Тайный Санта 2020

— Сегодня же четверг. Сегодня можно? Иен натужно поднял усталую голову. Взгляд из-под ресниц пронизывал его насквозь. Микки сидел развалясь, лениво откинув голову на спинку кресла, обшитого красным бархатом. В кряжистых коротких пальцах дымилась самокрутка. Он снова пришёл к нему под ночь. Иен снова притворялся дураком. — Да, — напряжённо пробормотал он в ответ. — Можно. Микки отвёл взгляд и затянулся сильно-сильно — так, что табак затрещал в сухой бумажке. Звякнула цепочка, перекинутая через косой ворот дублета к грудине — он затушил самокрутку в золотой пепельнице, убранной сапфирами по краям, и встал. Иен отвернулся. Закрыл глаза, слушая шорох одежды. Звяк, звяк — кольца одно за другим ложатся в круглый подсвечник. Едва слышные шаги по ковру. Он почувствовал, как кровать прогнулась — сначала с противоположного края, потом — прямо за ним. Крепкие ладони цепко легли ему на плечи; Иен вздрогнул — и тут же расслабился, когда Микки замял болезную плоть. В этом был весь Микки. Хлестнёт — и ластится. Куснёт — и залижет ранку, словно собака. Так его и звали — «королевским псом, на подачки падким». Имя его попирали в каждом кабаке, языки свои грязные о него чесали. Руки его с плеч спустились ниже, выгладили бёдра, напряжённо сжатые под сорочкой. — Давай, — томный шёпот защекотал ухо. Иен повёл плечом и не сдержал улыбки. Мокрые поцелуи жгли и холодили, снова жгли, снова холодили — Микки ласкал его шею сзади. Убрал буйную копну кудрей с затылка, прикусил чуть-чуть кожу; шершавые ноги с порослью волос спустил по бокам, шутливо задрал ими сорочицу, которую Иен, сжав губы в натянутой улыбке, придерживал у себя на коленках в попытке скрыть дурную похоть. Прижался со спины — горячий, голый. Жаром обдал. Зашипел себе под нос, словно каленый меч в холодной воде. Иен и правда за год похолодел — от брони. Обшился ей, дурь свою слёзную спрятал. Обливается сердце кровью бешеной, плачет — а не видно, если оба они одетые, если близко не подходить. Улыбку натянешь, руку поцелуешь — и хватит. Когда-то ноги целовал. Плаща его кусок исцелованный до сих пор в шкатулке лежит — там же, где завитушка с маленькой рыжей головки, что теперь в земле червям домом стала. Кусочек тот в крови, изодранный — Иен как сейчас помнит: крест из двух веток, бечёвой перевязанный, заносится над ним и на мгновение чернеет, отпечатавшись в пасмурном небе. Раз удар… Два… Десять. «Ты, ты, рожа твоя и патлы твои! Иди, раскапывай своё сучье племя!» Иен тогда перестал удары считать — в мольбах за плащ его схватился. Все Повстанцы такие носили — чёрные, плотные, чтоб в ночи не попасться. А теперь Микки другим стал. Вымолил себе прощение король — не один год в ногах валялся, не одну кость в зубах принёс — всё, чтоб только с глаз долой не гнал, чтоб заговорил. И кто теперь из них пёс, а кто хозяин? Уговор ведь был. Разве просил он большего? Князя дал, крестьян с имением, скакунов лучших — в обмен на привет его холодный, на обед в тусклой тиши просторных каменных комнат, на встречу с маленьким. Хоть и не своё чадо, а всё утешение в жизни его пустой. — Чё морозишься, Ваше Величество? — Микки кривит губы в ухмылке, тянет руки к сраму. Прикосновения его ласковы, и глаза леденистым пламенем горят — а только не обманешь, как раньше. Иен теперь знает. Знает и молчит. За тоненькую ниточку держится, чтобы худой мир доброй ссорой не порушить. Противно Микки под него ложиться, целовать противно и ласкать, как сейчас — всё. Не сомневался король, что он для него лишь король — господин, которому по уговору служат. Честным слугой Микки был, всё в глаза говорил без утайки. Только в постели такая служба разве по сердцу? Рвётся кровь наружу с каждым ласканьем пакостным — и слова глупые, всё невпопад: — Ты прости. Не нужно. Ты оденься лучше… — Прекрати, — шипит Микки и недоумённо таращится на мягкий опавший срам. Руку заносит, чтобы волосы со лба убрать. Красивые у него волосы, блестящие, длинные — до плеч сызнова отрастил. Микки опрокидывает его на кровать и вглядывается. В лице его, обрамлённом тенью упавших волос, сквозит горечь. Сейчас обидится, уйдёт. Иен, собравшись с духом, давит в себе свою бестолковую, бешеную любовь. Поднимает руки и гладит Микки по щекам, запинаясь на каждом слове: — Пойдём… Пойдём лучше… Покатаемся. Завтра. Завтра охоту созову. Хочешь? Чего хочешь, ты скажи. Я всё для тебя сделаю, — отчаяние рвётся из него, словно на последних шагах по лезвию ножа. Не помогает. Иен сдаётся, когда Микки снова настойчиво лезет под сорочку. Глубокой ночью король в безумной одури шепчет ему на ухо хорошие слова, целует мочку, проткнутую длинной серьгой, и забывается беспокойным сном — чтобы наутро начать всё по новой.