Шрам, родинка и фотография

Молодой Тако всегда был подающим надежды ребенком. В непримечательной деревне Долин, затерявшейся в столь же непримечательной стране Рек, что граничила аккурат со Страной Огня, молодое дарование издревле считалось благословлением небес. Мальчик показывал необычайные для своего возраста умственные способности, неудивительные, учитывая, насколько умны были его родители. Тако с малых лет привык расти в относительном одиночестве – если, конечно, не считать кипы книг и записей о давно утерянных сведениях кланов прошедших лет – и его единственными друзьями были иссохшие страницы, да родители, неустанно поучавшие продолжать их дело. Да, продолжить великое дело по изучению всемирно известных кланов: начиная с Сенджу и Учиха. Сенджу – клан, поистине достойный почитания, ведь то были люди, что подчинили себе саму природу, и глава их, Хоширама – это имя в сознании Тако всегда звучало с особым ударением – был первым шиноби, сумевшим наладить организацию ниндзя и пустить управление чакрой в прогрессивном направлении. Тем не менее – как неустанно повторял отец Тако – каким бы гениальным не были представители клана Сенджу, им все равно не удалось пережить их извечных соперников, обладателей силы, неподвластной самой Природе. Клан Учиха, согласно древним легендам, является потомками самих основателей понятия чакры в принципе – силы, что подарила людям невиданные доселе способности. Тако заучил эти постулаты наизусть: Учихи, унаследовавшие от сына Верховной Богини немыслимую силу, зовущуюся Шаринганом, обладали мощнейшей духовной энергией, и могли подчинить себе любого ниндзя и любую технику, которой тот обладал, стоило им только взглянуть на него своими особыми глазами. Тако еще в малом возрасте, изучая историю кланов, подметил: Учихи славились своим неумением контролировать эмоции, они были вспыльчивы и обидчивы, и в итоге, даже не смотря на невероятную силу, заключавшуюся в их глазах, не сумели подчинить себе доверие большинства. Это было непростительной ошибкой. Тако с замиранием сердца читал, как когда-то один из сильнейших кланов постепенно терял авторитет, и глаза их в видении простого люда становились уже не силой, способной защищать, но силой карающей, калечащей и убивающей. Еще тогда, будучи почти несмышленым ребенком, Тако подумал, что Учихи, поддавшись панике и желанию во что бы то ни стало сохранить видимость влияния и власти, растратили свой потенциал зазря. Но он все равно их почитал, все равно он им поклонялся, ведь и отец его, и мать, считали этот клан единственным способным наставить шиноби на истинно верный путь, способным направить шиноби и повести за собой. Обладатели настолько огромной и непреодолимой силы обладают столь же огромной ответственностью – так считал Тако, слепо следуя указаниям своих родителей, уверенный, что рано или поздно Учихи захватят власть в патронирующей их Стране Огня и сделают жизнь лучше. Резня в знаменитом клане Учих заставила его родителей лишиться рассудка. Тако заметил нездоровый огонек еще в тот момент, когда его знаменитый ученый отец прочитал новость об истреблении всех членов восхваляемой им семьи, но мальчик, непонятно уже, из соображений совести или банального инстинкта самосохранения, не придал этому значения. Мать его тоже почуяла неладное, но и она, обожавшая Учих ни сколь не меньше своего мужа, не способна была предотвратить надвигающуюся катастрофу. Они оба помешались – если это можно было бы назвать подобным словом – и на несчастного, ни в чем не повинного одаренного ребенка обрушился удвоенный поток сведений об Учихах, пройденный им уже по многу раз, доказывающий неоднократно, что знаменитый клан еще даст о себе знать, и что те самые всесильные обладатели Шарингана поведут за собой народ, избавят его от войн, пресекут всеобщую ненависть в мире. Это были светлые мечты, и они действительно имели под собой основание, так что нет ничего удивительного, что доверчивый Тако принял их за чистую монету. Мальчик тринадцати лет отроду – уже почти что сформировавшийся шиноби – слепо верил, что Учихи, спасители, избавители – раз уж им от природы досталась столь непримиримая сила – придут и подомнут под себя все население, решат неразрешимые конфликты, повернут реки вспять одним лишь взглядом своих невероятных глаз. Глава – и не просто глава, но основатель – того самого божественного клана развязал войну, что забрала у Тако всезнающих, заботливых, помешанных родителей. Тако остался сиротой. Детский рассудок сперва просто не желал принимать тот факт, что люди, подарившие ему жизнь, подарившие ему столь важные знания о мире, который, казалось бы, был устроен так просто, погибли на войне во имя клана, не сумевшего в итоге оправдать заложенный ему потенциал. Тако размышлял над этим очень долго. В свои шестнадцать он был совсем один – ни родителей, ни наставников, ни друзей – но кое-что у него все-таки оставалось: у Тако был острый ум, и в его распоряжении по-прежнему находились многочисленные исследования его отца и матери. Его новой целью было – создать силу, способную противостоять всемогущему шарингану, и никогда больше не допустить войн. Люди из клана Учиха, обладая властью над человеческим сознанием, имея возможность вести народ к процветанию, не сумели сделать этот мир лучше, хотя у них были для этого все средства. Они не оправдали ожиданий, возложенных его покойными родителями, и Тако решил, что сам доведет эту миссию до конца. Он создаст силу, которая сделает мир лучше, и покажет, какими на самом деле должны быть обладатели особых глаз. Лабораторию его отца военная разруха не затронула, и для экспериментов было готово все, оставалось только достать образцы. Тако не придерживался жестких моральных принципов, потому что с детства впитал в себя единственно верную установку: для науки нет никаких препятствий или ограничений. Война, как бы извращенно это ни звучало, стала его другом и помощником, регулярным поставщиком новых образцов, и первое время Тако даже не нужно было расхищать могилы, ведь достать мертвое тело не составляло в ту пору никакого труда. Работа двигалась медленно, но верно. Мальчику приходилось действовать в одиночку, без помощников, и первая сотня, а может, даже две сотни опытов не принесли ровно никакого результата, и погруженный в работу он даже не заметил, как закончилась война. Тако, тщательно сверяясь с записями отца и заметками матери, с хирургической точностью вырезал глазные яблоки, подвергал их различному воздействию чакры, но все было тщетно: на мертвых окаменевших телах его манипуляции не работали. Он понял суть проблемы лишь через полгода от начала экспериментов, и сразу же пришел к леденящему кровь выводу: образец должен быть живым. В деревне начали пропадать бродячие кошки и собаки. Эксперименты Тако дали новый виток, и из подвала его дома ежедневно доносился жалобный скулеж несчастных животных. Мальчик с самого начала понимал, что и этого будет недостаточно, но упорно продолжал свою работу, по ночам выбрасывая мертвые тушки животных в реку, и готовился к первому эксперименту на живом человеке. Самое главное условие успеха, как он понял в какой-то из дней – в глазах еще должна присутствовать чакра, а ею обладают только люди. Молодого способного парня без проблем приняли ассистентом в больницу, тем более, что после войны лишние руки там всегда требовались, и Тако начал свою охоту. Его первой жертвой оказалась маленькая девочка, уже на грани смерти, прикованная к кровати, парализованная ниже пояса. План требовал серьезных приготовлений, но у него все же получилось незаметно вынести ее из здания под покровом ночи: серьезному хмурому сироте оказывалось доверие, подпитанное жалостью врачей, так что мальчик не попал под подозрение. Ему было безумно страшно – он понимал, что девочка наверняка не выживет после эксперимента, и, хоть она и без того уже стояла одной ногой в могиле, впервые лишать жизни человека оказалось для Тако серьезным испытанием. Но оно стоило того: впервые за долгие месяцы опыт увенчался успехом. Конечно, результаты были далеки от идеала, однако в Тако открылось второе дыхание, наконец-то появилась настоящая надежда, что план его в действительности может осуществиться, и парень окончательно потерял голову. Он сделал первый шаг в достижении мечты своих родителей. У него получилось создать глаза, способные к гензюцу, только через долгий мучительный год. Еще сложнее было проводить операцию на самом себе, без помощников и ассистентов, но Тако обладал недюжинными способностями к медицинским техникам, так что его правый глаз в конце концов мог подчинять себе разум людей. Это здорово облегчило ему задачу, но он понимал, что оставаться в деревне больше нельзя – люди начали замечать пропажи людей и подняли тревогу, так что мальчику оставалось только определиться с направлением побега. На западе была страна Ветра, но продолжать эксперименты именно там казалось ему в высшей степени неразумным: жаркий невыносимый климат и почти полное отсутствие хоть каких-либо мест для укрытия заставили его отмести этот вариант почти сразу же. А вот на востоке, да к тому же совсем недалеко, располагалась страна Огня. Умеренный климат, обилие лесов, пещер и рек, да к тому же высокая плотность населения делали это место почти идеальным, и Тако, вместе с горсткой подростков, находящихся под влиянием его гензюцу, бежали. В стране Огня все действительно было куда проще: люди его не знали, многовековые стволы деревьев и каменные своды глубоких пещер укрывали преступников от лишних глаз. Да, к тому моменту Тако уже осознал, что является настоящим преступником, но разве могло это его остановить на пути к благой цели? Поначалу они кочевали, оседали вблизи крупных городов. И тела, и новые члены его отряда поступали с завидной регулярностью, но парень понимал, что безвольные марионетки, находившиеся у него в подчинении бездушные куклы, не сумеют перевернуть мировой уклад. Обычных горожан было недостаточно, они годились только как поставщики новых глаз да грубая физическая сила, а в остальном в его сознании виделись ненужным мусором – и Тако рискнул добраться до самой столицы, до деревни Листа. Подчинить себе сознание настоящих шиноби было следующим шагом к достижению его мечты. Тогда число его лишенных рассудка последователей достигало уже нескольких десятков, потому что в последнее время Тако не сильно заботился о конспирации, но в деревне, доверху наполненной шиноби, действовать надо было осторожно. Поначалу он лишь прощупывал почву, кружил вокруг, как акула, выбирал, с какой стороны подступиться. Жатвы было совсем немного – тут и там расхаживали отряды полиции, так что уже представлялось невозможным утаскивать людей прямо с городских улиц. Благо, окружавший Коноху густой лес служил отличным прикрытием, и за несколько месяцев Тако удалось пополнить свою страшную коллекцию на целых девять экземпляров. Однако, полиция Листа показывала себя с лучшей стороны: патрули неустанно чинили ему препятствия и довольно быстро сообразили, с какой стороны исходит опасность. Не будь парень от природы осторожен – попался бы сразу же. Все перевернулось, когда его разведчик, умудрившийся проскочить в деревню под видом простого обывателя, доложил о беловолосом ниндзя с повязкой на левом глазу – по описанию знаменитый Копирующий, почти что легенда, единственный обладатель настоящего шарингана на сто миль окрест. Тако почти что потерял над собой контроль. Сперва он не поверил своим ушам, захотел убедиться лично, и послал в Коноху своего лучшего человека – а лучшим он являлся потому, что первым и на тот момент последним пережил операцию по пересадке нового образца глаз. Да, Тако безумно гордился своим изобретением, ведь еще ни один кеккей-генкай до этого не дошел до подобной силы: где бы его солдат ни находился, молодой гений мог в любой момент видеть то, что видит он. И он увидел. То действительно был самый настоящий Хатаке Какаши, после войны засевший на дно и пропавший из всех сводок новостей – исчезнувший так быстро и неожиданно, что Тако и не надеялся застать его так близко. По слухам, именно Копирующий должен был стать Шестым, но, к удивлению и жителей Конохи, и страны Огня в целом, и стран соседних, его место занял другой, тоже герой войны, обладатель клеток Хоширамы. Совсем ненадолго, на пару с лишним лет, но и этого было достаточно, чтоб убедиться: Хатаке Какаши пропал и не желает объявляться. Однако же, он был там, живой, из плоти и крови, ближе, чем Тако мог предполагать. Он уже не думал о добыче других шиноби и тем более простых горожан. Вместо этого он начал другую охоту, или даже подготовку к охоте: он действовал осторожнее, чем когда бы то ни было, выслеживал, разнюхивал – Тако понимал, что настолько крупная рыба так просто не заплывет к нему в сети. Поначалу у него не выходило ни за что зацепиться. Копирующий, казалось, не обладал никакими ниточками, за которые можно было бы потянуть, ни с кем близко не общался, ни к кому не был привязан, и почти все время, свободное от работы, ниндзя проводил у себя дома. Тако почти что отчаялся, он думал, что удача отвернулась от него, но вот – наконец, шанс! – несколько месяцев подряд к Хатаке домой приходила одна и та же девушка, к слову сказать, абсолютно ничем не примечательная. Возможно, будь Тако человеком более чутким, или хотя бы знай он хоть что-то о природе человеческих отношений, он понял бы, что та девушка в то время не представляла для Копирующего никакой ценности. Но месяцы бесплодного кружения на одном месте полностью истощили его терпение, и он, не подозревая даже, насколько удачный момент для этого выбрал, предпринял попытку похитить и ее, надеясь, что Хатаке придет за ней прямиком к нему в капкан. Все для этого было готово, и как же благополучно сложились обстоятельства, что она пошла в лес совсем одна, да еще и с приходом темноты – словно сами Небеса помогали Тако в исполнении его священной миссии. И как же горько ему было потом, когда план распался на мелкие кусочки из-за какой-то грубой случайности, из-за шиноби, так неудачно оказавшегося неподалеку. Солдаты Тако не были бойцами, и победу одержать могли разве что количеством, так что разумным решением было отступить и попытать счастья в следующий раз. Но после того случая девчонка вечно находилась под охраной. Сначала на незаметном расстоянии от нее неизменно кружила пара-тройка ниндзя, а потом и сам Хатаке словно бы встал на ее защиту – он даже приходил к ней ночью, защищая ее сон, а один раз и вовсе остался у нее в квартире. Тако даже не подозревал, как ему на самом деле везло – будь тогда Копирующий в лучшей форме, слежке пришел бы конец моментально, ведь подобраться удалось до неприличия близко. А потом, неожиданно легко, Тако подвернулся второй шанс. И, надо же, Хатаке сам вышел в лес – сначала казалось даже, что это какая-то уловка, но нет, ниндзя действительно потерял бдительность. Из-за врожденной трусости Тако опасался нападать до прихода темноты, но, чуть только сгустились сумерки, он не выдержал. Конечно же, сам к легенде Конохи он лезть не стал, но и отправлять целую роту практически на верную смерть было совершенно не рационально. В конце концов, чувствуя, как время утекает сквозь его пальцы, он не выдержал, поддался порыву и решил-таки рискнуть: выслал самого сильного своего бойца, так захваченный куражом представившейся ему возможности, что даже не задумался о возможных последствиях этого плохо обдуманного поступка. Его самый сильный солдат был утерян навсегда. Конечно, глупо было даже предполагать, что у него что-то может получиться: Копирующего голыми руками не возьмешь, но Тако уже твердо решил, что он должен это сделать. Мысль об обладании сразу двумя Глазами – его собственного изобретения и шаринганом – вызвала у него головокружение. Он знал, что в пещере, где находилась тогда его лаборатория, оставаться больше нельзя, и шиноби Конохи совершенно точно выйдут на его след. В рекордные сроки он приготовил свой еще не многочисленный отряд к бегству – не успел только окончательно замести следы, и трупы, оставшиеся после экспериментов, пришлось оставить. В голове Тако родился новый план: он должен собрать армию, выманить и взять Копирующего количеством. Следующий месяц проходил в бешеном темпе. Они покинули окрестности Конохи, бежали вглубь страны, и по пути отряд регулярно пополнялся, разрастаясь все больше и больше. Тако был настроен решительно, он работал не переставая, денно и нощно продумывал стратегию, и ему удалось развернуть свою паутину за пределы Огня. Посчастливилось заполучить двух настоящих шиноби – не лучшего качества, как думал Тако, но лучше, чем ничего. Под гипнозом они обучали остальных солдат базовым навыкам боя, маскировки, тактики – и Тако учился вместе с ними, он прилежно слушал и запоминал, и знания эти вскоре ему пригодились. Через примерно полтора месяца после побега из Конохи он засек, что отряд шиноби движется попятам. Намереваясь запутать следы, он свернул в страну Ветра, в Песок, бросил там маленькую группу солдат для отвлечения внимания, а сам, с основными силами, сделал большой крюк и вернулся назад в Огонь. Тако пытался как можно равномернее рассредоточить свои силы по стране, чтобы Копирующему уже некуда было деться, когда он нанесет основной удар, пути к отступлению должны были быть полностью перекрыты – но Тако был ученым, а не военным стратегом, так что и этот его план с треском провалился. В силу своего юного возраста и абсолютной неприспособленности к ведению боевых действий, парень провалил свою грандиозную кампанию, стоило поисковым отрядам Конохи показаться на горизонте. Отступая, он вынужден был бросить тридцать процентов всех накопленных им сил, только чтобы задержать преследователей, и это дало ему мизерный шанс сбежать, укрыться в самом большом логове, которое они когда-либо занимали, и приготовиться к обороне. Тако уже точно знал, что они нагрянут, и единственное, из-за чего он тогда переживал – не скоропостижная кончина в столь молодые годы, не возможное тюремное заключение и ни в коем случае не жизни слепо подчиненных ему солдат – больше всего он переживал из-за того, что так и не смог сблизиться с кем-то настолько, чтобы сделать его своим преемником. Весь мир казался ему врагом, никто, кроме покойных родителей, не смог бы осознать всю масштабность и всю важность, священность возложенной на него миссии – поэтому он намеревался унести свои работы с собой в могилу. Никто, кроме него, не мог больше следовать по этому пути, никто не мог его понять. Наступление произошло с приходом темноты – как он и ожидал, но все равно раньше, чем рассчитывалось. К немалому удивлению Тако, по периметру пещеры растеклась лишь какая-то ничтожная горстка шиноби, от силы человек десять, и на несколько минут это обрадовало его, усыпило бдительность. В его распоряжении было не меньше семидесяти солдат, двадцать из которых он выставил на гарнизоне, сорок расставил по углам пещеры в засаде, и оставшийся десяток оставил при себе, как личную охрану. Тако никогда не был бойцом – да и его загипнотизированные куклы в большинстве своем не были – то такой громадный численный перевес позволял ему рассчитывать по крайней мере на красивую смерть. Он нисколько не заботился о жизнях своих невольных подчиненных, прекрасно знал, что не выстоит ни один из них, хоть с силой его нового изобретения у них и было мизерное, но преимущество. У Тако был вполне определенный план – заманить как можно больше шиноби внутрь и уничтожить их вместе с собой. Это была настоящая резня. Отголоски битвы доносились до него не меньше часа, но вот, наконец, наступающие добрались и до него. Впереди шел высокий светловолосый ниндзя, и Тако вздрогнул всем телом, увидев его воочию так близко. За ним стояла, напружинившись, пятерка шиноби в белых масках, готовые атаковать в любой момент. Все замерли, и на долгую минуту своды пещеры окутала звенящая тишина. Хатаке сделал осторожный шаг вперед, внимательно следя вожделенным шаринганом за положением выставленных вокруг Тако солдат. Тако тоже шагнул к нему, единственным мысленным усилием приказав страже отступить. – Кто ты такой? – Громко и твердо спросил ниндзя, и эхо его голоса несколько раз отскочило от каменных стен, потерявшись в коридорах. Тако глубоко вздохнул. Он уже не помнил, когда в последний раз имел возможность по-настоящему поговорить с кем-то, а побеседовать с человеком, сидящим в его голове уже несколько месяцев, и вовсе не надеялся. Не отрывая взгляда от поблескивающего в свете факелов шарингана, Тако сказал первое, что подвернулось на язык, даже не заметив обращенного к нему вопроса: – Ты – Хатаке Какаши. Ниндзя нахмурился и сделал еще один маленький шаг ближе, слегка пригнувшись, как волк, подстерегающий добычу. Не в силах устоять перед искушением, Тако скомандовал двум из своих бойцов броситься вперед – Хатаке отреагировал моментально, легко увернулся, откинул в сторону сначала одного, а затем второго. Они уже не поднялись после удара. – Твой шаринган работает просто потрясающе, – восхищенно выдохнул Тако, аккуратно отходя назад и стараясь как можно незаметнее засунуть руку в карман. – Расскажи, каково это – обладать такой огромной силой? Разве ты не чувствуешь ответственность перед другими людьми? Копирующий продолжал медленно приближаться к нему, вот только остальные все стояли на месте, охраняя вход в зал – и Тако разочарованно поджал губы. – А ты ее разве не чувствуешь? – Мягко переспросил Хатаке, кивком головы указывая на валяющиеся невдалеке тела бывших стражей. – Сколько тебе лет? Двадцать? Восемнадцать? По твоей вине уже погибло несколько десятков человек. За них ты не чувствуешь ответственность? Тако поморщился и тряхнул головой, грязные черные патлы ударили его по щекам. – Их смерть не имеет значения по сравнению с тем, сколько жизней я мог спасти. Ниндзя кивнул как будто понимающе, и шагнул навстречу уже смелее, выпрямляясь в полный рост. Тако это не обмануло: он знал, что Хатаке по-прежнему настороже. – Мы нашли большую лабораторию. – Продолжил Копирующий, вперившись шаринганом в его лицо. – Ты ее сам соорудил? – Да. – Без тени гордости ответил парень, внутренне жалея, сколько же трудов он потратил впустую. – Я все делал один. Хатаке приблизился к нему настолько, что сопровождавшие его шиноби, наконец, тоже сдвинулись с мест, заходя под округлый каменный свод. Тако все-таки засунул руку в карман – осталось всего несколько метров, надо только улучить момент. – Ты очень талантлив. – Уважительно похвалил Хатаке, и Тако болезненно усмехнулся. – Скажи, зачем тебе все это? Ты мог пустить свои способности на что-то, действительно помогающее людям… – Я мог спасти миллионы людей! – Запальчиво выкрикнул Тако, яростно вперившись взглядом в красную радужку. – Я мог сделать так, что никто бы уже не погиб напрасно! Я знаю, как это сделать, но все вокруг только мешают мне! Ниндзя вскинул брови, глядя на него как на малого ребенка – от подобного отношения руки у Тако затряслись. – Ты не первый, и, думаю, не последний, кто идет к благой цели таким жестоким путем. Задумайся: мир работает не так, и смертями ты покоя не добьешься. – Хатаке подошел к нему уже почти вплотную – еще немного, и будет чересчур близко, нужно действовать сейчас. – Разница между тобой, и другими, уже мертвыми, твоими единомышленниками, в том, что… Тако молниеносным движением вынул из кармана руку, и на лету щелкнул зажигалкой – ниндзя тут же кинулся к нему, стальной хваткой обхватил его плечи, но было уже поздно: огонек отлетел назад, звонко ударился о стену и упал на тонкую дорожку пороха, рассыпанного по всему периметру залы. Грянул оглушающий взрыв. Свет померк, все заволокло пылью и грязью, в воздухе, перемешиваясь с уже прилипшей к этому месту трупной вонью, витал удушливый запах гари. С трудом разлепив глаза, Тако заозирался по сторонам – кругом камни и придавленные ими тела, разглядеть что-либо было практически невозможно, звон в ушах перекрывал собой и без того рваные мысли. Но вот он, Хатаке Какаши – совсем рядом с ним, его не отбросило взрывом, серебряные волосы по оттенку больше напоминали бурые, и кровь стекала вниз по его лбу, щекам, подбородку, впитываясь в потемневшую ткань маски. Хатаке лежал на спине и глядел отстраненным, невидящим взглядом в потолок – казалось, что он был где-то далеко, в совсем другом месте. Тако рвано и хрипло выдохнул. Над их головами раздался устрашающий треск, и, кажется, донесся тихий голос ниндзя – он, вроде бы, произнес какое-то короткое слово, или, может, имя. А может, Тако это и померещилось. Треск усилился, и тяжелая каменная глыба рухнула вниз.

***

Снег медленно, пушистыми белыми хлопьями опадает с серого неба и оседает на плечах присутствующих, похожий на перхоть. Вездесущий ледяной ветер забирается под куртку и пробирает до костей – я крепче прижимаюсь к молчаливому Кибе в попытке согреться, но холод, кажется, уже окончательно укоренился во мне и не желает исчезать. Киба так напряжен, что его мускулы больше напоминают металл, чем живое тело. – Этот человек действительно может называться одним из величайших шиноби Конохи. Я горжусь тем, что он был моим сенсеем. – Монотонно, но с дрожью в голосе вещает Наруто, единственный из всех одетый в белое – на одеянии Хокаге снежинки почти не видны. Я его не слушаю, уставившись на холодный серый камень впереди. Глаза раздражены, болят и чешутся, но слез уже не осталось, по крайней мере, пока что. Да и нельзя разрушать своими рыданиями торжественность момента. – Хатаке Какаши очень многое сделал для деревни, и отдал жизнь за ее благополучие. – Наруто, кажется, сам сейчас расплачется, и, если бы не держащая его за руку Хината, он бы наверняка уже это сделал. – Он был честным и храбрым шиноби, лучшим из своего поколения. Я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд, смотрю в сторону и вижу Шикамару. Мы глядим друг на друга несколько секунд – никогда еще я не видела его таким раздавленным. Ощущение, что он пытается передо мной мысленно извиниться – еще раз – но толку от его извинений все равно ноль. Я раздраженно отворачиваюсь и вновь утыкаюсь в могильный камень. Мы даже не успели нормально попрощаться. Эту мысль я перекрутила в себе уже миллионы раз, но она постоянно словно бьет меня по-новому. Я даже не поцеловала его на прощание. Киба подбадривающе гладит меня по спине, и я что есть сил сжимаю зубы, чтобы все-таки не разрыдаться. Он больше никогда меня не обнимет и не уберет мне волосы за ухо. Кажется, в толпе кто-то не выдерживает и все же плачет, но я продолжаю себя контролировать. Я больше никогда не увижу его лица. – Коноха всегда будет хранить память об этом замечательном ниндзя. – Заканчивает Наруто, и на последних словах его голос срывается. Несколько секунд кладбище погружено в молчание, только чьи-то рыдания доносятся из глубины толпы. Наконец, сделав несколько глубоких вздохов, Хокаге продолжает. – Может, кто-нибудь хочет сказать пару слов о Какаши? Я очень много могу о нем сказать, но никто из присутствующих этого не поймет. Никому здесь не важно, что у него была родинка на подбородке, и что он обожал рыбу, и что маску он носил по одной понятной и очевидной причине – все говорят только о его вкладе в деревню, но никто не может вспомнить хоть чего-то о нем самом. Я всхлипываю. Молчание, повисшее после высказывания Наруто, продолжается очень долго, и я поднимаю глаза. Все вокруг, все, без исключения, смотрят в мою сторону и чего-то ждут. В горло будто вонзается кинжал, я пытаюсь закричать, но ничего не получается, кислород полностью пропадает из легких, я задыхаюсь, погружаясь в панику и отчаяние, и резко просыпаюсь. Часто дышу, испуганно озираясь по сторонам: за окном темень, в углу одиноко горит ночник – поставить его было именно моей инициативой, потому что каждый раз просыпаться после подобного в кромешной темноте пытке подобно. Простыни подо мной взмокли, хоть на улице и дубак, и я сажусь на постели, зябко прижимая коленки к груди, пытаясь выкинуть из головы свой самый нелюбимый сон. Слышу тихое шевеление за спиной, и в тот же миг теплые сильные руки обнимают меня сзади, и озноб пропадает. – Опять кошмар? – Тихо спрашивает Какаши мне на ухо, и облегчение вновь придавливает меня, расплющивает под своей неподъемной массой, а я упоенно перекатываюсь на его тяжелых волнах. – Ага. – Я поворачиваю голову так, чтобы его губы коснулись моей щеки и окончательно прогнали ужасный сон. – Прости, что разбудила. Какаши сжимает меня сильнее и целует в оголенное плечо, от этого по коже бегут мурашки. – Рэн, не извиняйся за такое. Ты же знаешь, я прекрасно понимаю. Мы укладываемся назад на подушки, и я устраиваю голову у него на груди, окончательно успокаиваясь. Снова и снова повторяю про себя: вот он, живой, со мной, и его руки ласковей, чем когда бы то ни было. – Что на этот раз? – Спрашивает Какаши, продолжая поглаживать мой бок. Эти прикосновения прекрасно отвлекают от кошмара, так что отвечать не хочется. – Твои похороны. – Недовольно бурчу я, утыкаясь носом в углубление его шеи. Как же все-таки хорошо, что хотя бы на ночь он снимает маску – еще немного, и днем уговорю ее снимать, хотя бы дома. – Дурацкий сон, – хмыкает мой шиноби, и второй рукой рассеянно проводит по моим волосам. – Абсолютно никакой динамики. – Это не повод для шуток! – Тут же взрываюсь я и подскакиваю на постели. Мой возмущенный вид его, похоже, только смешит, потому что Какаши задорно вскидывает бровь, как будто мы обсуждаем не мои постоянные кошмары, представляющие собой различные варианты его кончины. Негодуя из-за его беспечного выражения лица, я продолжаю свою тираду, ровно с места, на котором остановилась в прошлый раз: – У тебя все лицо было кровью залито! И волосы, и тело, и конечности вывернуты были, как у куклы! Ты бы себя видел! Нет, ты представляешь, каково мне было это увидеть – а ты даже не сказал, куда уходишь, просто «по делам», да и Киба тоже хорош, все же знал, а отвлекал меня, как мог, мол, ничего не происходит… – И за это я ему очень благодарен. – Умудряется вставить Какаши, наверное, уже выучивший наизусть все мои обвинения. – Рэн, по своему опыту могу сказать, что к кошмарам лучше относиться проще, иначе ты просто сойдешь с ума. Какой же он замечательный – прекрасно понимает, что мне просто нужно выговориться, и каждый раз смиренно выслушивает мои крики. – А Шикамару ты тоже благодарен? – Восклицаю я, взволнованно ерзая туда-сюда, и губы Какаши трогает легкая улыбка. – Сколько вас там было? Два человека? Три? – Десять. – Спокойно подсказывает ниндзя, и я взмахиваю руками. – Десять! Да как до такого додуматься вообще можно – тоже мне, глава Анбу, умнейший человек во всей Конохе… – И он быстро понял свою ошибку. – Какаши, похоже, устав слушать мои возмущения, вновь притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь, хоть и пытаюсь поддерживать негодующий вид. – Как тебе, должно быть, известно, Рэн, – мурлычет он, прижимаясь щекой к моему виску, – а тебе должно быть известно, потому что я повторял это довольно часто…так вот, как тебе известно, и Шикамару, и Наруто оба быстро сообразили, что решение отправить такой малый отряд на ликвидацию целой группы преступников было по меньшей мере скоропалительным и вызванным сугубо необходимостью действовать немедленно… Опять он начал заговаривать мне зубы, такие длинные формулировки выбирает, что язык сломаешь. Я закатываю глаза – Какаши этого увидеть не может, но хоть толику удовлетворения от этого маленького бунта испытать все же получается. – …и отправили подкрепление. К слову сказать, все даже вышло как нельзя лучше – удалось и ликвидировать преступников, и самим обойтись относительно небольшими потерями. – Как нельзя лучше? – Язвительно переспрашиваю я, изворачивая шею и глядя ему в лицо. – Да тебя же там чуть не убило! Мне Киба сказал, что еще бы пару минут… – Киба любит излишне сгущать краски. – Как всегда, не в силах долго лежать со мной в обнимку неподвижно, Какаши тянется губами к моей шее, и я жмурюсь от удовольствия. – Как тебе, я повторяю, известно, медицина шиноби находится на очень высоком уровне, – бурчит он, продолжая гулять губами по моей коже, – так что вероятность смерти была всего лишь процентов шестьдесят. Я фыркаю – хоть у меня и получилось-таки наконец научиться контролировать чакру, до мировоззрения уровня шиноби мне еще очень и очень далеко. Показательно отстраняюсь: прикосновения Какаши распаляют внутри игривое настроение, и он тут же это понимает. – Ну что такое, маленькая? – Говорит он вроде бы серьезно, но в голосе так и слышатся ребяческие веселые нотки. – Не расстраивайся так, Рэн. Хочешь, мы завтра после тренировки сходим на источники? Я делаю вид, что глубоко задумалась, хотя рука, скользящая вверх по моему бедру, этому процессу сильно мешает. – Ну… – Тяну, скептически оглядывая комнату, из последних сил сдерживаясь, чтобы не прильнуть назад к Какаши, уже к этому готовому. – А мы возьмем отдельный бассейн? В теплом интимном свете ночника его хитрая улыбка смотрится по-особенному очаровательно.