Зовите меня Аро

Телефон с громким шумом ударяется о стенку, разбиваясь от мощности удара вдребезги. Сидящий неподалеку за книгой Маркус лишь выгнул бровь, наблюдая за очередными приступами ярости своего «младшего» брата, который опять не смог дозвониться до Аро и поэтому уже пятый телефон на случай экстренной ситуации был разбит в дребезги, а младший совладыка, — по сравнению с Маркусом он значительно младше, — был зол как никогда прежде. Это выглядело бы комично, если бы психи Кая не повторялись каждый час. Это начало раздражать даже замкнутого Маркуса. — Довольно, Кайус, — достаточно громко произнес Маркус закрывая с хлопком книгу, которую до этого читал, намеренно делая акцент на полном имени и без того взбешенного совладыки, от чего близстоящие члены свиты даже вздрогнули. Обычно закрытый, не обращающий толком внимания на множество событий вокруг себя Маркус сейчас выглядел достаточно раздраженным. Кай выглядел растерянным, даже шокированным. — Ооо, — протянул он, прищуривая свои темно-красные глаза, — Я, конечно, знаю, что ты не всегда овощ, Маркус, но стоит тебе «оживать» почаще. Яд в глотке Кая так и сочился с языка, но для Маркуса подобное было уже не в новинку. — Прекрати вести себя столь истерично, Кайус, — спокойно ответил Маркус, глядя на своего «брата» холодно, — Аро свяжется с нами тогда, когда посчитает нужным, и я не желаю выслушивать твои вопли касательно того, что он подвергает клан опасности, ты меня понял? — Маркус! — Ты. Меня. Понял. Кайус? — спокойно надавил Маркус, не сводя взгляда бледно-алых глаз с собрата. Каю ничего не оставалось делать кроме как заткнуть свой рот под таким взглядом и уйти к супруге, ждущей его в одной из охраняемых комнат-башень Вольтури, оставив старшего в одиночестве. Маркус же, в свою очередь, устало потер переносицу, его уже порядком это утомило за сотни, а то и тысячи лет: нездоровая, — насколько это вообще можно назвать, — одержимость Аро одаренными вампирами, особенно если бессмертный либо человек обладает скрытым и редким даром. Та же Элис Каллен, которую Аро так желает заполучить в свою коллекцию и с ее помощью усилить и своё без того могущественное влияние; неуправляемый гнев и кровожадность Кая, который особо не разбирается, кто прав, а кто виноват — дай ему волю, прольет слишком много крови. Он устал, невероятно сильно устал за тысячи лет без нее. Взгляд бессмертного опустился на руку, его некогда самая яркая красная нить с супругой теперь была разорвана из-за ее загадочно кончины. Теперь она была серой, практически незаметной, тусклой. Его нить была обрезана, а душа, — А есть ли у вампиров душа? — опустошена. Когда он впервые увидел ее с Аро, она боязно пряталась за спину своего старшего брата, так как была еще новообращенной им же. Словно напуганный котенок, она постепенно сближалась с каждым, с каждым выстраивала свой уровень доверия. Боль и тоска по возлюбленной сковала мертвое сердце. — Дидим… Но ответом ему была лишь тишина. Вязкая, противная, как субстанция, тишина, но Маркус привык быть в ней, жить с ней. Как там говорят? Полную тишину ты услышишь, разве что только в момент своей смерти. Иронично, что Маркус лишен даже этого: он слышит сердцебиение единственного человека в этом замке, слышит как поют птицы, как разговаривают люди и их голоса. Он слышит жизнь за пределами, и как бы Маркус хотел показать Вольтерру Дидим. — Моя прекрасная орхидея.

***

      Диана смотрела новости о королевской семье: Мир снова был недоволен очередной выходкой Камиллы, считая это оскорблением «покойной» принцессы Уэльской. Но самой бывшей принцессе на это было наплевать, покуда Камилла не трогает ее сыновей, она не вмешивается без острой на то необходимости. Хотела ли она убить ее став вампиром? Может быть да, а может быть и нет. Став новообращенной, Диана испытывала страх, шок и неверие в то, что произошло. То что в ее «смерти» была виновна королевская семья, а в особенности Чарльз — она не сомневалась. Она была неудобной им, слишком откровенна, слишком человечна и слишком добра. И то злополучное интервью стало последней каплей чаши их терпения. Взгляд невольно падает на собственное отражение, но оно по-прежнему «пустое». Рука самовольно коснулось лица, а взгляд вперился в отражение, которого из-за её нынешней нечеловеческой природы более не существовало. Теперь она живой труп, лишенный прелести человеческих страданий и самой жизни. Диана Фрэнсис Спенсер теперь будет жить вечно, покуда Вселенная и мировой порядок не перестанут существовать в привычном человеческом понимании. Она переживет своего изменника-мужа, свою соперницу, и, разумеется, Елизавету II. Но, а как же ее дети? Уильям и Гарри. Ее дети. Ее сыновья. — Ты вольна делать то, что пожелаешь, — сказал двумя часами ранее Аро, узревший ее тревожные мысли через свой дар, — Но прошу, Ваше Высочество, быть более благоразумной. Не каждому дано понять дар бессмертия и жить с понятием вечности. И Диана понимала о ком Аро: намек был о Гарри, ее младшем сыне. Он до сих пор болезненно воспринимал второй брак отца и всячески поперек Чарльзу и своей величественной бабушке указывал Камилле на ее место. По его мнению, она всегда будет второй, сколько бы ни пыталась казаться ближе к британскому народу, в то время как Диана— его мать и истинная королева сердец, — будет на первом месте всегда, покуда жива память о ней, и Камилла этого не изменит, как бы сильно ни старалась. Она вечно будет любовницей, но не великой и царственной женой. Раскрытие правды перед Гарри и его обращение в вампира могло бы привлечь нежелательное внимание к вампирскому сообществу. Став вампиром, её сын без колебаний убил бы Камиллу и, возможно, даже отца — за всю ту боль и обиду, что вызывали слёзы его матери. Аро понимал это как никто другой, ведь когда-то, наблюдая за матерью, он собственноручно вырвал сердце из груди назойливого ухажёра. Тогда не существовало ни правил, запрещающих что-либо делать с людьми, ни законов. Будучи «молодым» вампиром, Аро охранял свою родительницу инстинктивно и безжалостно. Был ли это инстинкт защиты и благодарность за рождение, или любовь к маме? Аро не помнит, ведь это было очень давно. Но что же насчет Уильяма? Старший сын всегда был другим. Спокойным. Уравновешенным. Тот, кто должен был унаследовать трон, не имел права на вспышки гнева или истерики. Даже в детстве он прятал слёзы. Прятал боль. Прятал мать в сердце, а не на устах. Диана знала — он страдал не меньше Гарри, но научился делать это молча. Ещё подростком он выбрал сторону семьи, монархии, бабушки… не потому, что не любил мать. А потому, что должен был. Таков его путь как наследника Британской короны и этого нельзя избежать. Возможно, именно поэтому он и не простил ей того злополучного интервью до конца. Не потому, что не верил, а потому, что оно заставило его выбрать. Он всё ещё носил в себе ту вину. За то, что однажды промолчал. За то, что не встал между ней и системой. За то, что оказался не героем, а солдатом. Уильям любил мать. Он и сейчас её любит. Но если бы он увидел её такой? Бессмертной? Он бы не понял, испугался. А потом отвернулся. Потому, что должен. Потому что «так надо». Диана не винила его. Она не винила его за то, что он стал «идеальным наследником». За то, что он пошёл по стопам династии, которая её разрушила. Он просто делал то, чему его учили. Он просто был ребёнком, выросшим слишком рано. Но в глубине души она знала: Если Гарри — её гнев, то Уильям — её боль.       Вечная жизнь — это проклятие, не подарок. Люди, которые продолжают искать способ обрести бессмертие — ничтожные глупцы и идиоты. Они не понимают, что оно приносит с собой не только вечное существование, но и неизбежную утрату всего того, что делает нас живыми. Они не осознают цену, которую нужно заплатить за вечную жизнь. И эта цена — человеческость. Это чувство, которое исчезает, пока ты остаешься живым, но не живешь. Пока ты не можешь стареть, любить, страдать, прощать, ощущать полноту жизни. Взамен ты получаешь лишь холодную пустоту, которая с каждым годом становится всё глубже. И в глубине своего мертвого сердца, Диана не хотела быть вампиром. Она бы предпочла умереть как человек, с теми же сомнениями и страхами, с теми же ошибками и слабостями. Её человеческая жизнь была хотя бы настоящей. Когда-то она могла чувствовать боль, страх, любовь, радость — всё это казалось живым и настоящим. Но теперь, став вечной, она утратила всё это. Её тело больше не старело, но и не чувствовало ничего, кроме внутреннего холода, однако Владыка решил иначе. Он забрал её человечность, как вырывают душу из живого тела. Её жизнь превратилась в нескончаемый цикл пустых дней, где не было места для новых переживаний. Вечность, вместо того чтобы быть даром, стала пыткой, которая забирала последние остатки её прежней жизни. Бывшая принцесса не желала подобной участи своим детям, даже имея сильное желание обратить их, она понимала, что они будут так же сильно страдать, как и она сама. Пакет с донорской кровью на столе - теперь постоянная для нее еда. Других вариантов нет, поскольку Диана не желает убивать людей. И она так же не хочет, чтобы ее дети, мучаемые совестью, съедали себя изнутри чувством вины и голода. А ведь она хочет чтобы ее мальчики выросли и стали мужчинами, вступили в брак с любимыми ими девушками и жили счастливой жизнью. Вот чего бывшая принцесса желает для своих детей: чтобы они были счастливы, не взирая на королевский протокол и традиции, а обращение в вампиров просто отнимет у них этот шанс, чего Спенсер не может допустить. Женщина ощущает, как горло сдавливает невыносимая жажда — сухая, хищная, обжигающая. В глубине её глаз, прежде бледно-алых, начинает разгораться угольно-чёрный оттенок — зловещий знак того, что внутри пробудился голод. Бледные пальцы аккуратно берут упаковку с донорской кровью. Представляла ли она кого-то на месте этого пакетика? Диана осторожно делает надрез. Да Нет. Она аккуратно делает глотки утоляя свою жажду и насыщая организм, прежний алый отеннок возвращается глазам. — Почему Вы так мучаетесь, принцесса? — спросил Аро, но Диана чувствовала, что Владыка не здесь, — Став самым опасным существом на этой планете, ты можешь отомстить тем, кто убил тебя. Ты ведь хочешь разорвать глотку Чарльзу за то, что он с тобой сделал. Но.. Нет! Заткнись! — Ты хочешь выпотрошить Камиллу за то, что она забрала твою любовь, — продолжает голос, игнорируя приказы Дианы замолчать. Прекрати! Сейчас же! — Человеческие законы на нас не действуют, хватит это отрицать и строить из себя ангела, — Диана вздрагивает, словно от удара молнии, отголоски в ее собственной голове приняли язвительные нотки, даже можно сказать ядовитые. — Ты переживаешь о Вольтури? Да брось, Аро тебя не убил даже после того, как ты посмела проникнуть во дворец к своим детям поперек его законам, ведь у тебя слабый самоконтроль, а хочешь знать почему? Почему? — Потому что ты похожа на его младшую сестру — Дидим.

Тем временем…

— Наира, я принял решение, хватит пытаться его оспорить! — повысил голос на сестру Осман, которого уже порядком достали попытки сестры уговорить его пойти войной на Вольтури, да это даже звучит, как самоубийство! Как она этого не понимает? — Осман! Мы же не нарушали законы, выстроенные ими же! Они просто убили отца, только потому, что наш отец полюбил мужчину! Как ты не понимаешь? Они должны заплатить! — пыталась донести до брата Наира в отчаянной попытке снова переубедить его, — Они сами обьявили нам войну! Секунда, и девушка прижата к стене, а брат, держащий ее за глотку, утробно зарычал ей в лицо, сдавливая пальцами горло вампирши так, что небольшие трещены пробивались наружу. — Знай свое место, Наира Хатун. Предлагаешь идти войной против Повелителей нашего мира? Да ты хоть себя слышишь Наира?! — пальцы сильнее сжимают ее горло, тем самым провоцируя распространение трещин по лицу, — Кем ты себя возомнила?! Ты больше не во дворце Султана Сулеймана и Османской Империи больше нет! Прими это наконец! Вампирша машет головой в попытке освободится от хватки сводного брата, Осман ощущает, как гнев переполняет его, заставляя пальцы сильнее сжимать горло Наиры. Но такая жестокость имела под собой основание — он видел в ее действиях чистое безумие. Наира, несмотря на боль и страх, встретила взгляд брата. В её глазах горела решимость, которая иногда сводила её с ума, но сейчас она не могла остановиться. В её душе всё кричало о мести. Всё, что произошло с их семьей, не могло остаться без последствий. Осман убирает с шеи сестры руку, отворачиваясь дабы не смотреть в её алые глаза, в то время как его золотистые сверкают, передавая ярость владельца. — Ты хочешь пойти поддержать этого глупца, — продолжает Осман, не глядя на сестру, которая уже восстановилась, но всё ещё судорожно хвасталась за горло, — Он ведет Вас к смерти как глава клана. В нос ударил запах палачей. Вампирша с диким воплем бросается на брата, желая убить его, но в этот самый момент она слышит безразличное: — Боль. Тело Наиры сковывает невыносимая агония. Каждое движение приносит ей новые вспышки и без того непрекращающейся боли, словно она сгорает заживо на костре, словно ее тело пронзают сотни маленьких иголок, проникая под кожу. Распахнув алые глаза, она смотрит на Джейн, одну из высокопоставленных членов гвардии Вольтури, её фигура почти теряется в полумраке, но её глаза горят, как два огня. Во взгляде маленькой с виду вампирши нет ни жалости, ни сострадания — только холодное безразличие, с которым она наблюдает за страданиями Наиры. Каждый её жест и взгляд, кажется, сковывали пространство вокруг. Наира едва могла сдержать вопль боли. В её теле буквально все напряглось, каждый нерв был обострён, каждый мускул ощущал жестокое давление. Осман, стоя рядом, не мог смотреть на это, он отвернулся сжимая, руки в кулаки. Его золотистые глаза были закрыты, а челюсть крепко сжата. Сожалел ли он об этом? Да, сожалел о том, что не смог найти другой выход, кроме как оповестить Вольтури о формировании бунта, разумеется, Они все — а в особенности Кай — не могли проигнорировать подобную наглость и приказали страже вмешаться. Он понимал, что ситуация вышла из-под контроля. Он знал, что его сестра не отступит, но он не мог допустить, чтобы она разрушила всё, что ещё оставалось у их клана. Осман выбрал большинство, против меньшинство, чтобы сохранить жизнь тем, кто понимал опасность. Услышав характерный звук чего-то разбитого подобно фарфору, вампир вздрогнул, но не смел поднимать глаза на стражу, зная что не имеет право. — Владыка Маркус принял во внимание вашу просьбу, — безразличным тоном говорит Джейн, смотря на труп Наиры и подняв за волосы ее голову, обматывает в черную ткань, — Предатели уничтожены, уходим. Он не знал, кто с ней был, да и не хотел знать. Лишь когда стража ушла, он мог позволить себе повернуться, увидев растерзанное тело сестры, лежащие без головы, ноги его подкосились, и Осман упал на колени. Он сделал то, что должен был. Ему оставалось теперь смотреть на тело той, которую тайну любил…

***

      Джон бежал сквозь деревья, прыгая с одной ветки на другую. Паника сковывало тело, и он не знал, велась ли за ним погоня, но вампирское чутье подсказывал, что велась. Ведь за ним по пятам шел Деметрий, буквально не отставая, и Джон стиснул зубы. В лесной тишине его дыхание звучало слишком громко — даже чужой шорох ему казался выстрелом. Он слышал, как где-то в вышине раздался легкий хруст сломанной ветки, и от рефлекса задергалось плечо: Деметрий был рядом. Вампирский слух уловил приглушённый стук сапог о кору, ровный и неторопливый, точно метроном. Джон скользнул по коре вниз, отталкиваясь от ствола могучего дуба, и приземлился в подлесок, едва пригнувшись, чтобы не сломать ветку, которая могла выдать его позицию. Вслед за ним вспыхнул яркий блеск — силуэт Деметрия, уже скользящий по стволу, как призрак. Остановившись, Джон стал наблюдать, как страж Вольтури вальяжно поднявшись на ноги, поправив свой плащ и самое главное — подвеску с гербом Вольтури на груди - обратил внимание на него, взглянув на вампира так, будто гоняться за ним не доставляло ему никакого удовольствия. — Скука, — его голос был, словно арктический лед, холодный и смертельно спокойный. Он был уверенным, как хищник, который давно просчитал все возможные пути и ходы своей жертвы. — Ты так сильно пытаешься убежать, — продолжил Деметрий, его глаза ярко сверкали в полумраке, как два ярких рубина. — Остальные пытались хотя бы выжить. Его голос был мягким, почти ласковым, но в нём не было ни малейшей теплоты. Это была угроза, замаскированная под обычное замечание. Джон напрягся, инстинктивно готовясь к следующему движению, но его тело было уставшим, и каждая мышца жалобно протестовала. Выжить? Шум обрыва отвлек его, волны бились о скалы столь яростно, словно искренне желали его смерти. Неожиданная мысль, пришедшая ему в голову, больше выглядела, как попытка самоубийства, но это было бы так, будь он человеком, а сейчас он другой. Бессмертный. Джон, несмотря на глупый инстинктивный страх разбиться — такое присутствует даже у вампиров — в ту же минуту спрыгивает с обрыва прямо в воду под холодный взгляд стража Вольтури, который спокойно подойдя ближе к обрыву, смотрит вниз, видя лишь воду, однако.. — Ты можешь бежать даже на Гавайские острова, — с насмешкой говорит Он, пока на губах расцветает ухмылка, — Ты предстанешь перед судом Владык рано или поздно. Губы Джона сжались, и в его груди вспыхнула ярость. Он знал, что Деметрий был прав: он был в ловушке, его пути были ограничены. Но не сегодня, не так. Джон не был готов сдаваться. Разминая водную гладь, Джон плыл в неизвестном для себя направлении.