Часть 7.
27 сентября 2021 г., 15:10
— Син Цю, повторяюсь, все хорошо?
Ответа не последовало.
Не то, чтобы это как-то напрягало Чун Юня…
Чёрт, да кому он врёт. Казалось, что все органы сжались в комок, словно картонная коробка, которая была втоптана в землю десятком людских ног.
Подобные ссоры в их дружбе далеко не редкость, и происходят с определенной периодичностью раз в два-три месяца, но даже не смотря на это, Чун Юнь всё никак не может привыкнуть к подобному…Всё-таки ситуация, произошедшая сегодня была первой, и единственной за последнее время.
За дверью послышался тихий смешок, и вода из крана более мощным и громким потоком ударила на дно раковины.
Блондин с облегчением вздохнул, и прижался ухом к двери, в попытках услышать хоть что-то, что может помочь ему в определение настроя его товарища. Если слышен хоть какой-то шум, то значит Син Цю хотя бы жив…А если жив, то все хорошо…
Но если жив, то не значит, что не сможет навредить себе, или возможно… Уже навредил…
Сжатый кулак с грубостью приземлился на поверхность двери, и казалось, мог бы проломить картонный каркас, если бы злость Чун Юня не ослабилась, почувствовав, как в квартирах сбоку резко повисла тишина.
— Вышел из ванны!
— Пошёл к чёрту!
По ту сторону, что-то стеклянное, с особой громкость разбилось об дверь.
Духи? Мыльница? Настольное зеркало?
Узнавать не хотелось, ведь шанс того, что очередная вещь не будет разбита или же сломана Син Цю в порыве ярости, - очень мал.
В такие моменты казалось, что Син Цю никогда ещё не был печален, и никогда не плакал просто потому что ему грустно.
Каждые его нервные срывы, слёзы и подобное выливались лишь в злость, под влиянием которой юноша спокойно мог ломать десятки разных вещей, а возможно, даже и убить человека.
Чун Юнь с тяжестью выдохнул, и отошел подальше от злополучной двери, обессиленно уткнувшись лбом в свою ладонь.
Почему именно сегодня?
Почему именно сейчас?
Можно ли было избежать этой ситуации? Скорее всего. Но и потакать своему другу в каждых, а в особенности, в странных и бессмысленных его просьбах – не хотелось.
«Поехали домой, я не хочу писать заявление на тех, кто домогался до меня» - Что, чёрт его, возьми?!
Что за очередная хрень, лишенная здравого смысла?
После стольких лет, после того, что произошло раньше и происходит сейчас, - Чун Юнь получает тот же результат?! Те же слова?!
Иногда, кажется, что Син Цю нарочно играет на терпении своего друга, чтобы вызвать у него как можно больше негативных эмоций, чтобы заставить его устыдиться за то, что тот «довел» своего самого дорогого и близкого друга.
Да кому какая разница до слёз Син Цю? Они уже прошли тот период, когда Чун Юнь, подобно собачке, бегал с платочком по пятам своего друга, и умолял его не плакать и не вредить самому себе! Детство прошло, и сейчас они живут в жестокой реальности, где НИКТО, кроме тебя самого тебе не поможет.
Постояв возле двери ещё пару минут, Юнь-Юнь понял, что лучше всего сейчас, пойти на кухню и не трогать своего товарища до тех пор, пока тот сам не решится на контакт.
Это было самым мудрым решением на данный момент, учитывая тот факт, что в ванной стояла зловещая, а если ещё точнее, гнетущая тишина. Ничего хорошего она не предвещает.
Слегка шатающимся шагом, юноша направился на кухню. И казалось, ещё пара движений, и его стошнит от нервозности, которая, словно самый едкий яд, распространилась по всему телу , то и дело заставляя конечности подрагивать, а дыхание сбиваться.
Настолько пугала Чун Юня эта ситуация… И сколько бы он не строил из себя бесстрашного, его предательски выдавали холодные, словно лёд, руки, которые, в добавку, ещё и бешено тряслись.
Едва перешагнув порог кухни, парень сразу же «упал» на стул, и уткнулся лицом в ладони, осознавая свою беспомощность. Где-то на дне организма, плескалась ядовитая ненависть…Ненависть к себе.
Слишком противоречивые чувства разрывались внутри Чун Юня, каждое из которых, яро пыталось занять своё удобное местечко в терзающейся душе парня.
Интересно, Син Цю испытывает тоже самое?
Он тоже страдает?
Жаль, что юноша не мог позволить себе такую роскошь, как разрушение вещей, - при таком раскладе вся квартира бы превратилась бы в сплошные обломки.
Сквозь темно-коричневую задёрнутую тюль, едва пробивались блеклые лучи заходящего солнца. Комната, даже не смотря на прохладную погоду снаружи, всё нагревалась и нагревалась, заставляя падать на стол редкие капли с лица Чун Юня.
Но пота ли?
А время всё шло и шло…Неторопливо, испытывая обоих парней на выдержку.
Чун Юнь мысленно подсчитывал каждую пройденную секунду.
Раз…Два…Три…
Четыре…Пять…Шесть…
Остатки солнца, словно начали растворяться в темени комнаты, оставляя парня наедине с темнотой и убивающей тишиной.
Ещё одна капля разбилась об поверхность стола, оставляя разводы.
Семь…Восемь…Девять?
В чем смысл всего происходящего? Пусть время остановится навсегда. Чун Юню ещё и многом предстоит подумать, и жалких остатков минут явно будет не хватать.
Воспоминания о ссоре начали растворятся в засыпающем разуме юноши. В один из моментов, парень и вовсе перестал чувствовать реальность, будто его душа решила провалиться в крепкий дрём, - уйти ото всего, что испытал хозяин тела, испытывает и будет испытывать в будущем.
Иногда, забыться – один из лучших вариантов, чтобы убрать напряжение, и перестать думать об одном и том же.
И это помогало.
Спустя неопределенный промежуток, сил на раздумья и вовсе не осталось. Наступила пустота. Пустота для страдающего разума. Пустота для, будто бы, «умирающего» тела.
…Десять?
Секунд? Минут?
Мгновений?
Глупость. Их ссора была глупостью. С обеих сторон.
Не поздно ли всё исправить? А может быть, всё само наладится, как и было раньше?
На что надеяться?
Считать дальше и провалиться в сон или позволить себе впервые заговорить первым?
Одиннадцать…
Где-то позади послышался скрип двери. Двери ванной, ибо только она была установлена не правильно, и издавала подобные звуки при открытии.
Неужели всё начнётся по новой… Извинения, снисходительные улыбки? Всё снова вернётся в обычное русло?
Громкие шаги, вместе с прерывистыми вздохами, и сё это становилось громче с каждым разом, приближаясь ближе к месту, где сидел юноша.
Даже не открывая глаза, Чун Юнь почувствовал, как гнетущая фигура Син Цю возвышалась над ним, насквозь прожигая свои взглядом.
Ни одного слова не было проронено с тех пор, как ещё одна личность появилась на кухне.
Давление. Это единственное слово, которое могло описать происходящее. Сам Юнь-Юнь чувствовал насколько сильно на него давила не только высокая температура комнаты, но теперь ещё и товарищ, стоящий рядом. Эмоции друга разобрать было невозможно, и единственный способ хоть что-то понять, - это опустить ладони на стол, наконец-то разомкнуть глаза и взглянуть на лицо Син Цю.
Чужая ладонь с долей грубости легла на плечо Чун Юня, заставляя последнего повержено положить ладони на свои колени, и с мнимой уверенность уставиться в глаза друга.
На припухших веках остались бордовые следы от усердного трения, а по глазному яблоку расползлась кровавая паутина раздражения, смешанная с отчаянием и искренней злостью.
По телу Чун Юня прошлась предательская дрожь.
Покусанные губы товарища сжались в одну линию, и резко задрожали, раскрывшись в громком крике:
— Гребаный мудак! — Син Цю замахнулся, со всей силой дав своему другу пощечину. И казалось, если бы Чун Юнь стоял на ногах, то отлетел бы на метра два от такого удара, — Не смей смотреть на меня таким взглядом!
Во рту проявился легкий привкус крови. Такой знакомый, но и в то же время совершенно другой…Не такой, каким он был на заданиях, когда Чун Юнь получал по своему лицу.
Эмоций не было.
Как и каких-то чувств, кроме боли, окутавшей щеку.
Рука напарника грубо сжала кофту, сминая её в своем кулаке.
— Не смей молчать! Не смей! Не смей! — Голос Син Цю срывался, хрипел и дрожал, а руки беспорядочно трясли Чун Юня за плечи, хватались за кофту, не переставая яростно дергать товарища из стороны в сторону, словно пытаясь вытрясти из него хоть какое-то слово. В уголках его глаз скопились слёзы, которые в этот раз, юноша и не пытался скрыть, лишь дальше продолжая давать волю своим эмоциям — Ненавижу тебя! Ненавижу!
Всё такое же молчание в ответ. Чун Юнь с пустотой продолжал смотреть на своего бешенного друга, даже не пытаясь препятствовать его действиям.
Смирение.
Нужно просто подождать, и Син Цю сдастся, успокоится, и поймет, что делал буквально пару минут назад.
— Почему ты меня игнорируешь?! Скажи что-нибудь! — Брюнет опустил голову, до крови закусив свою губу. С каждой секундой, его хватка становилась всё слабее и слабее, а голос наполнялся искренним отчаянием, скорее похожим на зов, идущий из самой глубины сердца.
В определенный момент, парень и вовсе отпустил одежду Чун Юня, покрасневшей ладонью, стерев слёзы, скопившиеся на подбородке. Все его движения были резкими, словно каждый раз руки друга с усилием сдерживались от очередного удара.
Всё зашло слишком далеко.
Син Цю стоит так ещё несколько минут, пытаясь привлечь внимание Юнь-Юня, чья голова также была опущена вниз, а взгляд скакал по блеклым узорам линолеума.
Чун Юнь также дрожит…. От страха? От боли, скопившейся внутри души? От стыда? Или от чего-то, что недоступно затуманенному взгляду своего друга?
Син Цю падает. Падает на колени, не в силах сделать что-то более достойное, чем подобное действие.
Комок непонятных чувств, спутанных внутри, подобно самой сложной головоломке, - начинает распутываться. Всё то, что было внутри всё это время – выходит наружу. Выходит криком, болезненными стонами, слезами, красные следы от которых начинают проявляться на лице брюнета. Голос превращает в неестественные звуки, скорее похожие на сгусток эмоций, вышедших из груди одним большим потоком.
Син Цю цепляется за колени друга, впиваясь ногтями в ткань Джинс. Казалось, ещё пару секунд, и на одежде появятся огромные дыры, а ткань треснет по швам.
Юноша вжимается лицо в ноги друга, подобно грешному человеку на старинных картинах, который молит о прощении…Молит об остатках любви, и о словах, которые могут ослабить эту невыносимую тяжесть, камнем лежащую на хрупкой душе.
Горячая рука ложится на короткие темные волосы, слегка сжимает их, и аккуратно поглаживает, словно боясь отпугнуть Син Цю.
— Не сдерживайся, Син Цю. Я всё понимаю.
Такие теплые слова…Резали, словно ножи. Оставляли кровавые царапины на сердце, заставляя его лихорадочно биться, но и в то же время залечивали раны прошлого, вызывая внутри вихрь эмоций….Ураган, сносящий всё на своём пути.
Это было невыносимой ношей.
Это было тьмой, пожирающей парня изнутри.
Син Цю рыдал.
Рыдал так, как не рыдал ещё никогда.
***
\Отрывок\ 1.3. «Конец?» Терзание души оттягивает вальс, Станцует коим на мои костях, И каждый день, вокруг себя растя - Сто тысяч монстров, снова поддался. Я вспомню завтра, лишь о том, где носит Холодный ветер, смех мой утихавший, И снова, лживый самурай, катану бравший, К чертям безжизненное древо скосит. И нет бы жить, как птица в вольном небе, От жизни растрепав холодный пепел Юноша, твой не услышу милый лепет, Но я погиб, и это тебя крепит. Все холоднее будто размывает, Оставшуюся грань в одно пятно, Все мысли..И слова...Всё убивает, Окрашивая в красный полотно. Я прикоснусь, но лишь порежусь. Так ли страшно? И что с того, что воспылал мой скверный нрав? Играем вновь в игру: "Что важно, что не важно?" Очень странно... В конце концов, выходит, что я прав? А коль не прав, суди, тебе виднее... И сверху ты бросаешь гордый взгляд, И даже это, лишь к несчастью, меня греет, Заставив повторять на разный лад: Признания в любви...Но так ли больно? Ты эхом лишь остался в голове... "Люблю, прошу, поверь мне..." - ...Всё, довольно! Опять уходишь, оставив гнить во тьме. Отрежь язык мой, чтобы не корил, И вырви очи, коли бог велит, Сломай ладони, чтобы не убил, Сожги всю плоть мою, да пусть к чертям горит! .... И нету повести печальнее на свете, Чем повесть, что давно канула в лете Моя могила холодна, как этот луг, Спасибо, что пришел один, мой друг.
