Братья под одной крышей

Шото не мог терпеть себя сколько помнил. Он сам себя раздражал. Он обходил зеркало каждый раз, чтобы только не видеть свое отражение. Чтобы не осознавать, что этот монстр, это существо и есть он сам. На свои одиннадцать лет он мыслил слишком… взросло и пессимистично. Тодороки не знает, с чем это связанно. Возможно, основная причина — неумение держать себя в руках или своя никчемность, бездарность. Это то, что твердили ему с самого детства, точнее, с пяти лет. Он никто. Нет, не так. Он ничто. Поэтому переезд дался мальчику особо тяжело. Его уже забирали из приюта несколько семей, где также были дети, но всегда все заканчивалось плачевно. Поэтому он даже не надеялся, что приживется в этом доме. Но на удивление, Шото не только полюбили приемные родители и братья, а он сам быстро и по-особому привязался к ним. За ним присматривали, учили, воспитывали и ухаживали опекуны, а мальчишки играли, делились игрушками, которых у Тодороки никогда не было, и пытались вытащить в мир ясной. Он был удивлен, а еще больше очень благодарен. Поэтому пообещал себе, что не будет доставлять им проблем. У мальчика все шло по плану целых полгода, если не брать во внимание инцидент со злодеями в школе. Он максимально сдерживал себя, не лез в очередные драки, не как братец Цуки, и хорошо учился, не как братик Изу. Все шло хорошо. Относительно. В школе его обижали. Тодороки не хотел этого признавать, потому что за довольно короткую жизнь он повидал много, но иногда насмешки жестоких детей все-таки кололи молодое сердце, которое он так старательно прятал в глыбах льда. Его не били, только угрожали, но колкости часто летели в его сторону. Так, наверное, начали порождаться новые комплексы, а еще старых было и так немало. Маленькие обиды постепенно накапливались далеко в душе и держать маску полного безразличия становилось все тяжелее. Кошмары ухудшались, да так, что он не мог дышать и, задыхаясь, просыпался в таком ужасе, который не испытывал очень давно. Постепенно стало страшно и засыпать. Но потом, когда он, обессиленный от вечных внутренних переживаний, все-таки невольно попадал в царство Морфея, ему начали снится легкие и приятные сны, всегда на один мотив. Мама, такая родная-родная, гладила его макушку теплой рукой, пусть они навсегда запечатлелись в его памяти чрезвычайно холодными и мягкими. Наверное, это переносило точку пика какое-то время. Конец его выдержки случился после того, как одноклассник, которого он никогда не видел, подошел и схватил его за плечо. Они перекинулись парочкой слов, типа «Это тебе дорого?». А потом этот ублюдок вырвал фамильную книгу, последнюю вещь из никогда не родного, но все-таки старого дома. Огонь загорелся стремительно, резко, неожиданно, пылая белым цветом и отдавая исключительным жаром. Левый кулак попадал точно по цели, прямо в нос, ломая его. Тело Шото отдавалось тупой болью в каждом месте, куда он бил одноклассника. Это было нестерпимо, но маленькая детская душа страдала больше. Он продержался только полгода и доставил всем проблемы. Слушать крики приемной матери было невыносимо, больно было видеть печаль в глазах названного отца и он снова сорвался. Высказал первое, что пришло на голову, то, что он боялся больше всего: «Так сдай меня обратно!» Потом мальчик перепугался, что так опекуны и поступят. Ему было страшно опять стоять около двери приюта, чувствуя себя ненужной выброшенной вещью, и ждать, пока его заберут в колонию, перед этим избив плетью ровно пятнадцать раз. Тогда, впервые за десять лет, у него потекли слезы. Он был полностью опустошен. Разучившись за столько лет искренне улыбаться и громко плакать, ребенок сидел с каменным лицом и молча, всхлипнув примерно раза два, ревел, как последняя тряпка. Но Цуки был умнее его. Тогда Шото почувствовал первую эмоцию — облегчение. Недолгое, вязкое и мимолетное, но облегчение. Пока не добрался до зала суда. Тот герой, отец Иджиме, вместе с сыном смотрели ненавистно, но с чувством полной победы. Тогда Тодороки понял: они проиграли, как только вошли в зал. Судья был подкуплен, адвокат только разводил руками, но Мицуки уверенно кричала и защищала своего приемного сына. Это было впервые, когда за Шото так яростно заступались. Но герой, не герой вовсе, слушать даже не хотел и выдал простое: — Миссис Бакуго, не думаю, что вам нужно тратить свое драгоценное время на такого, как он. Это было больно. Больно от того, что это была правда. Но Мицуки, эта искренняя и прямо-таки пламенная женщина, продолжила гнуть свое, не игнорируя слова мужчины: — Закройте рот и не смейте вплоть отзываться так о моем сыне. Ваш отпрыск заварил эту кашу. Он вам случайно не поведал, почему мой ребенок на него накинулся? Бедный Иджиме, никак не ожидающий такого поворота, испуганно задрожал, что-то крича о своей невиновности. Но, на удивление, ПРО замолчал и попросил Шото рассказать, что случилось. А после услышанного нервно улыбнулся: — Ах, вот оно что. Что же, Идж, это правда? Тогда мы признаем вашу победу. Мицуки только оскалилась. На последок герой повернулся к Шото, держа под руку сына: — Я искренне удивлен, что ты смог уложить моего мальца, если честно. Ты мог бы стать самым настоящим героем, если захотел бы, у тебя ведь замечательная выдержка и физические возможности. — Нет. — Ну что же, дело твое. Идж, скажи то, что от тебя требуется. — И…Извини. Мицуки после всего этого мягко погладила Шото по голове и поцеловала в лоб. Ей нужно было на работу, так что мальчик возвращался домой полностью один. А потом ему позвонил Цуки. Теперь, стоя на поле, Тодороки понимал, что обязан отблагодарить маму, папу и, конечно, братьев. Да, он немножко повыпендривался и получил свое, но быстро понял, что Изуку и Кацуки живут этим. Честно, Шото бы и так согласился, но жизнь с этими двумя научила брать выгоду из всего. Большой громила Сайсей стоял прямо перед ним и, явно насмехаясь, плавно покачивал мяч туда-сюда. Это была манипулятивная техника: парень пытался заставить всех боятся, и Шото не был исключением. Только вот Тодороки не терпелось хорошенько помахатся с этим человеком. Твердый мяч с огромнейшой скоростью выбил первого участника команды «синих» и тот полетел прямо на пол. Его рука неестественно выкрутилась, от чего стало понятно, что он в не игры. Второй удар эхом отбился от тела какой-то девчонки, которая не сумела увернутся, но чудом оставалась стоять на поле. Ее шатало. Изуку вежливо попросил ее передохнуть, на что Кацуки только недовольно скривился, выпуская из рук маленькие взрывы. Третий был нацелен уже на Шото. Он был быстрым и опасным, так что ребенок попросту не смог бы увернутся. Но это ведь Тодороки — один из самых безумных детей на Земле. Его первое решение было принять мяч, поэтому, скрестив руки перед лицом, он пытался заморозить тело на месте. Несколько капель крови из протертой кожи капнуло на твердый пол перед тем, как мяч глухо гупнул. Теперь очередь их команды подавать. Мидория легко взял предмет и замахнулся. Тот засветился легким зеленым цветом и плавно поднялся вверх, а потом резко полетел в другую сторону поля, выбивая сразу двоих игроков. Третьего не взяло: этим человеком оказался так называемый Инаса: крупный парень с короткими волосами и причудой воздуха (?). Пока что Тодороки не был уверен. Инаса и подавал мяч, опять целясь в Шото, который, честно, не ожидал этого. Он машинально опять скрестил руки и принял сильный удар, поэтому лед лопнул под ногами и мальчик покатился по полу несколько метров. Из губы текла кровь. После еще нескольких таких раундов обе команды потеряли большую часть игроков: из «синих» остались только четверо и братья в том числе, а из «красных» — шестеро. Их капитан и Инаса никуда, естественно, не исчезли. «Синие» были очень истощены: у Изуку был сильный ушиб на ноге, у Кацуки — несколько ссадин и вывих, у белокурой девочки Анны — перелом пальца и ссадины. Шото все также оставался с ушибом рук, разбитой губой, но еще добавились растяжение кисти и возможная трещина ребра. На последнем Кацуки не выдержал. Кацу всегда был примером для Тодороки. Он был упрямым, точно знал свою цель в жизни и всегда шел до конца. За ним, пожалуй, было интересно наблюдать, замечая малейшие изменения в мимике и голосе. Он был эмоционален и легко выражал себя: всем всегда было понятно, что парень хочет сказать. Бакуго не прятался от себя, как делал это Шото, а любил и знал себе цену. За таким были готовы пойти все дети в округе, не смотря на возраст или мотивы. Силен, умен, с крутой причудой и диктаторскими замашками. Полный комплект для идеального полководца. Но даже самые жестокие полководцы могут терять контроль: — Шото, ты в порядке? — после легкого кивка младшего, старший перешел на злобный крик. — Идиот! Полудурок! — Цуки, но все хорошо, — тихо заверил того Тодороки, когда обе команды взяли десетиминутный перерыв. Честно, двепричудный не понимал, почему братец недоволен. — Ты ведь хочешь победить, разве нет? — Да, но… — Раз это так важно для тебя, я готов выложится на полную. Если вы с Изуку будете счастливы от победы… — Для этого не надо так сильно себя калечить! — ранее молчавший средний ребенок сорвался на крик. Братья уставились на него. — Это не на столько важно, понимаешь? Выходи из игры! Выходи! — Изу, пожалуйста, не плачь… — Шото с волнением подхватил эмоционального брата под руки, у которого ручьем текли слезы. — Прошу тебя, Изуку… Почему? Что он делает не так? Он ведь старается. Он хочет, чтобы его братья могли им гордится, ведь разве не для этого он пришел сюда? — Нет, Шото, — спокойно отозвался Кацуки. Ой, Тодороки сказал это вслух? — Я позвал тебя, потому что мне не хватало последнего игрока. И я был уверен, что ты сможешь выдержать удары мячом и принести нашей команде очки. Все. Ты свою роль выполнил. Уйди с поля, не калечь себя. Любой другой уже бы вышел отсюда только при растяжении, ведь для нас это важная причина. — Я не любой другой, тебе ли не знать, — Кацуки скривился на это и поднял голову вверх. — Да? Так чего ты рвешься в поединок? Ты не любишь такое. «Я хочу увидеть, как вы оба улыбаетесь от победы и осознавать, что в этом есть и моя заслуга» так и осталось несказанным. — Мими, — он кивнул в сторону голубоволосой девочки в белом халате. — не сможет подлатать тебя с такими серьезными повреждениями. Мы играем на смерть, но только в пределах ее причуды. На это Тодороки не было что ответить. Мидория прищурился, вытирая рукавом соленные капельки: — Выходи. Из. Игры. — Заставь меня. Они сверлили друг друга взглядами, пока Шото наконец не выдал: — Мы сейчас перейдем в бои, не так ли? Если я получу хотя-бы царапинку, то уйду. — Ты, блин, не слышишь, что тебе сказал Деку?! — Заткнись. Больно. Он бесполезен. Даже сейчас братья не хотят, чтобы он играл. Неужели он настолько плох, а они не могут этого сказать? В глазах обоих читались злость, недоверие и… что-то еще, непонятное для младшего. Шото наклонил голову и начал перебирать край одежды. Это был детский рефлекс, которым выдавал его остатки эмоций с потрохами, ведь сразу можно было сказать, что он взволнованный или грустный. Но, по крайней мере, это не так заметно, как заламывание пальцев. — Хэй… Ты чего? — Нет, ничего. — А-ну слушай сюда, мелкий, — Кацуки выгнулся в спине и сложил руки в боки, когда младшие посмотрели на него. Из-за роста (а он был выше этих двоих примерно на две третьих головы) Бакуго казался внушительнее. — Зная тебя, могу сказать, что ты что-то надумал себе лишнего. Мы хотим, чтобы ты вышел из игры не потому, что ты слаб или больше не нужен. — Да! Каччан прав, — Изуку поддержал Кацуки кивками. — Мы волнуемся за тебя. Да, мы сами виноваты: позвали тебя в «Кикио», а сейчас гоним прочь. Это неправильно с нашей стороны. Но мы хотим, чтобы ты был целым и здоровым. — Глупости. Ничего я такого не думал. Но играть все равно буду. — Ну в кого ты такой? Тебя не переспоришь, Тото. — Это потому, что я всегда прав. — Это потому, что ты идиот. — У меня два прекрасных примера перед носом. Кацуки только недовольно оскалился, но тяжко вздохнул. Парень поманил братьев за собой на поле, на последок потрепав обоих по волосам: — Хорошо. Но я слежу за тобой. А потом ты расскажешь, как твой день прошел и мы пойдем пить коктейль после победы. Уголки губ непроизвольно на момент поднялись вверх.