла ко мне. Она забралась под одеяло, укутавшись по самую шею, а я взял с полки книгу поинтереснее, чтоб если что отвлечься, и не пялиться на нее всю ночь, и устроился у нее в ногах. Усмехнулся про себя, когда Рэн попросила почитать ей перед сном: представил, как бы она отреагировала на подобную колыбельную в прозе. Уснул я почти сразу же вслед за ней, легко, как уже давно отвык, проскользнул в глубокую приятную темноту. Та ночь, помимо основного «события», как я его называл, запомнилась еще и тем, что мне явились сразу два совершенно новых, невиданных доселе сна. Первый был необычным и путаным, не нес каких-то определенных эмоций, только отдельные рваные всплески: я и Рэн спорили о чем-то с Гаем, потом она неожиданно пропала, и я перепугался до чертиков, но увидел ее за деревом, хихикающую, и оказалось, что мы просто играли в прятки. Потом вдруг – выжженная пыльная земля, реки крови повсюду, и Рин, стоит вдалеке, смотрит на меня с осуждением, грозит пальцем, а я несусь к ней, переживая, что не успею, хоть и сам не знаю, до чего это должен успеть. И внезапно все меркнет, и я сижу в «Ичираку», а рядом, на соседнем табурете Шикамару, поедает рамен с аппетитом похлеще чем у Наруто, кидает на меня взгляд и бросает небрежно: «не пропадай». Я проснулся от резкого шевеления в постели, с трудом разлепил правый глаз, мечтая вновь окунуться в нормальные человеческие сны, по которым я так скучал. Рэн сидела на кровати, тяжело дышала, и глядела на меня с каким-то потусторонним ужасом, так, что вся сонливость из меня мигом улетучилась. Я сперва напрягся, но, не ощутив поблизости никакой опасности, понял, что произошло. – Кошмар приснился? – Спросил, потирая переносицу, ощущая себя экспертом в этом вопросе. Рэн быстро и нервно кивнула, и в мягком полумраке ее лицо отливало белизной. Я с глухим интересом наблюдал, как подрагивают ее плечи, не зная, какую помощь могу предложить, но она и без меня знала, что ей нужно: – А можно… – Замявшись, она потеребила одеяло, и я слегка прищурился, уже примерно догадавшись, о чем меня попросят. – Ты можешь меня обнять, пожалуйста? Я дал себе секунду на внутреннюю борьбу. Всегда ненавидел любой физический контакт, да к тому же сон, отрывистый и непонятный, но все-таки не являвшийся кошмаром, так и манил меня вновь нырнуть и забыться до самого утра. Но совесть во мне снова ожила, услужливо напомнив, что именно благодаря этой перепуганной девушке я и мог вернуться в этот сон, так что я все же пересилил себя и подполз к ней ближе, к спинке кровати, аккуратно обнял за плечи, не обращая внимания на чувство, что обнимаю колючее растение. – Так? – Уточнил я осторожно, хоть и без того ясно было, что теплые объятия – это не моя сильная сторона. А Рэн, ничего не говоря, вдруг прильнула ко мне всем телом, обхватила руками, положила голову на грудь, и от последовавшего за ней горячего и уютного, как чай зимним вечером, тепла у меня перехватило дыхание. Столь оголенная ласка была мне незнакома, укрывала мягко, будто придавала сил, и ворвалась в мое сознание так внезапно, что я совсем потерялся. Легкое бархатное прикосновение пробежалось скользящей дорожкой по моему плечу, вызывая мурашки. Замерев, я ошарашенно глядел прямо перед собой, и ничего при этом не видел, все ощущения сосредоточились на ее пальцах, невесомо летящих по коже, и я испугался, как бы Рэн не почувствовала бешеный стук моего сердца. Ее касания, как наэлектризованные, отвлекали даже от того, чтобы дышать, и голова стала какой-то ватной, чугунно-тяжелой; она забралась под рукав всего на пару миллиметров, но меня прошибло так сильно, что я вздрогнул, и перед глазами рассыпались цветные искры. Повинуясь какому-то древнему инстинкту, я тоже прикоснулся к ее гладкой нежной коже, и поразился тому, насколько правильным это казалось. Я должен был понимать, к чему все идет, и, наверное, каким-то краешком сознания все же осознавал это. Конечно же, я и не думал с ней спать, даже представить себе это не мог, но гипнотическое действие ее прикосновений обволакивало, как туман, и мысли путались, сбивались, так что вовремя остановиться, да и остановиться в принципе, не представлялось возможным. Рэн чуть приподнялась, уткнулась носом мне куда-то в углубление шеи, и я почувствовал еще одно незнакомое ощущение, как натянутая веревка внизу живота, и от того, как нежные пальцы обжигали мое ухо, веревка эта натягивалась сильнее. Я растерялся, не зная, как на это реагировать. – Какаши, – выдохнула Рэн хрипло, и тон, каким она произнесла мое имя, дрожаще пробрал до мозга костей. Я пугался все больше, и одновременно больше хотел приоткрыть завесу того, что могло за этим последовать. – А у тебя был девушки? Она была единственным человеком, посмевшим так нагло и прямо спросить у меня подобное. У меня не просто не было девушек, у меня не возникало даже мыслей о них за всю мою жизнь, и именно поэтому так сложно было ориентироваться в возникшей напряженной ситуации. – Странный вопрос. – Сказал я после недолгого молчания, решив, что достаточно уже открыл ей информации о себе. Она вскинула голову, вперилась в меня осуждающим взглядом, и этим абсолютно застала врасплох. Я, несмотря на полное отсутствие опыта, все-таки считал себя человеком разбирающимся в женской натуре, и потому понять не мог, из-за чего она могла разозлиться. Рэн, продолжая меня гипнотизировать своими зелеными глазами, протянула руку, запустила пальцы в мои волосы – первая, кто когда-либо себе такое позволил, и первая, кому я сам неожиданно позволил сделать это. Я застыл, оторопевший, а она, более опытная на этом поприще, пригвоздила меня взглядом к стене, как бабочку на булавку, и, казалось, могла сделать со мной все, что ей только вздумается. И она сделала, а я даже не сопротивлялся. В момент, когда Рэн медленно, невероятно интимно стягивала мою маску, я чувствовал себя кроликом перед удавом, не мог пошевелиться, не мог вдохнуть, только смотреть безотрывно, смирившись со своей участью. Да и, в конце концов, она и так уже открыла передо мной душу, готова была простить мне все грехи, и она заслужила, чтобы я банально открыл ей свое лицо. Тот ее взгляд я не забуду никогда. Позже, месяц спустя я прокручивал его в голове тысячи, миллионы раз: она смотрела на меня как на живое божество, вдохновленно, с восхищением и желанием. Тогда-то я и понял, что позволил действию дойти до критической точки, порывался отскочить, убежать, оттолкнуть ее, но все равно сидел смирно, послушный пес, готовый исполнять любые команды. Ее горячие, влажные губы прижались к моему подбородку, и голова у меня адски закружилась, и я бы потерял равновесие, если бы стоял на ногах. – Рэн… – А я даже не собирался ничего говорить, это имя вырвалось само, не зависимое от моей воли, и я пришел в натуральный ужас от происходящего со мной помешательства. – Что ты делаешь? Я и так знал, что она делает, и все мое существо вопило мне бежать, спасаться, но я не успел, потому что мои губы накрыли поцелуем. Все смешалось в сладкую, жаркую кучу. Кровь хлынула к голове, заглушая собой сознание, и я не смог сопротивляться желанию, сдался и ответил ей, непроизвольно подался вперед, почувствовал ее язык на своей нижней губе, и мир головокружительно перевернулся, желудок подпрыгнул к горлу. Теплая рука, как змея, проникла под мою футболку, огладила грудь, я исступленно приоткрыл глаза и тут же отскочил, точно ошпаренный. Перед внутренним взором – изумленный и разочарованный Обито, а передо мной на кровати – Рин, его любимая, тянется ко мне, смотрит голодными зелеными глазами, раскрасневшаяся, и ее губы еще влажные после поцелуя. – Нет, нет, не надо… – Я пытался ее остановить, и так мне было мерзко за себя, ведь на самом деле отчаянно хотелось, чтобы она не послушалась. И она не стала слушать. Мы снова слились, и я будто падал куда-то, бесконечно летел в темноту, и следы от ее губ горели на моей шее, хрупкое, нежное тело прижалось к моему, и я уже не мог отдавать себе отчета в своих действиях. Рэн сама управляла мной, направляла, положила мою руку на свою грудь, маленькую, мягкую и округлую, а я не знал даже, что делать дальше. Боялся посмотреть на нее, знал, что увижу Рин, но отважился, а она одним взглядом мне подсказывала, и я продолжал ласкать ее, целовал бархатную кожу, осторожно, лишь бы не причинить боль. Сознательного во мне с каждой секундой оставалось все меньше и меньше. Она начала меня раздевать, потянула вверх мою футболку, а я, успокаивая совесть, все повторял: – Нет, нет, нет… – Но поддавался, конечно, я уже не мог ничему сопротивляться, все вокруг горело, и мы с ней горели, плавились, задыхаясь. Рэн замерла на секунду, вперившись взглядом в огромный шрам, оставшийся после битвы с Обито – и после этой мысли сознание вновь на миг посветлело, и я почти нашел в себе силы остановиться, но она наклонилась, поцеловала, погладила как измученного котенка, и прошептала: – Бедный, бедный… Это было последней каплей. Я был до краев переполнен чувствами и эмоциями, они смешивались в невообразимое месиво, и от ее слов, таких искренних, ласковых и заботливых, хлынули наружу, и я уже больше не думал ни о чем. Никогда до того момента не подозревал, насколько же приятно бывает засыпать вместе с девушкой, тем более, если она единственная, кто может избавить тебя от ночных кошмаров. Ее тепло под боком быстро убаюкало, и я увидел второй из двух своих новых снов в ту ночь. Хотя, на самом деле, это и сном-то назвать было сложно: просто образ, который плотно впечатался в мой мозг, встретил меня утром и не отпускал весь следующий день до самого вечера. Образ Обито. Я проснулся, абсолютно выспавшийся, и меня тошнило от отвращения к себе. Спина неприятно саднила, я вспомнил, с каким невообразимым удовольствием принимал эти царапины прошедшей ночью, и стыд завернул меня в свои сырые холодные сети, стянув по рукам и ногам. Рэн по-прежнему сладко спала, а на лице ее блуждала легкая безмятежная улыбка, от одного вида которой мои органы крошились в труху. Я воспользовался ей, я предал друга, я оскорбил память Рин. Это нужно было закончить. Быстро собравшись и отдав Паккуну распоряжения по поводу ее работы и рюкзака, я второпях вышел на улицу. Безумно хотелось помыться, под кожей будто скопилась грязь, но оставаться дома наедине с Рэн после произошедшего я не мог. Отправился на тренировочные поля, метал сюрикены по мишеням, отрабатывал удары, так что, когда мои ученики, каждый опоздав на полчаса, подтянулись на тренировку, я пробыл там уже довольно долго. И я – подумать только – наорал на них за опоздание, а после сам ужаснулся этому поступку. В душе моей было совсем неладно. Раз за разом перекручивая в голове приснившийся мне образ разочарованного Обито, я гонял их как цепной пес помойных котов, выжал до последней капли пота, и потом, ненавидя себя за это, отправился к Шикамару, помня о его просьбе не пропадать. Тот все только усугубил. – Эти глаза были изменены путем манипуляций с чакрой. Если вспомнить тот эпизод в лесу, когда вы с девчонкой были вдвоем, то, исходя из того, что нападающий…ты слушаешь? – Раздраженно воскликнул он, и я устало перевел на него взгляд, проигнорировав вопрос. – Да что с тобой такое в последнее время? Шикамару всплеснул руками, что для него было вовсе не характерно, похоже, действительно серьезно переживал за мое состояние, и, нахмурившись, подошел ближе. – Это из-за нее? – Спросил он уже гораздо мягче, заглядывая мне в глаза. – Из-за Рэн? Я весь день копил в себе злость и желчь, виновником которых был сам, так что с трудом удерживался, чтобы ему не нагрубить. – Шикамару, – мой голос прозвучал более напряженно, чем мне того хотелось. – Я думаю, что мы с тобой недостаточно близки для подобных вопросов. Он на миг смущенно потупился, а после серьезно кивнул, прекрасно уловив мое настроение. Я не мог больше заставлять себя стоять там и выслушивать информацию о преступниках, похищающих человеческие глаза, так что, вздохнув, я бросил извинение и вышел оттуда, не прощаясь. И весь оставшийся день – снова блуждания в потемках, самобичевание и омерзительный стыд за себя. Я помылся даже несколько раз, натирал кожу чуть не до крови, и царапины на спине противно щипало, а чувство запачканности все не желало пропадать. Вечером я сидел в полутемной спальне и с тупым отрешением разглядывал фотографию своей старой команды, когда ко мне вернулась Рэн. Совершенно выжженный за этот долгий полный болезненного раскаяния день, я встретил ее без единой эмоции, уже готовый к нашему разрыву. И, как часто со мной случалось, погруженный в собственные страдания, я не подумал о том, что испытывала она. – Нет. Ее ледяной тон не задел во мне ни единой струны, я полностью отгородился от любых эмоциональных переживаний. Рэн стояла рядом, глядела на меня, расширив глаза в уже плохо контролируемой панике, а я даже не обратил на это внимания, я даже не понял, что привело ее к такому состоянию. – Рэн, нам надо поговорить… – Нет! Она перешла на истерический крик, будто лезвием по металлу, потрясенная и напуганная, беззащитная, тянулась ко мне всем сердцем, а все, о чем я подумал тогда было: «лишь бы она замолчала». В тот вечер я абсолютно очерствел. – То, что было вчера – неправильно, Рэн. – Мне даже стараться не нужно было придать своему голосу твердости, он и так походил на айсберг. Она затрясла головой, зажмурившись, только уши руками не зажала, напряженная, как пружина, и мне следовало заметить, что она готова выскочить и взорваться в любой момент. Но я только отрешенно прислушивался к мрачному шороху ветра за окном. – Заткнись! – Воскликнула Рэн, выставляя вперед руки, как будто закрываясь от нападения, голос задрожал, в нем просачивались слезы. – Не говори ничего, пока держишь в руках эту гребаную фотографию! А я – хватило же мне наглости – невозмутимо встал и послушался, не обращая ровно никакого внимания на ее подступающую истерику. Сейчас и подумать об этом страшно, но это все равно правда, жуткая, леденящая кровь: я с абсолютно холодной головой и спокойным сердцем рушил ей жизнь, даже не задумываясь об этом. Рэн оцепенела, с ужасом наблюдая за моими действиями. Стоило остановиться и хоть на миг задуматься, что она испытывает, почему так боится, но я сконцентрировался на поставленной перед собой цели – разорвать нашу странную связь – и не видел ничего, кроме этого. И мне казалось абсолютно нормальным сказать ей все прямо и честно: – Мой друг, он… – я все-таки запнулся, вновь вспыхнувший перед глазами разочарованный Обито резанул по больному, – любил ее. И я, болван, думал, что она расстроится, заплачет, уже подготовил аргументы и оправдания, но события развивались совсем не так, как можно было предположить. Рэн обхватила голову руками, округлила глаза, быстро наполняющиеся чем-то неестественным и ненормальным, взгляд ее озверел, утратил человеческое выражение. – Нет-нет-нет-нет-нет… – Она лихорадочно оглянулась по сторонам, похожая на дикаря, до смерти перепуганного цивилизацией. – Рэн, послушай… Я напрягся, обескураженный такой реакцией, собирался успокоить, но ее исступленный вопль, разнесшийся по дому, прервал все мои намерения: – Рэн, да?! – С совершенно безумными глазами она метнулась к столу, нервно постучала по нему костяшками пальцев, порывисто облизала губы. – Рэн – вот так меня зовут! И ты постоянно повторяешь мое имя – ты один из всех постоянно зовешь меня по имени – а зачем? Ты боишься перепутать, да?! Я был потрясен, как точно она разгадала мою новую привычку, но промолчал, не решаясь встревать в этот неистовый поток, возникший так неожиданно. Мне до этого и в голову не приходило, что Рэн реагирует на это фатальное совпадение, на их удивительную схожесть, еще острее, чем я. – Но как ты можешь нас путать? – Продолжала она, глядя на меня с нездоровым блеском в глазах, ее руки тряслись, а лицо по оттенку напоминало мел. – Как нас можно перепутать, если она гниет в земле, а я стою сейчас перед тобой?! Я опешил, пораженный. Почувствовал, как мое хладнокровие начинает быстро иссякать, сжал зубы, теряя терпение после такого. Но Рэн не давала передохнуть. – Вот, смотри, – схватив со стола фотографию, она подскочила ко мне, как гадюка, и взмахнула ей в воздухе подобно флагу, – она мертва, и ее тут нет! А я тут, и я жива, и говорю с тобой! Рэн говорила со мной, как с сумасшедшим, пыталась что-то внушить, но я пропускал почти все ее слова мимо ушей, потому что сама она выглядела еще безумней. – Ты посмотри на нас! – Она неопределенно тыкнула пальцем в стекло фотографии, пытаясь привлечь мое внимание, раскачиваясь при этом взад-вперед, будто маятник. – Вот, видишь, у меня вот тут родинка, а у нее такой нет! И этих полосок на щеках у меня тоже нет, потому что я даже не шиноби! Ну посмотри, пожалуйста! – Ее злость пропала, и она практически хныкала, как ребенок, которого не слушает родитель. – Попробуй в это поверить, смотри, мы – разные! И я наконец услышал, что она пыталась мне сказать. Но помочь я ей в этом ничем не мог, и не видел смысла стараться, я знал, что без Рин она будет мне не нужна. – Я пытаюсь, – соврал я как можно убедительнее, – я правда пытаюсь, Рэн, но у меня… А дальше – душераздирающий вопль, и я вижу, как ее рука поднимается в безрассудном взмахе, молниеносный прыжок, хватаю фотографию в сантиметрах от стены. Мы оба замираем. Что-то во мне оборвалось в тот момент. Наверное, взгляд мой выражал крайнюю степень жестокости, потому что Рэн, едва распахнув глаза, испуганно зажала рот рукой. Я подлетел к ней, как стрела, тщетно пытаясь подавить вспышку практически неконтролируемой ярости. – Никогда так не делай. – А она молчала, так и глядя на меня огромными злеными глазами, вернувшими себе наконец осознанность. Гнев отступил, оставляя после себя сухое выжженное пепелище. Я отошел от нее, бережно, как грудного ребенка, поставил фотографию на выделенное для нее место. Для Рэн места в моем доме не было. – Я с самого начала сказал, что это неправильно. – К тому моменту я уже ничего не чувствовал, и был готов закрыться дома на всю оставшуюся жизнь. – Тебе лучше уйти. На самом деле я собирался сказать «тебе лучше было не приходить». Спиной я ощутил, как она вздрогнула, сделала шаг ближе. – Прости меня, – простонала она жалобно. Я развернулся и увидел, что она протягивает ко мне руки, как к алтарю. – Прости пожалуйста, я не хотела, я запуталась… Бедная девочка. Я наконец-то испытал хоть какой-то прилив жалости, извращенной и больной, потому что сам во всем был виноват. Рэн подошла ко мне с таким видом, будто собиралась обнять и разрыдаться у меня на груди, но я не позволил и остановил ее, положил руки ей на плечи. – Я знаю, Рэн. – Конечно, она ничего этого не хотела, ровно как и не заслужила ничего подобного. Я должен был все исправить. Наклонился ближе, забираясь к ней в мозг, чувствуя, как шаринган отбирает последние силы. – Не ходи в лес. Иди прямо домой. Не бойся, ты по-прежнему будешь в безопасности. Я не допущу твоей смерти. Я знал, что больше никогда ее не увижу, и знал также, что теперь несу за нее ответственность. Она должна была жить, хоть и неизвестно, какой была бы ее жизнь после всего, что случилось между нами. И я сказал на прощание, думая, что произношу это имя в последний раз: – Пока, Рэн. И так начинался один из самых худших и угнетающих месяцев за всю мою прошедшую жизнь. Один-в-один период после смерти Рин, я точно также остекленел, замер во времени, не замечая различий между днем и ночью, рассветом и закатом, сном и реальностью. Шикамару попросил меня не пропадать – а я пропал, не заходил к нему больше ни разу, довел до того, что он сам меня нашел, попытался вывести на разговор. Твердил что-то про наших преступников, что ситуация ухудшается, и что я со своим шаринганом единственный в зоне риска, ведь они захотят взять меня на опыты в качестве какого-то образца. Потом предложил свою помощь, такой хлопотливый, но я только отмахнулся. Не мог бы он мне ничем помочь. Вживую я больше не видел Рэн, и не старался увидеть, боялся, что снова запутаюсь, покорежу себе психику – да и ей, наверняка, тоже – но все равно подрядил Паккуна каждый вечер докладывать мне, жива ли она, и поела ли. Специально сделал акцент на том, что не хочу знать никаких подробностей, только самое важное, но этот пес всегда был себе на уме, так что не удивительно, что про их неожиданно начавшиеся тренировки с Кибой я знал, а вот про то, как она теперь выглядит – нет. Да оно, вероятно, и к лучшему, ведь было время хоть немного отойти от всего сумасшествия, и просто знать, что она жива и даже по счастливому стечению обстоятельств находится под защитой другого – пусть и несколько безалаберного – шиноби. Вживую я ее не видел, а вот во снах – постоянно. Сперва, когда она впервые мне приснилась, я посчитал это удачей: не кошмар, какое чудо! Но вскоре сны эти стали изматывать, вытягивать последние моральные силы, и я даже не знаю, что сильнее давило на психику – они, или старые кошмары. Начиналось все довольно прозаично: незамысловатый сюжет, вроде как, мы с Рэн тренируемся вместе – наверное, это было вызвано докладами Паккуна – и она отрабатывает удары как профессиональный шиноби, а после поворачивается ко мне со своей невинной улыбкой и говорит: – Спасибо вам, Какаши-сан! Без вас я бы не справилась! Ничего особенного, никаких бьющих через край эмоций, ни страха, ни сожаления – но я думал об этом сне весь день. И чем больше я в нем копался, чем больше глубинных смыслов пытался найти, тем сильнее осознавал, что натворил. Только спустя неделю-полторы до меня постепенно начало доходить, что я тогда насильно выставил за дверь не призрак прошлого и не куклу с лицом моей подруги, а настоящего, живого человека, которого до этого сам же к себе намеренно и привязал. И все покатилось по наклонной. Рэн больше не покидала моих мыслей ни на минуту, вцепилась, как клещ, и высасывала из меня все соки, заставляла просыпаться посреди ночи с ощущением ее губ на коже, а ее жаркое дыхание в моей голове то и дело перемежалось с тем отчаянным взглядом после того, как я сказал ей уйти. Я даже не постирал вещи, которые она у меня носила, потому что в них еще теплился ее запах, и перед сном я зарывался в них лицом и вдыхал на полные легкие, надеясь, что ее образ проявится поярче, и я смогу упиваться им и чувством вины, чтобы с утра прокручивать в голове новые и новые видения. Я и сам не заметил, когда успел так неуловимо соскользнуть в эту пропасть, дна которой достичь все никак не получалось. Пожалуй, единственной отрадой для меня в тот период – кроме постыдных влажных снов о Рэн – были мои ученики. Мне было очень приятно видеть, как они растут и развиваются, прямо-таки, с каждым днем становясь сильнее. Я вкладывал в этих детишек все свои силы, моральные и физические, на тренировки приходил не то что вовремя – заранее, и они смогли перейти к миссиям Д-ранга еще до того, как выпал первый снег. Этого события я боялся как огня, и молился небесам, чтобы в этом году снег не выпадал вовсе. Понимал, что от дурацкого фестиваля мне не отвертеться (неуважение к традициям!), а уж от грандиозного «выступления предыдущего победителя» – и подавно, и в итоге, с тяжелым сердцем и в неудобном костюме, шел по постепенно леденеющей серой Конохе к ресторану. Зал сходу вызвал у меня ассоциацию с пчелиным ульем – толпа народу, гул голосов, теплое желтоватое освещение, море звуков и запахов, и, кажется, даже мелькнул один очень-очень знакомый, щекотнул ноздри резкий неприятный аромат ее духов, но к тому моменту я затер все воспоминания о Рэн до тошноты, так что был полностью уверен, что мне просто померещилось. Идя к отведенному мне столу, я старался выглядеть как можно более отрешенно, чтобы не давать повода кому-либо подскочить и поздороваться, но по мере приближения к нему мое отрешение постепенно спадало, потому что прозрачный шлейф тех самых духов как будто усиливался. Я решил, что уж точно начинаю сходить с ума, и здорово обрадовался, когда ко мне подошли Гай и Ли. Я давненько не видел друга – полностью по своей вине – и их с Ли объединенная бешеная энергия в тот вечер казалась неплохим способом отвлечься от навязчивых мыслей. – Какаши! – Гай подтянулся на инвалидном кресле и довольно ощутимо хлопнул меня рукой по плечу. – Сколько лет, сколько зим! – Здравствуйте, Какаши-сенсей! – Вторил ему Ли таким же бойким хорошо поставленным военным голосом, так звонко, что у меня едва не зазвенело в ушах. – Привет-привет. – Я вежливо улыбнулся, отвечая им даже на полтона тише обычного, потому что если подыграть, то они расшумелись бы еще пуще. – Как идет подготовка к становлению Джонином? Вопрос предназначался Ли, но встрепенулись они оба, не знаю даже, кто сильнее, и Гай, сверкая глазами, хлопнул в ладоши. – Ли! Покажи, чему научился! – Так точно! Парень уже принял боевую позицию, и я едва успел его остановить, чуть сам автоматически не сложив руки в печать для защиты. Благо, здешняя публика к подобным инцидентам привыкла, и на их перекрикивания уже никто не обращал внимания. – Давайте вы лучше покажете свои успехи на улице, после представления. – Сказал я примирительно, опасливо отодвигаясь. При желании Ли мог бы разнести весь зал, только щелкнув пальцем. – Ну хорошо. – С готовностью согласился Гай, и, сияя широкой улыбкой, подкатился ближе ко мне, принялся раскачиваться на колесах взад-вперед. – Расскажи, что у тебя нового? Где пропадал? Готов к новому вызову? Я вздохнул, положил подбородок на руки. Спину все щекотало ощущение, что кто-то на нас периодически поглядывает, но в таком заполненном помещении это было абсолютно естественно. Ли подозвала к себе Тен-Тен, и он умчался, напоследок пообещав обязательно показать свои новые навыки. – Что за вызов теперь? – Я с хитрым прищуром посмотрел на своего «вечного соперника», борясь с желанием усмехнуться. – Напомни, пожалуйста, кто сейчас выигрывает? Кажется, семьдесят три-семьдесят четыре в мою пользу? Гай важно нахмурился и активно замахал руками, чуть не снеся при этом столовые приборы: – Ты не прав! В прошлый раз была ничья, хоть мне и больно это признавать! Я припомнил наш эпический заход на руках через всю деревню в конце лета и хмыкнул. На самом-то деле мне все еще казалось, что я дошел к финишу на долю секунды быстрее, но спорить желания не было. Однако, традиционные разговоры о нашем соперничестве и пустая болтовня показались мне глотком свежего воздуха, и позволили хоть немного расслабиться. – Ну хорошо, – я равнодушно пожал плечами, – семьдесят три-семьдесят три. Что будем делать на этот раз? Петь я больше не буду. Мой друг улыбнулся во все белоснежные зубы и размашисто указал в сторону пустеющей сцены с самым довольным видом. – Будешь! – Сказал Гай с гордостью, как будто это не он в прошлом году после моей неожиданной победы в полнейшем разочаровании клялся, что это его самый ужасный позор в жизни. Со страдальческим вздохом я покачал головой и осмотрел зал, вглядываясь в лица людей. Что-то во всем этом месиве народу где-то на подкорке сознания казалось неправильным и неестественным, как будто не на своем месте, но глаз все не мог ни за что зацепиться, пока я не наткнулся на столик бывшей команды Куренай. Они сидели совсем неподалеку, Шино, Киба, его питомец и незнакомая мне миниатюрная коротковолосая девушка. По комплекции она так походила на Рэн, что я едва не подскочил, но тут же успокоился, убеждая себя, что вижу то, что хочу видеть. Мало того, что ее волосы были много короче, чем у Рэн – но того же цвета – так еще и сидела она распрямившись, с абсолютно ровной осанкой, да при том развалилась уверенно, широко расправив плечи и раскинув локти в стороны. Девушка, что преследовала меня весь месяц, никогда так не сидела – она вечно сутулилась и неуверенно зажималась, опустив голову. И все же, червячок сомнения все равно потихоньку принялся проедать мой мозг, так что я очень расстроился, что она сидит ко мне спиной, как будто показательно отвернувшись. – Эй, Какаши! – Окликнул меня Гай, и я нехотя повернулся к нему, отрывая взгляд от таинственной незнакомки. – Сейчас на сцену выйдет мой ученик, смотри внимательно! И его протеже действительно поднялся вверх по ступенькам, взял в руки микрофон и громогласно объявил о начале представления. Я скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу и приготовился к двухчасовой пытке. Мы с Гаем оба люди непьющие (до определенного момента), так что внимание уделяли преимущественно закускам, в основном представляющим собой нарезку из различных фруктов. Представление шло довольно гладко – лично мне больше всего понравилось выступление Хинаты – и Ли умело держал на сцене безраздельное зрительское внимание. Девушек в этом году почему-то было гораздо больше, чем мужчин, и я как раз размышлял над причиной этого маловажного факта, когда вышла Ино, которая, если судить по программной листовке, должна была выступать последней. На секунду я подумал о том, как завидую Шикамару, в силу своей занятости на работе умудрившегося пропустить эту так называемую «вечеринку», и только потом сообразил, что после Ино на сцену придет черед подниматься именно мне. Гай, будто прочитав мои мысли, подтолкнул меня локтем в бок: – Давай, Какаши, покажи всем, что не зря оставил меня с носом в прошлом году! Я отчего-то заволновался, хотя боязни публики за собой никогда не замечал. Внутреннее чутье подсказывало, что это выступление окажется даже хуже, чем предполагалось, да еще и как назло со стороны столика восьмой команды доносились приглушенные возмущенные возгласы, разобрать которые из-за всеобщего гомона не получалось. Гай принялся нахваливать своего преуспевающего ученика, в красках расписывая, как же далеко тот продвинулся в тайдзюцу (да к тому же нашел себе девушку, настоящий ловелас!), и я рассеянно кивал, изо всех сил пытаясь абстрагироваться и сбросить накативший вдруг мандраж. – Прошу представить вашему вниманию, – предмет его похвал вышел на сцену и театрально обвел рукой зрительный зал, – победитель прошлого года, – и я весь похолодел, трясясь как маленький мальчик, – знаменитый Копирующий Ниндзя, – ненавижу, когда меня называют «знаменитым» (а Рэн вот все напутала и решила, что это вовсе и не я…), – Хатаке Какаши! Ну все, шквал аплодисментов, будто феодала встречают, и ощущение, что все присутствующие повернули свои головы в мою сторону и проедают глазами. Я перехватил обрадованный взгляд Наруто, чуть-чуть успокоился, передернул плечами и поднялся к яркому пятну софита, повторяя про себя, что это мучение закончится через каких-нибудь пять минут. Благо, организаторы, наученные опытом предыдущего раза, тут же подставили мне высокий стул – как будто Хокаге тут именно я – так что не пришлось стоять, как дурак, и придумывать позу поудобней. Всеобщие взгляды почти прожигали во мне дыры, так что я опустил голову, и смиренно ждал, когда начнется музыка. Песню мне еще в прошлом году выбрал Гай – довольно романтичный выбор с его стороны, хотя он всегда казался мне романтиком в глубине души – и я, естественно, не репетировал ни разу, благо, что не забыл слова. Пространство перед сценой тут же заполнилось танцующими парами, стоило мне только взять в руки микрофон, и я смутился еще сильнее, потому что к предыдущим выступающим столько народу не выходило. Все, вроде бы, шло хорошо, и я расслабился, песня лилась размеренно и монотонно, не нужно было даже напрягаться – и тут снова, на этот раз гораздо отчетливей, так что сомнений не оставалось, что мне не кажется: резкий запах ее духов, совсем рядом, и от неожиданности я едва не сорвал ноту. Ошалело поднял глаза и увидел, что Киба кружится в танце с той самой незнакомой девушкой, прямо перед сценой, у меня под носом. Они двигались так слаженно, словно отрабатывали этот номер очень давно, но я по-прежнему не мог разглядеть ее лица, она была слишком низкого роста, и Киба закрывал ее своей широкой спиной. А потом она изогнула спину, грациозно как кошка, и я понял, что не ошибался. Сердце пропустило удар. «Он не может с ней танцевать, – вихрем пронеслось у меня в голове, и зрение сузилось, оставляя в крошечном радиусе две кружащиеся фигуры, – он не может прижимать ее так, не имеет права, он не видел ее каждую ночь, не думал о ней каждый день, и она не нужна ему так, как нужна мне». Тогда я впервые ощутил неприятную штуку под названием ревность, и она нахлынула порывисто, снесла меня своей горячей волной, плеснула кипятком в лицо, и не оставалось даже времени понять, что все эти мысли не несут в себе ровно никакого здравого смысла. Из-за того, как непредсказуемо и внезапно меня засыпало гурьбой незнакомых доселе чувств, я вообще перестал себя контролировать и останавливать, неприкрыто пожирал ее глазами, неотрывно следил за изгибами мелькающих бедер, и руки будто сами ощутили ее бархатистую мягкую кожу, а в горло мне точно налили расплавленного железа, и оно медленно стекало вниз, обжигающе обволакивая грудную клетку изнутри, мешая дышать. На мгновение музыка стихла, и Рэн, как нарочно встав ко мне полубоком, подтянулась на цыпочках, поцеловала его. Мир вокруг померк. Не помня себя, я рванулся к ним, едва не выбросил микрофон, не знаю, что собирался сделать, наверное, оттолкнуть Кибу и забрать ее себе, но удалось остановиться в последний момент, на самом краю сцены. Музыка ударила по ушам, оглушая, но я ничего не слышал из-за гула сердца, все тело пульсировало, голос вырвался, чуть не срывая связки, а Рэн, будто мне назло, прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо – она прижималась точно также ко мне! – и меня почти что затрясло. Столько эмоций сразу я не ощущал никогда, напряжение достигло пика, микрофон в моей руке готов был треснуть и разлететься на куски, и именно в этот момент она вновь извернулась, легко, как на крыльях, и посмотрела прямо на меня. «Она красивая» – единственная мысль, оставшаяся в голове, когда мы столкнулись взглядами, и никогда до того дня я не думал так о девушке. Песня закончилась, эта парочка поспешила назад к своему столику, под ручку, а я так и стоял на сцене, ошеломленный, опустошенный, вымотанный, словно без остановки пробежал километров сто. Все кричали, аплодировали и улюлюкали, и я запоздало понял, что должен поклониться публике. После этого, не глядя по сторонам, я чуть ли не бегом вышел на улицу и задохнулся холодным вечерним воздухом, остро обдувавшим мое разгоряченное лицо. Слишком много всего на меня навалилось за один только вечер, за каких-то пять минут. Рэн была жива, снова была рядом, и она танцевала с другим мужчиной, целовала его, а он держал ее за талию, как свою собственность. Но почему мне было до этого хоть какое-то дело? Я же знал, или, по крайней мере, подозревал, что между ними с Кибой что-то есть, Паккун докладывал мне, что они проводят вместе почти каждый день. Но Кибе она была не нужна, он не покупал ей еду, не хотел уберечь от всех на свете бед – зачем бы ему это? У них не было связи такой, какая была у нас, наша связь образовалась и закрепилась всего за каких-то несколько дней, и я не смог порвать ее даже за целый месяц разлуки. Рэн была только моим глотком воздуха, не его и не чьим-то еще, только меня она спасала от кошмаров, только мне она дарила покой и умиротворение, и именно ко мне она привязалась так, что готова была простить что угодно. В конце концов, Рэн выглядела как моя мертвая одноклассница, так и что это, если не доказательство того, что только я имею право вот так ее целовать? Да уж, в те безумные пять минут одиночества перед дверями ресторана я упоенно обливался эгоцентризмом и жалостью к себе – в оправдание можно лишь сказать, что ситуация, в которую я попал, была настолько новой и неизведанной, что мыслить рационально бы не получилось и при всем желании. Вдохнув и выдохнув несколько раз, я встряхнулся, оправил костюм и, постояв еще несколько секунд, приготавливаясь, зашел назад внутрь. Слава небесам, на меня уже никто не обращал внимания: все посетители пили, веселились, гоготали, и я, лавируя между столами, вернулся к ожидающему меня взбудораженному Гаю. – Ходил проветриться? – Бодро спросил он, набивая рот нарезанными яблоками. Я коротко кивнул – меня еще слегка потрясывало – и бросил взгляд на столик Кибы и Рэн. Она расселась еще вальяжнее, чем до этого, потягивала сливовое вино и заливисто смеялась над какой-то шуткой, преданно заглядывая в лицо своему партнеру. Называть его «молодым человеком», или того хуже «возлюбленным» мне было противно даже в мыслях, и я сердито отвернулся, переводя внимание на друга. – Ты молодчина, – похвалил меня он, пережевывая фрукты, – в этот раз разошелся, лучше, чем в первый! Но не забывай, сегодня я утру тебе нос, и выйду вперед. За нашими спинами, продираясь через всеобщий гомон, раздался характерный хрустальный звон, и у меня по коже пробежали раздраженные мурашки – Киба и Рэн чокнулись. – Я знаю, – сказал я сухо, выгоняя из головы будоражащую картинку их поцелуя, и легко перехватил у проходящего мимо официанта два бокала с вином. – Спорим, ты не выпьешь больше меня? Гай удивленно округлил глаза и потер подбородок. Он был ярым противником алкоголя – и это было всем доподлинно известно – но я знал, что от напрямую брошенного вызова он отказаться не сможет. Не могу сказать точно, что меня тогда подвигло на этот безрассудный шаг. Думаю, что глядя, как самозабвенно Рэн осушает бокал за бокалом, и вспомнив мимолетно – но со сжавшимся сердцем – как она заявилась ко мне домой после пары выпитых бутылок, я захотел быть к ней ближе, возможно, понять, что она чувствует, и таким образом если и не встать на один уровень с ее обожаемым Кибой, то хотя бы болтаться где-то неподалеку. Все, что я могу сказать сейчас по поводу своего тогдашнего поведения – любовь творит с людьми дурацкие вещи. Хотя, тогда я и не подозревал, что конкретно мною движет (это была еще и не любовь вовсе), а просто плыл по течению, поддавшись неожиданно сильным обуявшим чувствам. Мы, казалось, опьянели уже после первого бокала. Зал вдруг стал очень цветным, а лампы будто загорелись ярче, люди вокруг начали говорить быстрее, и сам я неожиданно для себя ощутил сильное желание поболтать. – Гай, знаешь, ты для меня – самый близкий друг. – Сказал я проникновенно, перекрикивая горланящую какую-то популярную песню молодежь. Рэн и Киба, что меня безумно раздражало, кричали громче всех, и так заражали своим весельем толпу, что к ним быстро присоединилось еще человек пять. – Верно, Какаши! – Подхватил Гай, допивая вино. – Я счастлив, что мне выпала честь быть твоим соперником! По телу разливалось приятное расслабление, и с каждым глотком зудящая жажда подойти к Рэн и вывалить ей все, что во мне накопилось, только усиливалась. Я лихо развернулся, совсем не скрываясь, и с ненавистью посмотрел на сидящих в обнимку влюбленных, весело распевающих какой-то заводной мотивчик. – Куда смотришь? – Гай толкнул меня в плечо, привлекая внимание, и, похоже, не рассчитал силу, так что я покачнулся на стуле. Вновь облокотившись локтями на стол, я указал большим пальцем за спину: – Вон та девчонка рядом с Кибой тебе никого не напоминает? Пусть, с короткими волосами и ярким макияжем – на самом деле он не был ярким, но на контрасте с ее обычно чистым лицом мне так казалось – Рэн все равно походила на мою старую знакомую, но гораздо меньше, да и двигалась уже совсем не как маленькая стеснительная девочка. – С короткой стрижкой? Я подумал это мальчик. – Гай прищурился, вглядываясь в поющих, и озадаченно покачал головой. – Не знаю, вроде, видел где-то, но не могу вспомнить. А кто это? – Да не важно. – Я пренебрежительно махнул рукой и вновь схватился за бокал. – А где Ли? Я хочу задать ему пару вопросов. Мне подумалось, что именно Ли, раз уж у него появилась девушка, сможет разгадать головоломку в моей душе, но парень куда-то запропастился, и мы продолжали пить в одиночестве, два отшельника. Где-то через полчаса мы опьянели настолько, что раздававшаяся по залу музыка слилась в сплошную неразличимую какофонию, но подпевать, благо, так и не захотелось. Скорее напротив, меня накрыла густая холодная тоска, и я клевал носом, вспоминая, как Рэн смеялась у меня на руках. «Сейчас, наверное, Киба носит ее на руках» – подумал я едко, и наморщил нос. – Гай-сенсей, Какаши-сенсей! Вы что, пьете? – Раздалось удивленно над нашими головами. Я поднял глаза, и увидел обеспокоенного Ли, тут же ухватившегося за коляску своего учителя. Ему-то алкоголь был противопоказан, так что парень был абсолютно трезв, и обстановку оценил быстро. – Давайте пойдем отсюда, – проговорил он встревоженно, ненароком откатывая Гая подальше от стола. Я вскинул руку, уже не намеренный так легко заканчивать едва разгоревшееся веселье, и от резкого движения пол покачнулся. – Погоди! – Сказал я своим лучшим командирским тоном, да еще погордился, как удачно у меня это получилось. Махнул официанту, подзывая его к себе, и тот подбежал, как пес после команды «к ноге». – Бутылку! Впервые я обрадовался своему негласному авторитету в деревне – официант пулей унесся на кухню, стремясь поскорее обслужить знаменитого Копирующего Ниндзя. – Так точно, я не намерен проигрывать! – Тут же поддакнул Гай, изворачиваясь в своем кресле и отмахиваясь от Ли как от роя насекомых. – Соревнование только началось! Бедный парень заозирался по сторонам, ища поддержки, но никому в гудящем и веселящемся зале не было до нас никакого дела. Я довольно потер ладони, забирая поднесенную бутылку вина, уже предусмотрительно откупоренную. – Думаю, – нашелся Ли, осторожно отходя вместе с коляской еще на шаг назад, – соревнование лучше продолжить на свежем воздухе! – Мы недоуменно взглянули на него, я – ожидая аргументов, а Гай просто, за компанию. – Там можно будет еще и продемонстрировать свои новые техники! – Быстро пояснил он, чем и убедил нас в итоге покинуть ресторан, за что я утром был ему безмерно благодарен. Еще по пути к выходу я снова приложился к бутылке, отстраненно подумав, что неплохо было бы вот так же приникнуть к губам Рэн, ведь поцелуи оказались довольно приятным занятием, и безумно хотелось их снова повторить. После этой мысли происходящее начало смазываться и комкаться, оставляя на поверхности только редкие детали. Ли вел нас по деревне незнамо куда, а мы с Гаем передавали друг другу бутылку, и запас вина истощался с неимоверной скоростью; после я вроде бы пытался продемонстрировать «Чидори», но у меня ничего не вышло. Неожиданно я оказался дома, совсем один, и качающейся, неровной походкой дошел до спальни. Я подхватил с подоконника фотографию, покрутил ее в руках, но в темноте не мог различить изображенных на ней нас, а потом – вот тут уж точно не знаю, что мною двигало – убрал в шкаф, а на ее место поставил фото своей седьмой команды. Я упал на кровать, провалился, как в толщу воды, в показавшиеся невероятно мягкими простыни, и меня тут же с головой накрыли пошлые и задорящие воспоминания. Блаженно закрыв глаза, я представлял себе руки Рэн, скользящие по моему телу, ее губы и мокрые поцелуи, и воздух в комнате нагрелся так, будто там разошелся пожар. Я вспоминал, как она тянула мои волосы, и как смотрела на меня, жадно, изголодавшись, и нижняя часть тела у меня потяжелела, протяжно заныла, требуя прикосновений. Последнее, что я помню из той сумбурной ночи – резкий запах ее духов, все ближе и ближе, направляющий меня, как путеводная звезда. Окруженный этим запахом, я и проснулся. Голова гудела, кости будто в мясорубке перемололи, в горле встал тошнотворный ком, а от мерзкого привкуса во рту хотелось сплюнуть. Похмелье для меня тоже было в новинку, и ощущения оказались, прямо сказать, не самые приятные, однако они и близко не стояли с тем, что я испытал, когда открыл глаза. Сперва я подумал, что все еще сплю, потому что увиденная мной картина совсем не вписывалась в нормальную реальность. Рэн, главная героиня предыдущего вечера, сидела передо мной на кровати, скрестив ноги, глаза – без макияжа, а на лице – моя же собственная маска, вернее, одна из. Она смотрела на меня с дерзким интересом, как на животного в зоопарке, и от этого стало не по себе. – Рэн? – Поразившись, что снова могу заговорить с ней, обратиться по имени, я едва не прикусил язык от волнения. – Что ты тут делаешь? Совсем не понимая происходящего, я напряг память, пытаясь выудить из нее конечные события прошедшей ночи, но последнее, что приходило на ум – это мои извращенные фантазии, которыми я раззадоривал себя, лежа на кровати, и после которых, как я думал, уснул. Осознание, что непосредственная участница всех этих пошлых и грязных – но таких соблазнительных – видений сидела прямо передо мной, сложив на коленях тонкие руки, заставило пульс предательски участиться. После нескольких секунд оцепенелого молчания Рэн пошевелилась, и я заметил у нее в руках одну из моих любимых книг. Сердце провалилось к желудку. С некоторой насмешкой наблюдая за моей ошалелой реакцией, она сказала ехидно: – Неплохая книженция. Эти слова окончательно подтолкнули меня к мысли, что передо мной сидит самозванка – Рэн бы никогда не позволила себе настолько дерзких комментариев. Спохватившись, я бегло осмотрелся – вдруг незнакомка что-то украла – и с недоумением понял, что рамка на подоконнике лежит фотографией вниз. Рэн не нравилось фото моей старой команды, это я помнил прекрасно, но вчера ночью, исходя из каких-то своих пьяных побуждений, я сменил его на другое, так зачем ей было его скрывать? Не успев додумать эту мысль, я быстро откинул одеяло, перепугавшись, а не натворил ли чего на пьяную голову. Костюм был на месте, только обуви нет – сам разулся? или она помогла? – и этот факт позволил немного расслабиться. – Рэн, – я решил, что позора с меня на одни сутки достаточно, и попытался вернуть себе лидерское положение, – как ты сюда попала? Она на мгновение свела брови, как бы собираясь с ответом, а потом в ее светлых глазах зажегся хитрый огонек, подобный которому я иногда наблюдал у Кохэку, сразу перед тем, как он выкинет какую-нибудь шалость. – В смысле, как? – Сказала она с невесть откуда взявшимся весельем, совсем не подходящим ситуации. – Ты сам меня позвал, разве не помнишь? Меня раздражал яркий свет солнца из окна, раздражало ее странное поведение, маска на ее лице, раздражало, что я чувствовал себя полным идиотом – в общем, было очень много факторов для раздражения, но даже все они в совокупности не перекрывали невольную радость от факта, что я могу вновь с ней поговорить. Потерев зудящие глаза, что совершенно не помогло, я спросил, не слишком горя желанием услышать честный ответ: – В каком смысле позвал? К тому моменту я уже понял, что точно натворил каких-то глупостей, но то, с каким довольным видом Рэн изогнула бровь, все равно привело меня в замешательство. – Ну, ты пришел ко мне ночью, кричал мое имя. – Небрежно бросила она, и ко мне подкралось стойкое ощущение дежавю, как будто я все это уже слышал. – Думаю, если бы в другом конце деревни была еще какая-нибудь Рэн… – И тут до меня, наконец, дошло. Она издевалась надо мной, открыто и самодовольно, почти слово-в-слово повторяя мои же собственные реплики. В сознании всплыли ее духи – последнее, что я помнил – и сомнений в том, что она говорит правду, а не просто забавляется за мой счет, уже не оставалось. Мне и так было очень стыдно сидеть перед ней, как пень, но, когда она упомянула Кибу, вокруг точно прогремел гром. Во-первых, на меня, как обухом по голове, обрушились все вчерашние переживания – их поцелуй и мой неожиданно разгулявшийся эгоизм, и во-вторых ее безмятежный вид кристально чисто давал понять, что для нее мое грубое вмешательство в их идиллию абсолютно ничего не значит, а это на удивление остро задевало. Рэн вытянула вперед стройные ноги, почти что задевая мои, и этот простой жест до странного взбудоражил. – Ну, – внезапно посерьезнев, она развернулась, становясь на пол, – если с тобой все хорошо, то я пошла. В… От мысли, что она опять уйдет куда-то мне стало тошно, и, даже не дослушав ее, и не подумав толком, я выпалил: – Погоди, Рэн. – И заметил, что мне приятно произносить ее имя, оно мягко перекатывалось на языке, простое и красивое. А ей как будто неприятно было со мной разговаривать, и это больно укололо, потому что я знал, что заслужил такое отношение. Удивительно, что после того, как я выгнал ее, в слезах, в ночь, она вообще могла терпеть мое присутствие. – Что? – Рэн резко развернулась, да так отточенно, что я и моргнуть не успел, и сложила руки на груди. – Почему ты в маске? В принципе, этот вопрос был самым логичным, и я очень надеялся, что ответ последует длинный и пространный, чтобы она задержалась еще немного. Рэн сначала как будто растерялась, вскинула брови, но тут же собралась, и вновь потрясла меня своей новообретенной дерзостью: – Если интересно, то сам подойди и посмотри. А мне нужен был только повод, чтобы оказаться к ней поближе. Я тут же подскочил, шагнул навстречу, наклонился даже чересчур порывисто, и, с вновь расползающимся по телу чувством дежавю, захватил краешек маски между пальцами. Испуг, с каким она тогда на меня смотрела, заставил сердце сжаться – конечно, она меня боится, бедная малышка Рэн, робкая, какую я знал, я же поступил с ней, как последний предатель. Но когда ткань все же сползла вниз по ее лицу, я… – Кто это сделал? Не знаю, это даже словами не описать. Никогда я в себе не ощущал такой раскаленной добела чистой ярости, да и не подозревал даже, что на такую способен. Первым порывом было убить того, кто сотворил подобное с моей Рэн, с Рэн, которую я обещал себе защищать, а после выбросил, как надоевшую игрушку. И вот, к чему привели мои действия. А потом я опешил, ужаснулся, представив, что еще она могла пережить за время моего отсутствия, и в страхе сделал шаг назад, неосознанно пытаясь убежать от свалившихся на меня последствий. Рэн тяжело вздохнула и подняла печальные глаза, но я не мог в них посмотреть, не мог оторвать взгляд от пугающего, нещадного, искривленного результата моих прошлых поступков на ее гладкой чистой коже. «Не выгони я ее тогда, – лихорадочно думал я, дико уставившись на шрам, – и этого бы не произошло, ей бы не было больно, я бы смог ее защитить». А потом она тихо ответила: – Никто этого не делал. Я сама. Как-то раз в бою меня изо всей силы ударили кулаком в грудь, сломали несколько ребер, и я припечатался спиной о скалу, чудом не перебив позвоночник. Те ощущения, та боль – полнейшее ничтожество по сравнению с тем, что я испытал после ее слов. «Сама, – эхом отозвалось в голове, – она сделала это с собой сама». Мои худшие опасения подтвердились: весь месяц я перекапывал, торгуясь с совестью, все возможные варианты, как отреагирует Рэн, после того как я выставил ее за дверь, даже не выслушав. Самым приемлемым из них, на который я и делал основную ставку, был тот, в котором она, поплакав какое-то время, забудет обо всем, как о страшном сне, отпустит ситуацию и убежит к Кибе, кутить по барам и смеяться над его незамысловатыми шутками. Но передо мной стояло живое, чудовищное доказательство того, что я – настоящий монстр, и от этого монстра я отшатнулся, делая еще шаг назад. Мой излюбленный самообман уже никак не мог помочь, и, отказываясь верить в происходящее, я прошептал: – Из-за меня? Все и так было понятно. Я знал, что она сделала это из-за меня, и мне показалось, что ледяная вода медленно заполняет мои легкие, и кислорода в комнате становится все меньше. Рэн как будто стыдливо рассматривала пол, медля с ответом. Я сжался, практически зажмурился, ожидая, когда она подтвердит кошмарную правду, но случилось совсем не это. Она вновь подняла глаза, с поразительной и какой-то отчаянной храбростью, как перед смертельной битвой, и уверенно сказала: – Нет. Я остолбенел. Рэн соврала мне, довольно убедительно, но все равно безуспешно – а зачем? Не могло же такого быть, что после всего случившегося, после того, как я о ней думал и как с ней обращался, она хотела пощадить мои чувства? Что-то с этой девочкой явно было не так, слишком прямо она на меня смотрела, слишком ровно держала спину, и слишком взрослые разговоры вела. Мы стояли в тишине. Рэн как будто погрузилась в мутную прострацию, отрешенно глядя куда-то сквозь, вдаль, а я так и пялился на ее обезображенное лицо. А потом, непрошенная, нежданная, ко мне в мозг забралась предательская мысль: «все равно красивая». И переживания прошедших недель окутали вновь, и голова пошла кругом от ее близости, и, сам того не замечая, не ведая, что творю, я приблизился, всего на несколько сантиметров, но хотел бы гораздо больше, и сказал: – Я очень скучал по тебе, Рэн. Если бы я не сказал этого, то меня бы попросту разорвало изнутри. Во мне проснулось тягучее, толкающее желание, природу которого я не понимал, но все равно поддался ему, и оказалось, что я просто очень хотел к ней прикоснуться. Всего лишь касаться ее, ничего особенного – но так это было хорошо, что я готов был вечность простоять, положив руки ей на плечи. – Правда скучал? Глупая маленькая Рэн. Она думала, что я забыл про нее, выбросил из жизни и запер за собой дверь, но ошеломляющая реальность вдруг показалась такой обыкновенной и естественной: ключ от этой двери был только у нее. – Правда. Я собирался ее обнять, очень хотел прижать ее к своей груди и успокоить, погладить волосы и поцеловать в макушку, но Рэн, болезненно наморщившись, сделала большой шаг дальше от меня, и я не стал ее удерживать. Я больше не имел никакого права вот так ее обнимать, сколько бы покоя она мне не приносила. А потом, неожиданно, скороговоркой ее голос распорол застоявшуюся тишину: – В холодильнике суп от похмелья по твоему рецепту. Рэн всегда умела застать меня врасплох. Я сначала даже не понял, к чему она об этом сказала, при чем здесь вообще суп, когда я так перед ней виноват, когда я задолжал ей лицо и задолжал ей жизнь, и, чтобы не стоять как истукан, тупо повторил за ней: – Суп? – И потом, уже чуть более осознанно, – Ты для меня приготовила? Мне было проще поверить в то, что Наруто – ее родной брат, чем в то, что она мало того, что довела меня, бессознательного, до дома, так еще и позаботилась, потратив свои личные силы. – Ну да. – Она, кажется, сама слегка смутилась. – Подумала, что после такого тебе понадобится. Только огурцов соленых не нашла. И Рэн улыбнулась, искренне и чисто, своей маленькой шутке, которую могли понять только мы двое. В тот момент она меня и покорила, и я решил, что сделаю что угодно, лишь бы увидеть эту улыбку снова. Конечно, подгоняемый этой мыслью, я предложил ей задержаться, а она – и я почувствовал себя абсолютно счастливым – без раздумий согласилась. Попросил ее выйти, чтоб я смог переодеться – в сущности, глупо, и я сам это понимал, но после того, что творилось в моей голове прошлой ночью, казалось невыносимым предстать перед ней обнаженным (и не раздеть при этом ее, хотя я себе не признавался). С недоумением я подошел к подоконнику, приподнял фотографию – действительно, моя седьмая команда. Но, решив не заострять на ее странном поступке внимание в такое хорошее утро – ведь то было утро с Рэн – я вышел к ней на кухню. На протяжении всего нашего времяпровождения в тот день я не мог понять, как себя с ней вести, она как будто играла со мной в какую-то детскую дворовую игру, то подпрыгивала ближе, почти вплотную, то отскакивала назад. Сперва разогрела для меня свой суп, да еще и приборы расставила красиво – прыжок ко мне. Потом: – И как, ты победил? – Спросила с легкой усмешкой, а я, осмелев, ответил: – Ты же здесь. И она тут же отвернулась, прерывая разговор – отскок назад. И, чуть погодя, снова: – Ты классно поешь. – Ко мне. А потом она еще и вызвалась мыть посуду, как будто недостаточно меня принизив, вся цветущая и энергичная, совсем не та застенчивая пугливая девчонка, которую я выпроваживал месяц назад. Мне было очень приятно проводить с ней время, прямо как ни с кем другим, и в итоге, неловко стоя перед раковиной, я судорожно придумывал способы задержать ее у себя еще хотя бы на несколько минут. Так и не додумавшись ни до чего путного, я просто выдал первое, что казалось хоть сколько-нибудь логичным, пусть и чувствовал себя в этот момент последним болваном: убраться в ванной – ну что за бред, какая наглость, она же и так носилась со мной все утро, абсолютно без видимой на то причины. Но Рэн вновь согласилась, да еще и с энтузиазмом, и душа у меня запела. Она снова начала играть со мной, дразнить, постоянно ненароком касалась плечом или коленкой, и каждое такое касание отзывалось внутри волной наслаждения. Я совсем не понимал, что со мной происходит – была даже мысль, что со всеми при похмелье так – и сидел тихо, боясь, что сделаю что-то неправильно. Но потом, после того, как поразила меня своими неожиданными познаниями в вопросах уборки, и отпустив неоднозначный комментарий по поводу моего щепетильного отношения к чистоте, Рэн хлопнула меня рукой по ноге – невзначай, обычный дружеский жест, но меня точно током пробило. Сраженный наповал такой бурной реакцией своего организма, я из чистого интереса сделал то же самое, и с трудом удержался, чтоб не повести руку выше по ее узкому бедру. От всего происходящего у меня голова шла кругом. «Наверное, я чем-то заболеваю», – вот что я тогда подумал, набитый дурак, а сам сидел и любовался ее маленьким аккуратным носом. Нашу идиллию прервал неожиданный громкий стук в дверь. Я никого не ждал – ну, возможно это мог быть Шикамару, но он отстал от меня после пары недель моего молчания – и сначала хотел его проигнорировать. Но стук повторился еще настойчивей, и мне ничего не оставалось, кроме как с сожалением отпустить Рэн и пойти к выходу. Я открыл дверь, и меня бросило в холод, а от налетевшего запаха псины захотелось чихнуть. – Где она?! Киба, сверкая глазами и хищно скалясь, совсем не обращал на меня внимания, и обеспокоенно заглядывал мне за спину, как волчица, у которой отобрали детенышей. Я с огромнейшим усилием подавил обуявшее меня колючее раздражение, глубоко вдохнул, едва не поморщившись, и сказал со всей тактичностью, на какую был способен: – Киба, не горячись, Рэн здесь. Сзади я услышал тихие торопливые шаги, и сердце сжалось – она сразу же выбежала к нему, по первому зову. – Рэн! А ну покажись, живо! Мне захотелось отвесить ему затрещину за то, как он с ней разговаривает, но чутьем я понимал, что не имею права вмешиваться, и просто представлял себя невозмутимой глыбой льда, стараясь по максимуму отгородиться от происходящего. Рэн ловко юркнула вперед, передо мной, подняла руки подобно переговорщику на войне, а я продолжал уговаривать себя оставаться на месте и не встревать. – Тише, Киба, со мной все нормально, как я и говорила. Прости пожалуйста, я… – Одно обещание! – Воскликнул он так громко, что я едва заметно дернулся, чуть не сорвавшись. – Всего одно маленькое дело, чтоб я убедился, что с тобой опять ничего не случилось, а ты не можешь сделать даже этого? У меня внутри поднялся ураган. Это так он пытается о ней заботиться – орет на нее и отчитывает за то, что помогла мне? Да и от чего он сейчас собрался ее защищать? «От меня», – тут же пришло осознание, и моя идеально выстроенная непробиваемая защита дала трещину, потому что он был прав, и у него были все основания держать ее от меня подальше. Для моего самолюбия это был непоправимый удар, и я все-таки не сдержался: – Ты думаешь, что я могу ее обидеть? – Сказал я с вызовом, и да, я сам думал, что могу ее обидеть, и более того – один раз я это уже сделал. Мы схлестнулись взглядами, молчаливая дуэль, и это было невероятно неестественно, ведь я знал его еще совсем мальчишкой, мы сражались бок о бок на войне, а теперь готовы были подраться из-за девушки (сейчас я знаю, что опять все понял неправильно, и Киба злился совсем по другой причине, но ревность – вещь серьезная, и нужно время, чтобы научиться ее контролировать). В конце концов, мой возраст и авторитет взяли свое, и Киба, не имея другого выбора, выдохнул сквозь зубы: – Нет. А вот в ней я не уверен. Это возмутило меня до глубины души. Рэн казалась мне единственным человеком, в ком можно быть уверенным на все сто процентов, и в очередной раз я подумал, что он ее не заслуживает. Она выступила вперед, взяла его за руки – в голове что-то омерзительно щелкнуло – но Киба вырвал их, гневно и пренебрежительно, и у меня пол под ногами покачнулся от такой невиданной наглости. Последнее слово, которое он выплюнул ей в лицо перед тем как уйти, заставило меня сжать кулаки, чтобы не прикончить его на месте: – Развлекайся. Рэн отчаянно бросилась за ним, прямо босиком, по холодной промерзшей земле, и я мигом вообразил ее больную, простуженную, с температурой, так что, не раздумывая ни секунды, схватил ее вещи и кинулся следом. – Рэн, постой! – Отстань от меня! – Я опешил от звенящего металла в ее голосе; Рэн молниеносно развернулась и обвинительно указала на меня пальцем. – Каждый раз, как ты появляешься, начинаются проблемы! Даже свет солнца как будто потускнел. Вот она и сама сказала мне это, правду, которую я заслуживал. Если до того у меня и была хотя бы малейшая надежда остановить ее и поговорить, успокоить, то она тут же исчезла, и у меня опустились руки. От меня в ее жизни одни проблемы – и это действительно правда, если задуматься. И Рэн бежала к Кибе, потому что, даже с его взрывным характером, от него проблем не было, и он не втягивал ее в ужасную и запутанную историю с призраком прошлого. Мне снова пришлось ее отпустить. Я думал, что, как зайду назад в дом, погружусь в тяжелые раздумья по поводу того, что со мной творится (все эти перепады настроения безумно выбивали из колеи, я к такому не привык), но, взглянув на часы, я спохватился: тренировка шла уже полчаса. Времени копаться в себе у меня не оставалось, так что я поспешил к ожидающим ученикам. За этот месяц мои детишки уже приноровились приходить вовремя, потому что и я опаздывать перестал, так что были не очень довольны, когда я встретил их на опушке леса. Решив не давать им возможности задуматься над переменой, я сходу велел им приготовиться к спаррингу. Отчужденно наблюдая, как другие двое дерутся, я краем глаза поглядывал на оставшегося в стороне Кохэку: мальчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, когда настанет его очередь сражаться. Поразмыслив немного, наскоро взвесив «за» и «против», я подошел к нему. – Кохэку, у меня к тебе один вопрос. – Сказал я тихо, не отрывая взгляда от дерущихся, хотя они и без моей указки прекрасно справлялись. – Да, Какаши-сенсей? – Тут же встрепенулся он, и громко шмыгнул носом. Я безразлично осмотрел окружающие нас голые деревья, выбирая, с какой стороны подступиться. – Ты уже давно работаешь вместе с Рэн, верно? Мальчишка хитро сверкнул яркими глазами. Я знал, что среди учеников давно ходили слухи о нас, но они постепенно затихли, когда мое с Рэн общение сошло на нет. – Работаю-работаю, а что такое? – Довольно осклабился он, и я раздосадовано задался вопросом, а не зря ли вообще затеял этот разговор. – Вас, часом, не Киба интересует? Хорошо, что я по натуре своей человек не впечатлительный, так что мои эмоции после его ехидного замечания не отразились ни во взгляде, ни в движениях. Я равнодушно пожал плечами, чувствуя затылком дуновение холодного ветерка. – При чем здесь Киба? С Кохэку из всей троицы мне всегда было проще всех, и я ни разу не пожалел, что порекомендовал Теучи именно его. Парень здорово напоминал Наруто в его молодые годы, а с такого сорта людьми общаться я хорошо умел. – Ну, просто…апчхи! – Он громко чихнул, подпрыгнув на месте, как воробей. – Просто они, вроде как, все время вместе, типа встречаются. – И снова шмыгнул. А вот этот его комментарий меня на удивление не задел: Кохэку, конечно, бывал иногда довольно прозорливым, но чаще всего абсолютно не видел дальше собственного носа и судил о людях только по первому впечатлению. Я наклонился и коснулся кончиками пальцев его лба; он был горячим. – Ты, похоже, заболеваешь. – Подметил я задумчиво и осекся. – Ничего подобного! – Возмущенно воскликнул Кохэку и притопнул ногой, благо, не замечая моего изменившегося выражения лица. – Если вы хотите сказать, что мне лучше пропустить тренировку, то я…апчхи! – Вот-вот. – Я удовлетворенно кивнул, уже продумывая возникший у меня в голове безумный план. Узнай об этом кто-то из других учителей – и без скандала не обойтись. – Иди, смени кого-то из них, а то уже застоялся. – Я по-отечески хлопнул его по плечу, стремясь вызвать доверие. – А потом свожу тебя в одно место, куплю тебе травяной отвар. К утру будешь как огурец. Обрадованный Кохэку ускакал к одноклассникам, не переставая шмыгать носом на ходу, а я уставился в книгу, но сосредоточиться на тексте не получалось. Мне совсем не нравилось, в кого я начал превращаться: напился, разозлился на Кибу, да так сильно, что был на все сто готов его ударить, собирался обмануть Кохэку и пойти если не на преступление, то на что-то рядом с ним стоящее, и все из-за одной девушки. Периодически поглядывая, как мои ученики раздают пассы – и весьма неплохо, к слову, уже даже можно было бы перейти к миссиям рангом повыше – я размышлял, чем Рэн меня вдруг так сильно привлекла. И речь даже не шла о том, что я отчаянно жаждал повторить нашу с ней ночь – то было желание низменное, вызванное сугубо животными инстинктами, и в моем понимании оно стояло особняком – нет, мне очень хотелось увидеть, как она умудрилась так сильно поменяться за такой короткий срок, понять, почему продолжала относиться ко мне по-человечески даже после того, как я с ней поступил, и, наконец, посмотреть, чем же, собственно, Киба сумел заслужить ее расположение, и какие конкретно отношения их связывают. Ну и, конечно, незачем себе врать – по крайней мере, в этом случае – эгоистичная часть меня очень хотела показать, что я раскаиваюсь, что осознал свою ошибку, и попытаться загладить вину за недостойное поведение, в общем, снова выставить себя в свете лучшем, чем я есть на самом деле. После тренировки я, хоть и старался держать голову холодной, все равно несколько переживал – еще бы, то, что я собирался сделать, переходило все грани дозволенного преподавателям. Рассеянно слушая и поддакивая громким, прерываемым постоянными чихами рассказам Кохэку о его младшем брате, я вел его в знакомую мне старую лавчонку, где, как мне было известно, действительно продавали травяной отвар. Про себя недовольно проведя ассоциацию с убийцей детей, заманивающим их в безлюдное место, я отдал ему напиток и, отойдя в сторону от лавки, уже не таясь, спросил: – Так и почему ты думаешь, что они встречаются? Кохэку с громким хлюпаньем отхлебнул горячий отвар, довольно выдохнул и вытер мокрый нос рукавом. Небрежно пожал плечами. – Да он к ней ходит каждый обеденный перерыв, вот прям без исключения, и тренируются они каждый день, и под ручку вместе гуляют. Что же это еще? Я хмуро потер подбородок, краем сознания подмечая, в какой стороне меньше прохожих. – Действительно. Мальчик выпил еще немного и закашлялся, и я поколебался секунду, стоит ли похлопать его по спине. – Хотя Киба, вообще-то, клевый. – Заключил он, выровняв дыхание. – И Акамару тоже. Хотя они мне сначала не понравились. – Почему же? – Отвлекая разговорами, я как бы ненароком подтолкнул его к безлюдному переулку. Звучит просто ужасно, кому расскажешь – закидают меня камнями. – Да он выпендривался много, – Кохэку взмахнул руками, изображая, будто хвастается мускулатурой, и весь отвар чуть не пролился через край, – достал совсем, и за Рэн постоянно таскался. А я-то знал, что она вам тоже нравится! Окончательно обнаглев, мальчик совсем разошелся, но я был слишком сосредоточен на том, чтобы сделать все без свидетелей, и даже не стал его тормозить. – Какой ты догадливый, – отвлеченно похвалил я, заворачивая в переулок и воровато оглядываясь по сторонам. Он так и не заподозрил неладное, все прихлебывая наваристый напиток, видимо, ему полюбившийся. Я остановился и незаметно поднял повязку. – Эй, Кохэку. – Он озадаченно посмотрел на меня, и я наклонился ближе. – У тебя что-то на лице, дай посмотрю. Остальное было просто. Еще по пути я придумал, что внушу ему: – Чтобы не заболеть еще сильнее, ты должен остаться завтра дома. Ты будешь думать, что тренировался с остальными, а если начнут расспрашивать, то уйдешь от ответа. Ты не вспомнишь о нашем с тобой разговоре. Иди домой, пей чай и выздоравливай поскорее. На прощание я потрепал его по голове и поспешил исчезнуть. Ненавижу использовать гензюцу, но иногда эта сила действительно оказывалась полезной – главное, чтоб никто ничего не понял. Всю ночь я проворочался, пытаясь забыться сном, но ничего не выходило: на ум все лезла Рэн, их с Кибой поцелуй, и моя рука на ее колене. Я изо всех сил огораживал себя от этих жарких мыслей, но все равно воображал, что было бы, если б я тогда не остановился, как повел бы ее выше по бедру, и забрался бы под ткань ее блузки, коснулся кончиками пальцев кожи живота – и уже на этом моменте хотелось рвать простыни от отчаянного желания, а дыхание перехватывало. В ту ночь, весь потный и горячий, когда тело мое стало чувствительным к малейшему прикосновению и даже легкому дуновению ветерка, я ненавидел и одновременно обожал Рэн за то, что она сделала со мной, за то, какие грани мне открыла. Перед перевоплощением в Кохэку я несколько раз повторил про себя признаки его обычной манеры поведения: никогда не стоять на одном месте, часто и активно жестикулировать, говорить громко, иногда использовать слова-паразиты. Последнее меня отторгало больше всего, я не люблю бросать слова на ветер, но для исполнения моей задумки пришлось расстараться. Быстро собрав остальных, я отправился на поля, рассчитав примерно, когда Рэн должна закончить работать. Тело было непривычно маленьким и легким, так что вечно скакать на одном месте и размахивать руками проблем не составило; к своему приходу я с удовлетворением увидел, что Киба на пару со своим питомцем уже стояли неподалеку. Рэн не заставила себя долго ждать, и при виде ее маленькой фигуры вдалеке мне показалось, что мир на мгновение замер. В общих чертах, миссия моя не увенчалась успехом. Я мало того, что ничегошеньки не узнал об их с Кибой отношениях, так еще и прокололся из-за чуткого носа Акамару. Да и Рэн, показавшая себя довольно наблюдательной, кажется, что-то заподозрила по поводу своего юного коллеги – неудивительно, в ее присутствии я терялся и забывал обо всех чертах, присущих Кохэку. А Киба – слов нет, чтобы описать, как я был поражен его неслыханной некомпетентностью в вопросах обучения: заставлять маленькую, хрупкую девушку колотить дерево, это же еще надо до такого додуматься. Киба, насколько мне было известно, и без того никогда не подходил под определение прилежного ученика, а мое на тот момент предвзятое к нему отношение окончательно сделало свое дело, и я твердо решил, что оставлять бедную Рэн в настолько непрофессиональных руках никак нельзя. Вот в таких вот смешанных чувствах я возвращался домой через гудящую деревню. На следующий день Коноха ждала гостей из Песка, а для горожан иностранные посетители почему-то всегда были большим событием. Другое дело, для ниндзя и политических служащих: я с содроганием вспомнил, какая вакханалия вечно творилась в кабинете Хокаге перед прибытием иноземных гостей, и в очередной раз порадовался, что избавил себя от всей этой бюрократической сутолоки, отказавшись от поста. Придя домой, я уже придумал, как заставить Рэн посетить меня еще раз (заявиться самолично боялся, не знал, как она это воспримет), и битый час, в окружении горы смятых бумажек, сочинял записку, которую собирался отправить вместе с приготовленной мною едой. Все мне казалось каким-то вычурным и избитым, как будто прочитав это она лишь усмехнется и выбросит ее в мусорку, так что в итоге я решил остановиться на самом простом и коротком варианте. Блюда, если их можно так назвать, я тоже выбирал с умом: на первое – суп, рецепт которого она с блеском повторила, как вещь, нас объединяющая. На второе – рыба с овощами, запеченная в духовке: блюдо простое и незамысловатое, но мое любимое, мне хотелось, чтобы она попробовала то, что мне нравится. И, наконец, на закуску – бутерброды, которые она уплетала с немалым аппетитом, самые обычные, но, после ее шутки про соленые огурцы нужно было показать, что и я помню некоторые мелочи. В общем, я с головой погрузился в символизм, надеясь, что Рэн это оценит (а она, как я узнал недавно, даже и не поняла моих долго выстраиваемых аллегорий). Не оценил мое рвение и Паккун, закатил маленькие глазки, совсем от рук отбился, но моего прямого приказа ослушаться не мог. Так, сделав все, что, как мне казалось, было в моих силах, я и приготовился ждать ее прихода. На следующий день из-за «неожиданной» болезни Кохэку тренировку пришлось отменить, и я, расслабленно прогуливаясь по залитой солнцем Конохе, пытался придумать, чем себя занять. По-хорошему стоило зайти к Наруто и Шикамару на встречу с Песком (мое присутствие хоть и не требовалось, но было желательно), однако никакого рвения вмешиваться в политику я не испытывал. Вместо этого, пользуясь хорошей погодой, я решил пойти на рыбалку, потому что в последнее время совершенно обленился и не мог даже припомнить крайний раз, когда я занимался своим небольшим хобби. Уже подготовив снасти и необходимое снаряжение, я услышал стук в дверь. Естественно, первая мысль – она, какая удача, так скоро! Порадовавшись, что не успел никуда уйти, я рванул к выходу, и с огромным облегчением действительно увидел на пороге свою маленькую Рэн, смущенно прижимавшую к груди стопку моих контейнеров. – Рэн! – С ней мой язык все чаще работал отдельно от мозга, – рад тебя видеть! В ее присутствии я иногда чувствовал себя очень уязвимым, потому что в любой момент мог сказать то, что и не собирался говорить. Рэн бегло оглядела меня с ног до головы и сказала растерянно: – Привет. – И даже такой простой мелочи, что она со мной поздоровалась, я обрадовался. – Ты только пришел или собираешься куда-то? На самом деле, едва завидев ее, я и позабыл совсем, что собирался идти рыбачить. Но эта моя новая странная рассеянность почему-то умиляла и приходилась по сердцу, так что я не придавал ей значения, предпочитая относиться как к чему-то натуральному и естественному. – Я собираюсь пойти на рыбалку, пока вода не заледенела. – И опять, язык говорит вперед меня: – Хочешь со мной? Ей эта идея сначала как будто пришлась не по вкусу, она замотала головой, и я успел раздосадоваться, что сболтнул лишнего. А потом, все еще не отойдя от вчерашнего приступа символизма, быстро устремился вглубь дома, не дослушав даже, что она собиралась мне сказать в ответ. Я издавна всегда добавлял шоколад к ее обычному рациону блюд: во-первых, потому что сладкое полезно для мозговой активности, и во-вторых, где-то вычитал, что девушкам он нравится; вот только вчера в свое небольшое послание я забыл положить сладкую плитку, и приберег специально к ее приходу. – …извиниться. – Рэн удивленно забрала из моих рук шоколад, глядя на него как на что-то инопланетное. – Я вчера наговорила дурацкие вещи. Глупая, это я должен был перед ней извиняться – чего, кстати, так и не сделал, и до сих пор очень об этом жалею – так что на ее эту фразу я только небрежно отмахнулся и снова против воли выдал то, что было у меня на уме: – Хорошо, что ты вернулась. – И тут же мысленно отчитал себя за это. Я еще даже не разобрался до конца, что конкретно к ней испытываю (Рэн бы сказала: «ха, а что, вариантов много что ли?») кроме, как мне казалось, двух диаметрально противоположных желаний – раздеть и защищать до конца жизни – так что не следовало бросаться необдуманными фразами. Я собрался, и пообещал себе остаток вечера держать язык под контролем. – Рэн, так ты пойдешь со мной? – Повторил я свое предложение после недолгих переглядываний и выдачи мне контейнеров, к ее чести сказать, идеально вычищенных. И она согласилась, но без прежнего энтузиазма, что не могло не расстраивать. Мы шли через позолоченную осенним солнцем деревню, какое-то время не говоря ни слова. Мне очень хотелось взять ее за руку, но пришлось себя остановить, в памяти всплыли слова Кохэку: «под ручку вместе гуляют», и я принялся развивать эту мысль, с упоением заливаясь злостью, да так увлекся, что даже не заметил ее осторожного вопроса: – А куда мы идем? – В место, где я обычно ловлю рыбу. – Сказал я не в меру сухо, все еще погруженный в мрачные размышления. Тут же спохватился, вспомнив, что, вообще-то, именно благодаря мне она теперь ходит с этим устрашающим шрамом – хотя с каждой встречей я все больше к нему привыкал – и поспешил исправить положение, переведя тему: – Рэн, ты когда-нибудь ходила на рыбалку? Для нее это, похоже, было так неожиданно, что она едва не подпрыгнула. – Нет, не довелось. Разговор не очень клеился, что было вполне себе объяснимо, ведь мы друг друга практически не знали. И именно исходя из этого положения, я задал следующий вопрос: – А чем ты вообще любишь заниматься? – И старался держаться при этом непринужденно и уверенно, ведь так и надо себя вести в общении с девушками, по крайней мере, Джирайя все описывал именно так. Рэн, похоже, была совсем другого мнения. Пусть, в ней и не виделось былой неловкости и зажатости, все равно отвечала она не сказать, чтобы воодушевленно, и развить эту тему так и не получилось. Однако, у нее, догадливой, оказывается, была тема поинтересней: – А у шиноби есть такая техника, чтобы один человек мог превратиться в другого? Ее сообразительность мне понравилась – я люблю смекалистых людей, поэтому, наверное, и мы и сработались с Шикамару. Тем не менее, не слишком предусмотрительно с моей стороны было бы раскрывать карты, и я не торопился ей во всем признаваться. – Да, такая техника есть. Похоже, вдохновившись своей гипотезой, Рэн лихо схватила меня за локоть, и сама, наверное, этого не заметила, но у меня по коже хлынули мурашки. – А ты так умеешь? Ей даже пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть мне в лицо – какая же она все-таки маленькая – а я порадовался, какой она оказалась смышленой. – Да, Рэн. Я так умею. – И решил, что до остального она при желании сможет докопаться сама. Честно, даже после виденного мной на их тренировке, я все равно был твердо уверен, что уж ходить по воде-то Киба ее научил, и потому после ее возгласа «а я как?» удивление мое было совершенно искренним. И мне совершенно не понравилась надменность, с которой она сказала мне: – Киба научил меня давать по лицу. Слишком долго я избегал темы их совместных тренировок, которые и тренировками-то можно было назвать с натяжкой, и я до сих пор считаю, что азарт, разгоревшийся во мне в тот момент, был совершенно нормален. – То есть он тебя и драться не научил? – Спросил я с неподдельной насмешкой после ее категорического отказа показать свои навыки, и знал, конечно, что это ее заденет, но настолько бурной реакции не ожидал. В одном Кибу похвалить все-таки можно: ее физические возможности он подтянул хотя бы до необходимого минимума (этак, первоклассника Академии), и метнулась вперед она с вполне неплохой для новичка скоростью. Но этого все равно было до обидного мало, схватка получилась слишком короткой, и перехватить ее запястья и обездвижить не составило мне ровно никакого труда. А вот что было по-настоящему трудно, так это самому оставаться недвижимым в таком положении. В моих руках она была настолько уязвимой и доступной, что все мысли мигом перепутались, и я даже не понимал толком, что говорю: – Ты бы знала это, Рэн, – а в голове – как же легко сейчас снять с нее блузку, – если бы тренировалась с кем-нибудь более опытным. – Более опытные имеют тенденцию выставлять тебя за дверь. Лучшей фразы, чтобы остудить мой пыл, и придумать было нельзя. С чувством, что меня облили ледяной водой, я отпустил ее, отступил назад, наваждение спало, а страсти в голове улеглись. – Более опытные этим не гордятся. – И снова я не извинился, как же я сейчас об этом сожалею, ведь, вполне вероятно, больше возможности может и не представиться. Как бы то ни было, мы все-таки добрались до моего излюбленного места для рыбалки – меня умилило, как Рэн восхищенно реагировала на переход по реке – и я перешел непосредственно к самому процессу. Помня о своем желании узнать ее поближе, завел давно интересующий меня разговор: – Рэн, почему ты вдруг решила начать тренироваться? – Чтобы стать сильнее, очевидно. – Ответила она практически без промедления, подходя ближе. Определенно, подобный стимул был достоин похвалы. Раздумывая над причинами ее желания стать сильнее, я, тем не менее, сказал совсем другое: – Ты изменилась. – И это была чистая правда, я до сих пор так и не понял, как у нее это вышло. – В какую сторону? Вопрос мне показался по меньшей мере сложным. С одной стороны, ее новоявленная смелость в некоторых вопросах восхищала, а с другой, прежняя, хрупкая и ранимая Рэн мне как будто нравилась больше, ведь появлялось сразу столько поводов ее защитить и храбро закрыть своей грудью. Как я уже упоминал, не люблю бросать слов на ветер, и потому предпочитаю не отвечать, если в чем-то не уверен; так и этот вопрос я оставил без ответа. Но мне уже тогда стоило бы ожидать, что Рэн больше не собиралась мириться с таким пренебрежительным отношением к себе: – Знаешь, – сказала она с хорошо читаемой долей возмущения, – ты мне сегодня уже миллион вопросов задал, а на мои отвечать ни в какую не хочешь. Ее прямолинейность пришлась мне по вкусу – хотя, после моих ночных бдений почти любая ее реплика пришлась бы мне по вкусу. Так, в итоге, понравилась мне и ее оригинальная игра, хоть сперва и было несколько некомфортно. Вот только, под конец озорной настрой все же сбился, потому что Рэн начала задавать совсем неудобные вопросы. – У тебя были девушки до меня? Я помнил, что она это уже спрашивала, и в первый раз я не ответил. Я очень смутился, наверное, даже покраснел – а это со мной случается редко – и сначала вновь хотел проигнорировать, но правила игры не позволяли. И мне пришлось ответить честно: – Нет. А главное, что в том обыденном факте ничего постыдного я не находил, но конкретно ей признаваться в своей неопытности было неприятно. И хорошо бы, если бы она на этом и остановилась, но Рэн, как будто зная об истязающих меня каждую ночь видениях со своим участием, продолжила. – Тебе понравилась та ночь? Я еще подумал, что она видит меня насквозь, и просто издевается. Как я и говорил, роль щенка на веревочке перешла ко мне, и, хоть мне это совсем не нравилось, ничего с этим поделать я уже не мог, и не мог забыть, как она специально выделила ударением, ту ночь. – Да. – И, раз уж мы перешли к подобным откровениям, и Рэн могла так бесстыдно задевать самые тонкие и потаенные струны моей души, я тоже посчитал себя вправе задать волнующий меня очень долгое время вопрос. Я предложил присесть, потому что в моем понимании такие важные темы надо обсуждать, глядя друг другу в глаза, а Рэн – чем довольно сильно меня тронула – заволновалась, что я могу заболеть. Она была первым человеком, кто переживал обо мне по таким мелочам. – Отвечай честно, «да» или «нет». – Я подумал, что использование ее же формулировки поможет Рэн легче мне открыться. – Ты сделала это с собой из-за меня? Стоит признать, я искренне надеялся, что она ответит «нет», независимо от того, правдой это окажется или ложью. Ей и самой, я видел, стоило титанических трудов собраться с мыслями и решиться. И я напрягся, как будто решается вопрос жизни и смерти, и мне казалось, что мир рухнет, когда она все-таки ответит, но, стоило ей сказать: – Да. И я тоже этим не горжусь. – Я испытал невероятное облегчение, огромный камень свалился с плеч, потому что отныне я точно знал, что сделаю для нее все что угодно, все, что попросит. Вели она мне достать звезду с небосвода – и я бы кинулся лезть наверх. Но она попросила такую ничтожную малость, такой незначительный пустяк, что у меня глаза на лоб полезли. – Ты можешь, пожалуйста, снять маску? Все, что она хотела от меня после этого путаного безумия – банально вновь увидеть мое лицо, будто оно представляло хоть какую-то ценность. И я исполнил ее просьбу моментально. Снова ее необыкновенные, бездонные, пленительные глаза озарились этим светом, который загорается в людях, наблюдающих что-то совершенно прекрасное. Она протянула руку, коснулась меня, и ее нежное прикосновение прошло через все мое тело, до самых кончиков пальцев разливая по венам пузырящееся блаженство. Рэн огладила большим пальцем мой подбородок – я думал, просто так, но недавно она сказала мне, что ей, оказывается, безумно нравится моя родинка, и, узнав это, я тоже полюбил эту казавшуюся раньше абсолютно несущественной деталь. Я наклонился ближе, потому что собирался ее поцеловать. Мне так давно этого хотелось, и я думал, что момент как нельзя более подходящий, и Рэн точно мне ответит. «Она точно мне ответит, – думал я, – невзирая на их отношения с Кибой». И эта грубая, жестокая, непрошенная мысль удавкой перетянула горло, вмиг стало противно и гадко, и я понятия не имею, каким образом лицо мое не изменило выражения, ни один мускул не дрогнул. В такие моменты, когда кровь бьет в голову, а картинка перед глазами подергивается мутной пленкой, ты не вполне контролируешь то, что говоришь. Вот и я не контролировал. – Можно еще вопрос, Рэн? «Да» или «нет». – И, даже одолеваемый ядовитой завистью, я все равно не мог остановиться, и только наклонялся ближе, а слова так и лились сами собой. – При поцелуе… – я сделал попытку сдержаться, правда сделал, но последняя фраза все равно вырвалась, засыпая нас обоих, как холодная лавина, – с Кибой тебе клыки не мешали? Сейчас я знаю, какие этих двоих на самом деле связывают отношения, и, если принять во внимание, что Рэн мне об этом намеренно не рассказывала, то сожаления у меня та брошенная непроизвольно фраза больше не вызывает. Но тогда я так не думал. Вернее, может, ладно, на какой-то очень короткий миг мне даже показалось это забавным, но Рэн так стремительно убрала свою руку и изменилась в лице, что я быстро во всем раскаялся. – Киба, в отличие от тебя, хотя бы умеет это делать. – Выпалила она с громадной долей желчи, и попала в самую точку. Я тоже сразу отстранился. Какими же глупыми мы оба были! Если бы не наша безмозглая гордость и стремление вечно все додумывать и понимать неверно, это можно было бы закончить гораздо раньше, и весь прошлый месяц я бы целовал Рэн столько раз, сколько захочу. Но сейчас об этом думать уже поздно. Вплоть до возвращения в деревню атмосфера сохранялась напряженная. Спасибо Рэн огромное, что она первая решилась нарушить тишину, ведь я так и пребывал в мрачных раздумьях, представляя, как Киба касается ее губ своими, а ее наверняка забавляет, как его щетина колет нежную кожу на подбородке. – Какаши, «да» или «нет». Ты любишь зиму? Ей все равно очень легко удавалось растопить покрывающую мое сердце корку льда. Отведя себе несколько секунд, чтобы выгнать из головы угнетающие мысли, я ответил: – Нет. А ты? – Нет. А весну любишь? И на прекрасные десять минут все снова стало хорошо. С Рэн так просто было раскрепоститься, стоило ей лишь взмахнуть ресницами, улыбнуться – и я, действительно, преданный щенок, тут же падал на колени. Однако, десять минут быстро истекли, и на нашем пути, вывернув из-за угла, встал Шикамару со своей подругой из Песка; все, кроме Темари, на секунду удивленно вскинули брови. Мне неловко было столкнуться с ним лицом к лицу после того, как я, ничего не сказав и не объяснив, откололся от расследования и перестал предоставлять Анбу посильную помощь, погрузившись в подобие депрессии. Но для Шикамару я, как оказалось, не представлял интереса. – Привет. – Протянул он в своей обычной угрюмой манере – ему даже сказали как-то, что друзей с таким стилем общения он никогда не заведет. – Чем занимаетесь? Вопрос был адресован нам обоим, но смотрел он при этом только на Рэн, причем с неприкрытой враждебностью, какой она, по моему мнению, абсолютно не заслуживала. Как ее новый самопровозглашенный защитник я, согласно своему долгу, выступил вперед, принимая удар на себя. – Привет, ребята. – Не особенно волнуясь перед этой милой парочкой – я знал, как Шикамару стесняется своих нежных чувств к Темари – я кинул на них насмешливый взгляд. – Встреча с Песком прошла неплохо, Шикамару? Он наконец-то перестал буравить глазами мою смутившуюся спутницу и посмотрел на меня в ответ, с уважением, но все равно настороженно. У меня сразу сложилось впечатление, что какая-то часть их с Рэн отношений была мне неизвестна. – Да, прекрасно. Нам есть, что обсудить. Подобную формулировку Шикамару обычно использовал, когда проблема была значительная и серьезная. Я не испугался и не расстроился: и так слишком долго увиливал от ответственности, пора было вернуться к работе. Их удалось быстро спровадить, но я твердо решил наведаться к Шикамару следующим утром и обсудить с ним все, что пропустил за время своего отсутствия. Что я, собственно, и сделал. Несмотря на тяжелое пасмурное небо и набухшие тучи, настроение у меня было весьма приподнятое – всю ночь я с теплой улыбкой вспоминал наш с Рэн поход на рыбалку и ее красивые зеленые глаза, восхищенно глядящие на меня – так что к Шикамару я заявился едва ли не пружинистым шагом. Не сказать, что меня ожидал радушный прием, но я на него и не надеялся. – Решил свои проблемы? – Хмуро буркнул Шикамару вместо приветствия. Я никогда не воспринимал его порою грубоватый стиль общения близко к сердцу: с настоящей теплотой он относился только к сокомандникам да к Куренай, и к Асуме, до смерти последнего. – Кажется, – я тоже не стал здороваться и пропустил его колкое замечание мимо ушей, – есть проблемы посерьезнее моих. Просвети, что нового. Одно из качеств, нас объединяющих – и одно из тех, благодаря которым мы сработались – это тенденция сразу приступать к делу, без лишних церемоний. Шикамару сделал шаг к столу и с мрачным видом указал на лежащую там старую карту, разрисованную до неузнаваемости. – Полюбуйся. Я подошел ближе и обомлел. Прежде, в последний раз, когда я на нее смотрел, карта содержала в себе лишь с десяток красных отметок – мест, где были замечены наши таинственные похитители глаз. Теперь же их количество достигало едва ли не полусотни. – Что еще стало известно? – Сухо спросил я, посерьезнев, осознав нависшую над нами угрозу. Ситуация явно выходила из-под контроля. Шикамару тяжело вздохнул и печально провел пальцем вдоль череды красных точек. – Это я и пытался тебе сказать в прошлый раз. Им нужен ты. – Я? Полностью погрузившись в переживания из-за Рэн, я и думать забыл о плачевности положения, в котором мы находились, и уж тем более о давних предостережениях Шикамару – в общем, совершенно растерял сноровку. – Шаринган. – Он указал пальцем на мой левый глаз, которым я в тот момент из-за повязки ничего видеть не мог. – Помнишь, я сказал, что они пытаются сделать похожие глаза, вывести в лабораторных условиях. Саске в окрестностях нет, и никто вообще не знает, где он сейчас может быть, так что под их прицелом находишься только ты. Это меня не напугало, я привык вечно находиться под угрозой смерти, да и значения ей, как я уже говорил, особого не придавал. Ощутив укол вины, что так долго прятался у себя дома, пока ситуация становилась все запущеннее, я с готовностью положил обе руки на стол. – Когда миссия по захвату? Сколько у них точек обитания, и сколько вы уже уничтожили? Шикамару с горькой усмешкой покачал головой. – Не торопись. Ты же не знаешь, что обсуждалось на вчерашней встрече с Песком? – Я вскинул бровь, и он продолжил. – Они уже не ограничиваются пределами Листа, расширили круг поиска «образцов». – Последнее слово он сказал с едким сарказмом, скривившись. – Неизвестно расположение их основного логова – вероятно, оно уже и не в нашей стране. Мы погрузились в задумчивое молчание. Разглядывая печальную картину, рисующуюся перед нами, я размышлял над возможными вариантами последующих действий. Шикамару, по своей старой привычке, наклонил голову. – Нужно отправить разведывательную миссию в Песок. – Заключил я скорее для себя, чем для него, потому что подобные мысли обычно посещали нас одновременно. – Уже скоро. – Шикамару потер лоб, тоже не отрывая взгляда от карты. – Вчера созывали всех разведчиков. Пока что не решили, кого берут, но… Я резко выпрямился, обрывая его на полуслове. Пришедшая в мою голову идея казалась до того гениальной и до того очевидной, что хотелось выпрыгнуть в окно, лишь бы поскорее добежать до кабинета Наруто. К обеду я пришел в «Ичираку», зная наперед, что Киба будет там. Он встретил меня довольно дружелюбно, похоже, позабыв о напряжении прошлого нашего столкновения. – Здравствуйте, Какаши-сенсей. Вы к Рэн? Я сел рядом, сложил перед собой руки на столешнице, и сперва кивнул отчего-то удивленно округлившей глаза светловолосой девушке за стойкой, и только потом ему. – Привет. Нет, я, на самом деле, к тебе. Есть разговор. Вообще-то, я и вправду намеренно хотел застать его именно в «Ичираку», а не где-то еще, но не для того чтобы продемонстрировать эту сцену Рэн, а просто это показалось мне в какой-то мере символичным. Киба удивился и почесал за ухом, и сделал это так обаятельно и простодушно, что я даже на секунду подумал, что понимаю, почему Рэн нравилось проводить с ним время. Блондинка между делом со скоростью ветра умчалась на кухню, оставив после себя легкий шлейф дешевых цветочных духов. – О чем разговор? Надеюсь, серьезный? – Собаковод криво, но без злобы ухмыльнулся, сверкнув клыком, и против воли я хмыкнул, а в голове сама собой проскочила мысль: «приятный парень». – Серьезный. – Я развернулся к нему, переложив ладони себе на колени, и сосредоточился на главной причине своего прихода и на открывающихся благодаря ей перспективах. – Думаю, что вчера вас всех уже ввели в общий курс дела. Как ты, я надеюсь, помнишь, в деревне и ее окрестностях пропадают люди, и проблема эта достигла опасных масштабов. Тебя назначили… Рэн вылетела к прилавку на такой головокружительной скорости, что нас даже обдуло легким ветерком. Из-за ее нахлынувшего со всех сторон сладкого запаха я растерялся, сердце на миг замерло, а потом принялось стучать с удвоенной силой. – Привет, мальчики. – Она улыбнулась как-то неестественно, переводя обеспокоенный взгляд то на меня, то на моего собеседника. – О чем болтаете? Мы с Кибой автоматически посмотрели друг на друга. Уже тогда я подметил, что он реагирует на ее появление совсем не так, как я – улыбнулся ей бесхитростно и по-дружески, без намека на чувства. – Мы еще не начали. – Взяв себя руки, я снова сложил ладони на столе. – Я пришел известить Кибу, что его назначили главой поискового отряда на следующей миссии в Песке. На самом деле, эта сцена заслуживает отдельного подробного описания, ведь она одна из моих любимых, но времени у меня остается все меньше, и потому я вспоминаю самую главную прозвучавшую тогда фразу: – А если и тебя похитят, а, братец?! Правда, я тогда чуть не свалился на пол с табуретки, благо, вовремя ухватился за край столешницы. Киба подался вперед и воскликнул точно таким же тоном разозленного подростка: – Не заговаривайся, сестричка! У меня как будто открылось второе дыхание, и кусочки головоломки, наконец, сложились в единый паззл с победным завершающим щелчком. Я смотрел, как эти двое злобно сверлят друг друга взглядами, и глазам своим поверить не мог: точно также, один-в-один препирались какие-нибудь Ли и Тен-Тен. – Киба – прекрасный кандидат на эту роль. – Заметил я абсолютно искренне, ведь поводов злиться на него у меня больше не было. Когда – моими стараниями – бравый следопыт выбежал на улицу, даже не попрощавшись, оставляя нас с Рэн вдвоем, я был готов петь и плясать. – Ну. – Девушка с грозным видом лихо обошла прилавок и упала на табуретку напротив, а я, на седьмом небе от счастья, едва не бросился ее обнимать. – Признавайся, ты к этому руку приложил? Ее догадливость подняла мне настроение еще сильней. Пусть, в тот момент она совсем не была обрадована ситуации, я все равно с громадным, сногсшибательным удовольствием все-таки задал заранее подготовленный вопрос: – «Да» или «нет», Рэн. – И я был очень, ну очень близок к тому, чтобы не сдержаться и расцеловать ее прямо там. – Запишешься ко мне в ученики? Как выяснилось, радоваться мне было рано. Я-то был стопроцентно уверен, что она согласится, не раздумывая – поводов-то для отказа, как мне казалось, не было – но Рэн, сперва открыв рот, вдруг поменялась в лице. После колебаний, длившихся мучительные несколько секунд, она одним махом спустила меня с небес на землю, и падать было очень больно: – Я подумаю. – Как гром среди ясного неба. Естественно, расстроившись, но не подавая виду, я тактично кивнул, за неимением других вариантов, и покинул раменную. Однако, эти ее «думы» ощутимо затянулись. Один день – ничего страшного, «она же не может так быстро решить». Второй – «почему она медлит? Что ее не устраивает?». Третий – я не нахожу себе места, взволнованно постукиваю пальцем по обложке книги, потому что «таким образом она отказывается?». Четвертый день – «если и сегодня не придет, то я точно сойду с ума». Как назло, даже отвлечься на помощь Шикамару было нельзя: после отправки отряда в Песок все, что нам оставалось – сидеть на месте и ждать отчетов. Так что на пятый день тишины я все-таки не выдержал, и отправился к ней сам. Острый запах ее духов я почувствовал, едва зашел в «Ичираку», а вот самой Рэн на месте не оказалось, и меня довольно радушно встретила ее светловолосая коллега. – Добрый день! – Приветливо улыбнулась девушка, поведя плечом и стреляя глазами. – Что будете заказывать? Я уселся на табурет и внимательно оглядел помещение, но никаких видимых следов той, кого искал, не заметил. – Здравствуйте. – Я тоже улыбнулся, стараясь быть вежливым, и девушка, кажется, слегка покраснела. – Я хочу поговорить с Рэн. Она здесь? И я ее услышал. Даже и напрягаться не надо было, так громко билось ее сердце за углом, а уж следить за дыханием она, видимо, совсем позабыла. Ситуация складывалась довольно интересная, и я не знал, разочароваться мне, что она прячется, или смеяться. – Нет, она, к сожалению, заболела. – Ожидаемо ответила блондинка, все равно невольно косясь в сторону, чем окончательно сдала свою подругу с последними потрохами. Это их маленькое представление все же начало меня понемногу забавлять, и, специально повысив голос, я спросил с притворным удивлением: – Правда? – И перевел взгляд ей за спину, туда, где пряталась моя ненаглядная. – Просто мне кажется, что она стоит за углом. Живо представляя себе перепуганное лицо Рэн, и внутренне посмеиваясь от удавшейся шутки, я с интересом наблюдал за изменениями в мимике неудавшейся светловолосой подельницы. К ее чести стоит сказать, что держалась она достойно. – Я так не думаю. – Заявила она с достойной похвалы уверенной наглостью. – Что вы от нее хотели? Я потом передам. – Ну, – я глубоко вдохнул, наполняя легкие знакомым запахом, – теперь я в первую очередь хочу у нее спросить, зачем использовать духи на работе. Со стороны кухни послышался длинный разочарованный вздох, настолько громкий, что его наверняка услышала и моя собеседница. Даже сейчас, вспоминая тот момент, мне хочется улыбнуться. – Я обязательно спрошу у нее это, когда она выйдет на работу. Вы хотели что-то еще? «Однако, эта дамочка в жизни точно не пропадет», – мимоходом подумал я, размышляя, как поудобнее пробраться на кухню. Выбрав наиболее подходящий для меня вариант, я ответил: – Нет, спасибо, это все. – Распрощался, и, едва выйдя на улицу, завернул за угол. Мое появление на кухне оказалось даже слишком эффектным, и Рэн здорово ударилась затылком о стену, заставив меня вздрогнуть. Тем не менее, несмотря на начальный испуг, последующая ее реакция прекрасно соответствовала новому образу уверенной в себе – отчасти даже слегка стервозной – девушки, и она не то что не смутилась, но еще и отчитала меня по первое число, а потом умудрилась указать на выход. А ведь когда-то я сравнил ее с затравленным волчонком; нет, теперь это был настоящий взрослый волк, может, и не слишком сильный, но рычал и кусался знатно. – Хорошо. – Покорно согласившись на все ее условия, я поддался порыву и прикоснулся к ее волосам – немыслимо приятно. – Постарайся не заболеть за это время. Далеко от лавочки я не отошел, а встал у окна – не показываясь, естественно – и прислушался к обсуждению «таинственного поклонника – самого Хатаке Какаши». – Не назвала бы его своим поклонником. – Тихо проговорила Рэн, и я навострил уши. – Скорее, странный знакомый. «Странный прямо под стать этой формулировке», – подумал я, не зная, как воспринимать эту ее реплику в мой адрес. – Ну да, ну да. – Недоверчиво протянула ее подруга, и я слегка усмехнулся. – И насколько близкий знакомый? Рэн не ответила, по крайней мере вслух, чем ввела меня в еще большее замешательство. Разговор за обедом получился странный. Я постоянно тянулся к ней, вернее, тело мое тянулось само по себе, а Рэн вечно отодвигалась, что не могло не расстраивать. А уж причина ее такого долгого молчания и вовсе повергла меня в шок: Шикамару, видите ли, считал, что она плохо на меня влияет – это Рэн-то, рядом с которой и воздух становится слаще на вкус – настоящая мамочка, огораживающая сыночка от нежелательных знакомств. Я был не слишком доволен, услышав эту информацию, и решил поговорить с ним по этому поводу – достаточно лишь вежливо попросить не вмешиваться, и он оставит бедную Рэн в покое. В итоге, она все-таки согласилась со мной тренироваться, но с условием – а как же без них – и сделала на этом акцент: «просто как учитель и ученик». Я должен был огорчиться, но я обрадовался: если Рэн сделала такой упор на подобное, значит, и другие варианты она тоже рассматривала. Я был не в том положении чтобы с ней спорить, и, наклонившись ближе и вновь испытав колоссальное удовольствие от прикосновения сказал, уже предвкушая, как проведу лучшие недели в моей жизни: – Рэн. – Ее губы были совсем близко, и я знал, что скоро они снова должны стать моими. – Скажи мне, как еще можно тренироваться, если не как учитель и ученик? Это действительно были лучшие недели в моей жизни. Она все не переставала меня удивлять, начав еще с самой первой тренировки, когда свалилась без чувств – у меня сердце кровью обливалось – только чтобы выполнить мои указания. На самом деле, если говорить честно, одаренной ученицей ее назвать было нельзя, только в контроле чакры она показала необыкновенный и стремительный прогресс, но мне все равно казалась самой лучшей из всех учеников, что у меня когда-либо были. Да и тренировать ее было одно удовольствие: что ни скажу – все сделает, хоть в лепешку расшибется, но будет идти до последнего, и иногда я даже излишне этим увлекался и заходил слишком далеко, все гадая, когда же она сдастся. Но она так ни разу и не сдалась. После первой недели наших регулярных встреч я стал за собой замечать, что думаю о ней постоянно – буквально постоянно, практически каждую секунду; я засыпал, представляя, что и она сейчас засыпает, и просыпался, гадая, а проснулась ли и она тоже. Постепенно, по кусочкам, весь мой мир стал состоять из Рэн. Незначительные мелочи рисовали картину каждого моего дня, и со временем их становилось все больше: Рэн морщит нос, когда ей что-то не нравится. Рэн подпрыгивает на одной ноге, когда ловит ртом снежинки. Глаза у Рэн не просто зеленые, а с золотыми вкраплениями. Рэн и вправду любит шоколад. Рэн обожает глупые шутки, Рэн ненавидит дождь, Рэн постоянно чешет за ухом, Рэн, Рэн, Рэн – эти детали накапливались, а мне не надоедали, все мне было мало, и все мне в ней нравилось. Я всегда очаровывался, когда она шутливо называла меня «сенсей», и искренне веселился, когда она пыталась меня как-то поддеть. Но подлинное удовольствие я испытывал в те моменты, когда Рэн эти две вещи совмещала, как однажды, на тренировке тайцзюцу, я объяснял ей тактику боя для людей с небольшим ростом, а она меня неожиданно перебила: – А тебе там, сенсей, сверху-то не дует? И – хоть она со мной наверняка бы не согласилась – я всегда пытался ей угодить. В одну из суббот, самых тяжелых для нас обоих дней, во время перерыва, Рэн села, прислонившись спиной к дереву, и с грустным видом о чем-то задумалась. – Ты чего? – Я подошел к ней и опустился на корточки, заглядывая в лицо. Она пожала плечами, покачала головой, показывая, что не хочет об этом говорить – на самом деле, я понимал, она не хотела выдавать свою слабость – но под моим настойчивым взглядом все же сдалась. – Да просто… – Протянула отрешенно, вырывая из земли пожухлые травинки, – иногда думаю: как там они, Киба и Акамару? И, знаешь, очень страшно становится. Да неважно, в общем, пройдет сейчас. Между прочим, она опять не упомянула про специфику своих отношений с Кибой, но тогда, из-за ее печального вида я совсем не обратил на это внимания. Идея пришла в голову моментально, и, отойдя в сторонку, я вызвал свободных на тот момент псов – Уруши, Шибу, Бисуке и Гуруко – и шепнул им приказ. Счастливый звонкий смех, которым заливалась Рэн, когда они всей гурьбой накинулись на нее и принялись облизывать лицо, останется в моей памяти навсегда. К сожалению, не могу сказать точный день, когда моему долгому, даже затянувшемуся самообману пришел конец, и реальность предстала передо мной предельно четко и ясно: я по уши в нее влюбился. Поворотным моментом в наших отношениях стал, безусловно, один из самых ярких наших совместных моментов в принципе – поход на горячие источники. Я и вспомнил-то про них случайно, невзначай, и тут же осекся, вообразив, как это будет выглядеть, а она прицепилась. «Можно же снять отдельный бассейн» – и ведь подумать только, какой-то маленькой девчонке хватило наглости и смелости такое предложить, а мне, умудренному опытом бывалому ниндзя – нет. Но Рэн быстро подцепила меня на крючок, и очень умело, так что сдаться первым уже означало – проиграть, а проигрывать никто из нас не хотел. Комната с бассейном до конца дней моих – вероятно, не столь отдаленного – будет едва ли не труднейшим испытанием в моей жизни. Если до этого я испытывал к Рэн в основном только физическое влечение, ничем, кроме чувства вины не подкрепленное, то, перемешанное с реальной влюбленностью, которую я к тому моменту в себе уже точно осознал, оно образовывало такую взрывоопасную смесь, что кровь закипала. Я прекрасно помню момент, как мы вышли друг другу навстречу, вдыхая раскаленный воздух, обернутые только тонкими полотенцами. Стоило лишь увидеть ее оголенные плечи, и меня точно камнем по голове ударило, и держать себя в руках было сравнимо разве что с попыткой остановить водопад веером. Поэтому я опустил взгляд, и старался вовсе не смотреть. – Пробуй. – Уставился на воду, а в ней – ее отражение, слабо различимое, но предательски соблазнительное. Рэн колебалась, и я ощутил, что чаша весов вновь склонилась в мою сторону. Честно говоря, довольно ребяческое получилось у нас соревнование, но впечатлений принесло целое море. – Если что, Рэн, сначала ты точно упадешь. – А ведь я действительно пытался себя убедить, что говорю это сугубо из лучших побуждений. – Полотенце намокнет. Рэн одержала победу так легко и непринужденно, одним лишь небрежным жестом припечатав меня к полу, что оставалось только устыдиться. И задохнуться вместе с этим, потому что в миг, когда ее полотенце упало вниз, дыхание у меня напрочь перехватило, перед глазами пошли цветные пятна, а все мысли свелись к одной-единственной. Она плавно опустилась в воду, почти невесомо, как будто нарочно меня раздразнивая. Как же сложно было смотреть только на ее лицо, но Рэн и не собиралась облегчать мне задачу: – Сначала лучше искупаться. – Она повернулась ко мне, и по воде пошли легкие волны, слабо ударяясь о бортик и задевая мои пальцы на ногах. – Для тебя что, слишком горячая? В тот момент я понял – это была ее игра, и именно Рэн выставляла в ней правила, а я мог только им следовать. Я поднялся, и мне, в отличие от Рэн, понадобилось несколько мгновений, чтобы решиться. Это было похоже на один из моих самых пошлых и самых лучших снов: мы, совершенно голые, совсем одни, стояли в воде и смотрели друг на друга. Я прекрасно помнил, какое у этих снов обычно бывает продолжение, и от мысли, что оно может стать реальностью, меня разрывало на части. Рэн сделала шаг ближе, а я уже держался из последних сил. – Рэн, ты будешь тренироваться? – Сказал это, только чтобы отвлечься хоть на что-нибудь, что угодно, кроме ее силуэта под водой. И я тоже шагнул навстречу. – Буду. – Она облизнула губы, слегка прикусила при этом нижнюю, и мне показалось, что комната сужается вместе с бассейном, оставляя все меньше пространства для нас двоих. – Тогда тренируйся. Я попросту боялся опустить взгляд, потому что воображение и так все сделало за меня: оставалась всего пара шагов, несколько сантиметров, и я подхватил бы ее бедра, мокрые, узкие и мягкие, притянул к себе и поднял из воды с громким всплеском, а капли бы ручьями стекали вниз по нашим телам, и я бы касался ее повсюду, также, как и она бы касалась меня, по-настоящему, а не в фантазиях, преследовавших меня столько ночей. И я почти, почти что сделал это – и в последний момент Рэн отшатнулась, с таким видом, словно испугалась чего-то. – Наверное, лучше все-таки продолжить весной. – И убежала из бассейна быстро, как из кипятка. Я остолбенело переваривал произошедшее: она же была так близко, все было просто замечательно, так что опять пошло не так? – Эй. – Я рассеянно оглянулся на ее зов, по-прежнему погруженный в смешанные раздумья. – В субботу в четыре? «В субботу в четыре», – повторил я про себя. В субботу в четыре нужно было все это закончить, потому что так жить дальше казалось просто невыносимым, и я долго, очень долго размышлял, каким же образом все провернуть. Я должен был хоть как-то показать Рэн, как она мне дорога, придумать для нее что-нибудь особенное и романтичное – девушки же любят романтику – и в своих мыслях я пробарахтался, наверное, минут пять, не меньше. – Да. К западу от скалы Хокаге. Где-то я вычитал первое правило хорошего сюрприза: тот, для кого он, собственно, устраивается, не должен ничего подозревать, и поэтому – пятница промелькнула перед моим взором, как одно мгновенье – в субботу при встрече я специально держался холодно и отрешенно, хоть это и стоило мне огромных трудов (а как страшно было следить за Рэн, скачущей на высоте полусотни метров – и вспоминать не хочется). Ей и вправду понравилось место, которое я выбрал; ее восхищенный взгляд говорил обо всем лучше всяких слов. Обстановка получилась как нельзя более романтичная, и Рэн опять заставила меня умилиться со своей искренней заботой, в общем, все шло именно так, как и задумывалось. Ровно до момента, когда я попытался ее обнять. – Не надо. – Резко прервала она меня, и я почти услышал грохот, с которым рушились мои грандиозные планы на вечер. – Знаешь, для учителя с учеником странно сидеть в обнимку в такой обстановке. И… – С Кибой тебе ничего не мешало. – Я все же не сдержался и прямо-таки ткнул ее носом в эту тему, потому что ее избегания и увиливания начинали выглядеть довольно глупо. Сразу после упоминания о нем Рэн почесала за ухом – даже эта мелочь меня растрогала, так она привязалась к своему названному братцу – и нахмурилась. – Киба мне как брат. Мне хотелось громко хлопнуть в ладоши и топнуть ногой, настолько меня доконала эта недосказанность, но тогда произведенный эффект бы получился не таким ярким. – Я знаю. – И, решив все же отомстить ей за недели молчания, не имеющего под собой никаких оснований, кроме одного – позлить меня – я добавил: – Просто, понимаешь, Рэн, тогда, на фестивале, я очень удивился. Ну, насколько близкие у вас с ним братско-сестринские отношения. Месть моя действительно была сладка, и я, довольный, расслабился, вот только с девушкой, в которую мне посчастливилось влюбиться, радоваться мне было недолго. – Какаши, нам надо поговорить. – Сказала Рэн изменившимся голосом, расстроенно и несмело. Я напрягся. – Я давно хотела тебе сказать, но не могла выбрать подходящий момент. «Она же хотела поговорить о чем-то перед тренировкой», – лихорадочно пронеслось в моей голове, и, чуя неладное, я развернулся к ней всем телом. – Что такое? Она помолчала какое-то время, подрагивая, как будто вот-вот расплачется. Я уже успел обругать себя последними словами за то, что вновь позволил случиться с ней чему-то плохому, как Рэн, наконец, ответила: – Я жду от тебя ребенка. Примерно такой же шок я испытал, когда застал мертвое тело отца на полу, и когда впервые увидел ее ужасный шрам. Впору было только начать биться головой о дерево, потому что там всплывали все новые и новые мои промахи в ее отношении за прошедшие два месяца. – Что?! – Я схватил ее за плечи, наверняка очень сильно (заслужила!) и едва не затряс что есть мочи. – Почему ты не сказала раньше? Прошло два месяца! А тренировки, ты же там совсем… И она расхохоталась так громко и беспардонно, что сперва я принял это за истерику. – Про…про…сти…Я…по-пошутила… И, клянусь, на одну маленькую секундочку я действительно готов был сбросить ее со скалы, бессовестную нахалку. Но она все хохотала и хохотала, не в силах совладать со смехом, упала спиной ко мне на грудь, и мне вдруг стало так тепло, что возмущение незаметно испарилось, а веселье, наоборот, подкралось непрошеным гостем, забралось под самую кожу, заставляя внутренности зудеть, и уже через несколько секунд я счастливо заливался вместе с ней. Это было настолько невообразимо прекрасно – сладостное ощущение, ее задорный смех и голова на моей груди – что я готов был носить ее на руках до конца жизни, спеть любую песню, какую захочет, лишь бы она проделывала со мной подобное почаще. Наши посиделки в самом красивом месте Конохи закончились хорошо, хоть и без ожидаемых мной поцелуев. В очередной раз не упустив шанса произвести на нее впечатление, а именно спрыгнуть со скалы, я проводил ее до дома, как настоящий кавалер, а потом – поистине комичная сцена с протухшей рыбой в ее холодильнике. Запах был просто омерзительный – хотя здесь все равно воняет сильнее – но представилась возможность задержаться у нее в квартире допоздна: что это, как не удача? Вот, что такое удача: Рэн сама попросила меня остаться. Это была вторая самая лучшая ночь в моей жизни, пальму первенства держит за собой вчерашняя. Мне, счастливо обнимающему любимую маленькую Рэн, снились чудесные и яркие сны, и так сладко спал я впервые за много-много лет. Просыпаться с ней оказалось даже приятнее, чем засыпать, но утро омрачало осознание факта, что уход необходим и неизбежен, ведь Шикамару каждое воскресенье ждал меня у себя в кабинете для обсуждения серьезных вопросов. Естественно, перед этим я приготовил ей завтрак, и расстарался изо всех сил, лишь бы Рэн понравилось. Переступая порог, я уже предвкушал нашу следующую встречу. Мои надежды и мечты с пронзительным звоном битого стекла осыпались на деревянный пол кабинета Шикамару, в котором, кроме него самого, я застал еще и довольно потрепанного и измятого с дороги Кибу. – Вы уже вернулись? – Опешив, я даже забыл их поприветствовать, переводя удивленный взгляд с одного на другого. Киба устало кивнул, а вот Шикамару не воздержался от комментария: – Знал бы, если б меньше времени уделял тренировкам. – Я сразу понял, что грубит он из-за волнения, и нахмурился. – Пойдем, Наруто как раз ожидает нас троих. Разговор последовал долгий и тяжелый. Сначала Киба, уже как будто на последнем издыхании, отчитывался о прошедшей миссии: перечеркнул на карте зачищенную от преступников область – одной разведкой дело не обошлось – рассказал все об их стиле боя – невероятно быстрые, и, не умей отряд хорошо маскироваться и убегать, полегли бы все. Наконец, он, с совершенно пустыми глазами, обвел небольшую точку у подножия горы в нескольких десятках километров от деревни. – Вот сюда они все стекаются. – Выдохнул Киба изможденно. На него было больно смотреть, от былых задора и энтузиазма не осталось и следа. Обстановку он описал довольно подробно, но я все равно представить себе не мог, что такого можно было увидеть, что так бы на него повлияло (сейчас я себе это прекрасно представляю). – Хорошо, молодчина. – Наруто, тоже в последнее время пребывавший как на иголках, устало потер глаза. – Можешь идти, отдохни хорошенько. Шикамару, Какаши-сенсей, останьтесь, пожалуйста. Меня очень трогало, что даже после вступления на такой долгожданный, зубами вырванный пост Хокаге, Наруто все равно продолжал звать меня сенсеем; когда Киба, едва волоча ноги, вышел из кабинета, я с готовностью развернулся к своему бывшему ученику. И он, и Шикамару оба смотрели на меня, молча. – Что? Наруто кивнул подбородком в сторону разложенной на столе исчерканной карты, и Шикамару со вздохом отвел глаза. – Это работа для вас, Какаши-сенсей. – Проговорил Хокаге слегка оправдательным тоном. – Вы сами слышали, на что они способны. Если не разобраться со всем сейчас, то эти гады расплодятся снова. – По нему видно было, что Наруто не прельщает перспектива отправлять на возможную верную смерть своих знакомых, а самому при этом отсиживаться у себя в кабинете, но такова уж работа Хокаге. – Какаши, твой шаринган придется как нельзя кстати. – Вторил ему серьезный Шикамару. – Нужно зачистить их основное убежище поскорее, пока у нас еще есть эффект неожиданности. Они не знают, что мы придем. А говоря «мы» он имел в виду меня и горстку элитных членов Анбу. Эта канитель безумно надоела мне еще в прошлый раз, и я, наивный эгоист, предполагал, что, раз уж являюсь основной мишенью, смогу быть избавлен от выполнения очередной грязной работы. – Понял. – Ответил я сухо, смиряясь со своей старой печальной участью убийцы на побегушках. – Покажите, кто может со мной пойти, я хочу сам набрать людей. Отправляемся завтра? Они в унисон кивнули. Домой я возвращался, не особенно беспокоясь, в конце концов, к опасным миссиям я давно привык. Нет, беспокойство оказалось гораздо хитрее, и подкрадывалось медленно и незаметно. «Они тоже могут предугадывать движения противника, так что в лобовую атаку идти нельзя. – Размышлял я сосредоточенно, сидя на кровати. – Нас будет всего десять, и шаринган только у меня – если остальные погибнут и я останусь один-на-один против толпы, шансов почти нет». «И что тогда будет с Рэн?» Я встрепенулся и покачал головой, выгоняя из нее ненужные мысли – надо было сконцентрироваться на важных вещах. «Значит, нужно идти в обход. Сначала отправить разведку, потому что ловушки…» «Если ты попадешь в ловушку и больше не вернешься, то как она к этому отнесется?» «…ловушки могут быть расставлены как по периметру, так и внутри. Нет, рисковать другими нельзя, я с шаринганом смогу первым…» «Вчера ты почти смог ее поцеловать. Представится еще такая возможность?» Я вскочил и принялся мерить шагами комнату, размышляя уже вслух, заглушая своим голосом чужой, звучавший в голове: – С шаринганом я смогу быстрее остальных заметить западню, так что и идти следует в авангарде… «Идти впереди всех – значит, первым и умереть. Помнишь, как обещал научить ее готовить рыбу?» – В одиночку идти вперед тоже нельзя, – я заговорил громче, уже практически переходя на крик, – так что в подкреплении будут еще двое. А если там будут стоять часовые… «Научишь ли ты ее еще хоть чему-нибудь?» Обессиленный, я упал на кровать и обхватил руками голову. За окном уже темнело, и спальня вместе со мной медленно погружалась во мрак. «А ты вообще ее хоть когда-нибудь увидишь еще, если в этот раз у тебя не получится вернуться?» Я громко выдохнул и сжал зубы. Повязка с протектором на лбу вдруг начала давить и стала жутко неудобной, так что я раздраженно стянул ее и отбросил в сторону. «Нет. Я больше никогда ее не увижу, если не вернусь». И я позвал Паккуна. Я не вполне четко представлял себе, что собираюсь сказать, когда Рэн придет ко мне домой – да и вообще мыслить четко в тот вечер у меня не то чтобы получалось – и, когда она все-таки пришла, я не придумал ничего умнее, чем предложить ей чай. Рэн недоуменно переминалась с ноги на ногу, глядя на мое взвинченное мельтешение, а я даже и объяснить ей ничего не мог, потому что это значило бы признаться сразу во всем. – Зачем ты меня позвал? – Она нахмурилась, и я слегка вздрогнул, застигнутый врасплох настолько прямым вопросом. – Чтобы ты осталась. – Был единственный верный на него ответ. Это запутало ее еще сильнее, и около десяти секунд кухню заливала тишина, прерываемая только моим беспокойным шарканьем шагов. – Какаши, – Рэн храбро сделала широкий шаг вперед, – что между нами происходит? Теперь настала моя пора приходить в замешательство, и я растерялся, не понимая, к чему она клонит. Сказать, что люблю ее? Но тон, с которым она задала этот вопрос, совсем не подходил к разговорам о любви. – Рэн, о чем ты? – Ты сам прекрасно знаешь. – На секунду, мигом переключившись из вполне доброжелательного настроения в раздраженное, Рэн зашипела, как змея. – Зачем я тебе нужна? Ты же сам говорил, что это неправильно, так зачем постоянно пытаешься ко мне прикоснуться, зачем предложил тренировать, зачем поперся со мной на эти дурацкие источники? Я абсолютно, совершенно, ни капельки ничего не понимал. Почему она говорила это таким ядовитым тоном? Ей что, было неприятно мое внимание и мои к ней чувства? – Рэн, я не… – Думаешь, – вдруг она закричала не своим голосом, истеричным, какой я у нее уже однажды слышал, – я не замечаю, что ты продолжаешь вставлять мое имя через каждое слово?! – Я открыл было рот чтоб сказать, что это уже давно вошло в привычку, да к тому же и имя такое красивое, но перебить ее было невозможно. – Думаешь, я забыла, из-за кого ты за мной бегаешь? – Из-за тебя, глупая, из-за того, какая ты невероятная. – Чем я это заслужила? Я не вещь, которую ты можешь повсюду таскать с собой, чтобы в нужный момент успокоить нервы! Эта формулировка была настолько поразительно точной и бьющей прямо в цель, что не додуматься было уже невозможно. Так она до сих пор… – Рэн, – я сделал шаг к ней, хотел обнять и успокоить, но она тут же сбросила мою руку, – все совсем не так… – А как?! Ты просто из интереса таскаешь за собой девчонку, которая выглядит как твоя мертвая подружка? Она все поняла с самого начала. В момент, когда увидела фото моих одноклассников, Рэн все поняла, и все это время носила эту мысль в себе, и она разъедала ее изнутри. И поэтому она вечно отстранялась, поэтому не позволяла ее обнять, поэтому она убежала тогда, на источниках. Из-за мелочи, о которой я уже и думать забыл, полностью поглощенный одной только Рэн – одной-единственной и неповторимой. И моя Рэн уже почти что плакала, как и в прошлый раз, но я больше не собирался игнорировать ее слезы. Зная, что на слово она мне не поверит, я пошел в спальню и достал ту самую ненавистную ей фотографию, так и лежавшую в шкафу. Испуг Рэн был неестественным, животным и первобытным. Нужно было избавиться от него поскорее, пока он не завладел ей полностью. – Пойдем, и я покажу тебе, что бояться нечего. Пожалуйста. Но она и слушать меня не желала, отчаянно трясла головой, воровато озираясь по сторонам, а потом бросилась на пол, пытаясь забиться в угол. Невыносимо было смотреть на то, что происходит с моей маленькой глупой девочкой, как и невыносимо это сейчас вспоминать. – Нет, не надо, не делай этого со мной опять. – Она обнимала коленки, совсем как потерявшийся ребенок, и тихо хныкала, содрогаясь. – Рэн, пожалуйста, ты должна понять сегодня. – И это была правда, просто необходимо было воспользоваться, возможно, последним моментом все ей рассказать, и, возможно, последним моментом наконец-то поцеловать ее. Рэн вырывалась, хрипела, скребла ногтями пол, безумно вертела глазами, и я с ужасом понял, что она отдаляется от меня все дальше и дальше. Когда она по-настоящему попыталась убежать, я сам начал погружаться в панику. – Не уходи, Рэн, только не сегодня, пожалуйста. – Я вспомнил, как она радовалась видеть мое лицо, и рывком стянул с себя ненавистную мешающую маску, но и это не помогло: она по-прежнему меня не видела. Я почти что упал перед ней на колени, перепробовал все возможные клятвы и обещания, и на короткую, но такую важную секунду ее взгляд все-таки просветлел. Я не имел права упустить момент. Поднял ее, повел в ванную, и она вновь начала кричать и извиваться, я почувствовал ржавый запах крови у нее изо рта и чуть не потерял сознание от отчаяния. – Тише, Рэн! – Крикнул я так громко, как только мог, и она, наконец, замерла. – Поверь мне, всего лишь один раз, пожалуйста. И она мне поверила. Стоя у нее за спиной, я с почти что священным трепетом наблюдал, не отрываясь, как меняется ее взгляд при виде своего отражения, поставленного рядом с фото ее когда-то бледной копии. Моя Рэн была сильной и уверенной, дерзкой и задорной, отчаянной и смелой. – Ты видишь, Рэн? Моя Рэн заново научила меня смеяться, она подарила жизни такой желанный смысл, она делала каждый мой день счастливее. – Вижу. Моя Рэн сказала, что любит меня. Всю ночь, вперемешку с поцелуями и объятиями, мы пересказывали друг другу такую странную и запутанную историю наших отношений, смеялись и удивлялись, и иногда она возмущенно морщила нос от услышанного, а я все не мог нацеловать ее вдоволь. Сегодня утром, еще до того, как занялся рассвет, я посмотрел на нее в последний раз, погладил волосы и поцеловал в щеку. – Эй, мне надо по делам. – Сказал я тихо ей на ухо. – Поспи, пожалуйста, подольше. Пока. Рэн хитро приоткрыла один глаз и улыбнулась мне, и сердце ухнуло во всем теле. – Пока, сенсей. Возвращайся поскорее. Я пытался заставить себя уйти как можно быстрее, чтобы не было соблазна остаться, но у самого выхода внезапно остановился. Несколько раз повторил себе, что это глупо, и что мне стоило нескольких лет избавиться от этой ужасной угнетающей привычки. Но, слегка приоткрыв дверь, уже занеся ногу над порогом, я все же крикнул через спину: – Я ушел! На протяжении нескольких секунд дом окутывала старая, всегда привычная после этих слов тишина. Но ей больше не суждено было остаться, потому что из спальни донесся звонкий саркастичный голос Рэн: – Спасибо, я и в первый раз поняла! Люблю! Я не знаю, что про это сказать, как описать эмоции, которые я тогда испытал. Наверное, это мой второй день рождения. Итак, что правда, то правда: я никогда не боялся смерти, и, более того, относился к ней весьма прозаично, считая естественным порядком вещей. Но сейчас, когда тонкая струйка крови бежит вниз по моему горлу, я безумно боюсь умирать. Я хочу, чтобы маленькая девочка с зелеными глазами встретила меня, когда я вернусь домой.