Мародёры и...

      В общей гостиной было непривычно тихо: все давно разошлись спать. Лишь огонь в камине уютно потрескивал. Лиса молча наблюдала, как неторопливо и горячо пламя танцует на поленьях, превращая их в угольки. Правильно говорят: бесконечно можно смотреть на три вещи: как течёт вода, как горит огонь и... «и на Римуса Люпина», — с невесёлой усмешкой прибавила она про себя.       И как так вышло?       Лиса сделала глоток горячего шоколада со взбитыми сливками, который ей сделали добрые эльфы-домовики. Жаль, в стакане не плещется что-нибудь покрепче — огневиски, например. И, хотя ей не приходилось пробовать ничего крепче сидра, ей казалось, что она прекрасно знает, каково это: напиться вдребезги и до потери памяти. К тому же повод был. Очень даже.       Лиса протянула руки к пламени — ладони почему-то отчаянно мёрзли. Возможно потому, что она сидела на каменном полу возле камина в одной пижамке, зелёной в забавный нежно-розовый горошек — подарок милой кузины Джесс. А может быть потому, что вьюгой в сердце завывала тоска. Хорошо быть оборотнем: превратился, побегал в беспамятстве по лесу, покусал всяких неосторожных, кто под руку попадётся, а к утру очнулся как ни в чём не бывало. А ещё — Римус бы её точно не избегал.       Раньше она всегда получала желаемое. Самой популярной девушке в школе стоило только мимолётно улыбнуться любому парню, и он тотчас же попадал под влияние её чар, абсолютно природных и естественных — что бы там ни болтали злые языки. Лисе это нравилось — и она беззастенчиво этим пользовалась.       С Римусом это не работало.       Она чертовски устала. Она уже не знала, какой ей нужно быть, чтобы он наконец-то перестал выдумывать дурацкие оправдания. Сначала между ними встала её популярность: ну не может такая девушка встречаться с кем-то вроде него. По его мнению — которое Лиса посоветовала запихнуть куда подальше — ей стоит быть, например, с Сириусом. Вот уж действительно была бы парочка: самая популярная девушка, самый популярный парень... Король и королева бала, лучшие друзья, родственные души — тьфу.       И Римус совершенно не мог представить, что её родственной душой является он.       Но словно Римусу назло, а Лисе наудачу, её затмила сестра, которая внезапно стала получать всё внимание. Лиса не обижалась и ни капли не завидовала успехам Эмили. Сестре, конечно, эта известность и даром не сдалась, но возможности поразвлечься и подразнить Бродягу она не упустила. Лиса же теперь поблекла в её тени — ну и пусть, теперь ей всё это было не нужно. Она стала скромнее, незаметнее и даже меньше участвовала в мародёрских забавах, надеясь тем самым впечатлить Римуса.       Но и это не сработало.       Она была искряще шутливой и до невозможности серьёзной, искренне нежной и обжигающе страстной, равнодушно-безразличной и всецело понимающей, но ничего — ничего из этого так и не сделало их ближе, а как будто только отдалило. Лиса перепробовала всё, методично перемерила всевозможные маски одну за другой, менялась едва ли не каждый день — а толку-то?       И она правда устала.       Эта нелепица тянулась уже бесконечно долго. Год? Больше? Лиса злилась на Римуса, но в последнее время всё чаще предметом её неудовольствия становилась она сама. Как она могла такое допустить? Как могла так безрассудно и безумно влюбиться в кого-то? Это была нездоровая привязанность, болезненные чувства, разрывающие, терзающие сердце изнутри.       Лисе больше не хотелось быть никакой. Ей вообще не хотелось быть. Хотелось лечь вот на коврик у камина и забыться, раствориться в мягком ворсе, слиться с полом, растаять в воздухе вместе со всей этой невыносимо тяжёлой печалью. Стать никем — и ничего не чувствовать.       Она действительно улеглась на коврик и, поджав ноги к груди и обхватив колени руками, пристально уставилась в огонь. Пламя жарко дышало в лицо, умиротворяюще трещало дровами и беспорядочно разбрасывало искры. В эту глухую, безлунную и беззвёздную ночь озлобленный ветер завывал и набрасывался на окна. Стёкла обиженно звенели, но самоотверженно отбивали его атаки.       Лиса обрывисто выдохнула.

***

      Он абсолютно точно зря пришёл.       Он и сам не знал, что заставило его выйти в гостиную. Делать ему там было совершено нечего. А удручённый вид девушки, обычно вечно весёлой и неунывающий, был ему невыносим. Римус не видел её лица — но её чувства как будто осязаемо витали в воздухе. И он не мог оторвать взгляд от завораживающе плавной линии её спины, напряжённых лопаток и обманчиво тонких плеч, скрывающих свои истинную силу.       Римус развернулся, чтобы уйти.       Но не успел.       — Не спится? — тихо спросила Лиса. Она всегда знала, когда он рядом. Был ли это магический дар или просто её исключительная способность? Он мог только догадываться. В одном он был уверен точно: она ни разу не ошиблась.       — Как и тебе.       Она грациозно, медленно, текуче села, но так и не повернула головы: боялась ненароком встретиться с ним глазами. Слишком уж это больно — чертовски больно.       Так они и продолжили молчать: спиной друг к другу, неподвижные, не смевшие оглянуться. А воздух в гостиной стал свинцово-тяжёлым, плотным, душным, словно перед грозой. И они задыхались, захлёбывались, тонули, но не признавались в этом даже самим себе — хотя всё это было до смешного очевидным. Чувства, обострённые, раскалённые, предельно обнажённые, прорывали возведённые между двумя волшебниками стены и заполняли собою весь мир, сжавшийся до размеров маленькой гриффиндорской гостиной.       — Римус, я...       — Знаю. Я тоже.       Этот разговор повторялся из раза в раз. Одни и те же фразы, одни и те же слова. Они могли даже не произносить ничего вслух — лишь безмолвно прокрутить всё в собственных мыслях. И, как и всегда, разойтись каждый в свою сторону, неся в груди невидимую, но болезненно острую рану на сердце.       — Всё было бы намного проще, если бы ты просто сказал, что я тебе не нравлюсь, — горько прошептала Лиса. Как она ни старалась, голос всё равно предательски сорвался. Лишь на короткий миг — но Римус это услышал.       Он вздрогнул, когда почувствовал слёзы в её голосе. Римус непроизвольно сжал руки, впиваясь ногтями в ладони.       «Мне больно слышать, как ты плачешь, — думал он. — Но, если я коснусь, чтобы утереть твои слёзы, мне будет ещё больнее».       — Не могу.       — Но почему?! — Она не выдержала и всё-таки повернулась, но увидела лишь его бесстрастный затылок.       — Потому что это неправда.       — Тогда почему?..       — Ты прекрасно знаешь, почему, Лиса. Мы ведь уже тысячу раз об этом говорили.       Лиса вскочила на ноги. Она вся дрожала — то ли от холода, то ли от злости, то ли от переполнявших её эмоций.       — Так объясни мне в тысячу первый, потому что я до сих пор не понимаю! Моя сестра дала Сириусу Блэку второй шанс, а ты не хочешь давать мне даже первого! Почему? Скажи, что со мной не так, потому что я устала гадать!       — С тобой всё в порядке, — тихо ответил Римус. Затаённая тоска этих слов кольнула ей душу. Лиса тут же пожалела о своей неосторожности. — Извини, но мне… стоит уйти.       Он не должен. Он запрещал себе даже смотреть на неё. Потому что знал: одно касание — и всё полетит к чёрту. Он нарушит данные себе же обещания.       Не привязываться. Не любить. Не быть любимым.       Он не может позволить себе. Он не может позволить ей.       «Нет, не уходи! Пожалуйста, только не уходи!» — хотелось крикнуть ему вслед. Схватить за руку, остановить, крепко обнять. Но Лиса не смогла сдвинуться места, а горло сжалось так, словно его сдавила чья-то беспощадная незримая рука.       Если он позволит себе эту слабость, если хоть на мгновение проявит малодушие, это убьёт их обоих. Он не мог этого допустить. Пусть он сгорит от собственных чувств, медленно сойдёт с ума без права притронуться, но не позволит ей пойти ко дну вместе с ним.       Так лучше. Для неё же.       Лиса прислонилась к стене, беспомощно ища хоть какую-то опору. Вся жизнь неуклонно катилась к чёрту, в самое глубокое пекло, и она никак не могла это остановить. Сил сдерживать слёзы больше не было, и они крупными каплями покатились из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. Лисе вообще-то несвойственно было плакать, но успокоиться и взять себя в руки у неё не получалось.       Она сползла вниз по стене.       Тихо, глухо, бесшумно. Никто не услышит. Никто не придёт. Никто не увидит.

***

      Каждый шаг по направлению к спальне давался всё труднее и труднее, пока совсем не осталось возможности идти. Римус остановился, не зная, что ему делать. Он не мог вернуться в гостиную — хотел, но не мог. Там ведь Лиса. Одинокая, потерянная, плачущая Лиса. И плакала она из-за него.       О, Римус ненавидел себя за то, что он — причина её слёз. Ему в первый раз захотелось, чтобы наступило полнолуние. Превратиться, стать зверем, забыть всё человеческое — и в диком безликом лесу истязать самого себя, чтобы ощутить всю её боль. Но даже этого будет недостаточно.       Да и кому это поможет?       Он бы уверен: им нельзя быть вместе. Нельзя любить. Нельзя смотреть — чтобы не влюбляться ещё сильнее. Ведь малейшее её движение сводило его с ума. Как она поправляла выбившуюся прядь за ухо, как задумчиво вертела в изящных пальцах волшебную палочку, как корпела, прикусив от усердия губу, над заданием по Травологии… У неё прекрасный звонкий смех, выразительная негаснущая улыбка и большие голубые глаза, похожие на звёзды, от которых не было спасения даже в полнолуние. Стоило ему взглянуть на небо, как тут же отчаянно хотелось выть. Казалось, она смотрит на него отовсюду. Смотрит — а в глазах столько немного укора и бесконечной грусти.       Не спрятаться. Не скрыться.       Но что толку от его уверенности, если девушка, которая, по его заверениям, ему столь дорога, которую он так жертвенно пытается оградить от себя, сейчас сидит в гостиной и льёт слёзы по нему — по тому, по кому не должна?       «И ты оставил её в таком состоянии? Да ты её, верно, ненавидишь».       Римус взялся за ручку. Из-за двери не доносилось ни звука: друзья уже спали. Он в замешательстве отступил на шаг.       Он обязан вернуться. Он не даст ей никакой надежды. Он просто будет рядом. Потому что так будет правильно.       Обратно — проще и быстрее. В гостиную он практически вбежал. Поначалу он её не заметил и решил было, что она уже ушла. Однако затем мрак в углу шевельнулся, и Римус угадал её силуэт, почти неосязаемый, призрачный, размывающийся. Несуществующий.       Римус осторожно подошёл к ней. Лиса сидела на полу и, кажется, даже не заметила его возращения. Он присел рядом. Она подняла на него удивлённые заплаканные глаза, и у Римуса сжалось сердце.       Лиса подняла руку, словно хотела коснуться его щеки. Но нерешительные пальцы лишь перебрали воздух — она так боялась, что всё это сон, иллюзия, которая развеется, стоит только дотронуться.       Она была непозволительно близко. Так близко, что у Римуса кружилась голова. Он бесчисленное множество раз давал себе обещания, что никогда не переступит черту, проведённую им же. Он хотел обнять её, провести пальцами вдоль позвоночника, невесомо тронуть губами шею… Хотел, но понимал, что обязан держать себя в руках, уходить от неё как можно дальше, молча зажимать до скрипа зубы.       Потому что иначе он попросту сорвётся.       А ещё он слышал её учащённое дыхание, видел, как тяжело вздымается её грудная клетка. Ему даже чудилось, будто он слышит, как громко и быстро бьётся её сердце. А может, это его сердце так отчаянно стучало, словно пытаясь проломить рёбра. Его чувства грозили выйти из-под контроля и потопить его.       В гостиной было жарко-жарко.       — Прости, — шепнул Римус. И твёрдо посмотрел ей прямо в глаза.       И это стало его ошибкой.       Римус, на некоторое время потеряв связь с реальностью, забыв, где он, утонул в её глазах. Как звёзды. Но звёзды такие холодные, далёкие, равнодушные, а её глаза — живые, нежные и такие тёплые. Он неосознанно придвинулся к ней. Ещё ближе. И Лиса подалась вперёд.       Когда их губы соприкоснулись, он уже ничего не соображал.       Ему хотелось только одного: прижимать Лису к этой чёртовой стене и целовать её. Сцеловывать солёные слёзы с её щёк, беспорядочно осыпать поцелуями открытые плечи, ключицы и шею…       Она обняла Римуса за шею, прильнув к нему ещё ближе, полностью ему отдавшись, полностью доверившись. Где-то далеко, на подкорке сознания, сохранившиеся остатки разума вопили, как это всё неправильно. Кричали, что он должен остановиться. Прекратить всё это, извиниться и уйти, пока ещё не слишком поздно.       А он потерялся в лихорадочных прикосновениях чужих губ, в горячности их тел, в этом безумии. Чьё оно? Его? Её? Их?       Почему она не уходит? Почему позволяет ему всё это? Почему она совсем не возражает, когда его руки оказываются на её талии, чуть приподнимая эту смешную маечку, когда он неловко гладит её по спине горячими ладонями, когда целует, чуть прикусывая, шею?       Вместо этого с её губ срывается едва слышный стон.       Она его совершенно не боялась. А надо бы, надо бы, надо бы.       Каждая секунда их поцелуя была для него наслаждением и ядом, который проникал в самое сердце и отравлял душу, которую разрывала в клочья эта борьба и всепоглощающая ненависть, отвращение к себе, злоба за проявленное малодушие. Он обязан закончить это. Развернуться и уйти, оставить её навсегда.       Но он не мог.       Он правда хотел, пока ещё осталась хотя капля здравого смысла, уйти, убежать. Он отстранился и отвернулся, чтобы вновь не поддаться соблазну, но Лиса непреклонно, настойчиво повернула его голову обратно.       Смотри на меня, — говорила она одним лишь взглядом. — Смотри. Пусти меня в свою душу. Не уходи, не закрывайся, слышишь?       — Почему ты всё ещё плачешь? — шептал он, касаясь её губ.       — Я слышу твою боль, — также тихо произнесла Лиса, обхватывая его лицо руками. — Слышу, и мне тоже больно.       Они оба запутались, заплутали в своей и чужой боли, чувствах, страсти. Всё, что хранил каждый в себе, сдерживал, беспощадным потоком вырвалось наружу, смешалось и теперь не принадлежало им по отдельности.       Римус целовал её и плакал. Они оба плакали. Каждый поцелуй обжигал губы и отзывался болью в груди. Болью от того, что он хотел этого больше всего на свете, но не смел её касаться. Он ведь дал слово самому себе и нарушил его. И от боли собственного предательства и её запаха он сходил с ума.       О как это больно.       Как больно тьме касаться света. Как больно свету тонуть во тьме.       Римус не знал, что ему теперь делать. Продолжать? Прекращать? Что из этого правильнее? Что лучше для неё?       О себе он в тот момент не думал.       Она трепетала под его пальцами, выгибалась навстречу, прижималась, словно стремясь стать с ним единым целым. Её припухшие губы, томные вздохи, мурашки на её коже туманили разум. Оставалось лишь желание, нарастающее с каждой секундой.       Лиса казалось такой маленькой и беззащитной в его руках. Римус спустился чуть ниже, к ключицам, оставляя алые следы на шее девушки. Лямка маечки дразняще соскользнула с плеча, подол вызывающе задрался. Он выводил замысловатые узоры на её нежной горячей коже, гладил по спине, забираясь под пижаму, а Лиса не останавливала — только шумно дышала и зарывалась пальцами в его волосы. И было жарко, близко, мало.       Над ухом раздалось вежливое деловитое покашливание, отрезвившее их и вернувшее в реальность — будто ведро холодной воды вылили. Римус и Лиса отпрянули друг от друга, как ошпаренные, заливаясь краской, такой что даже в полутьме гостиной было заметно. Девушка нервно поправила маечку. Римус сжался, как мышь под веником.       — Ну зачем же так пугаться? — Эмили пыталась придать лицу раскаянное выражение, но ехидный голос выдавал её с головой. Стоявший рядом с ней Сириус с удовольствием разглядывал испуганные, затравленные лица друзей.       — Я не… мы не… — зачем-то начал оправдываться Римус, но Эмили жестом прервала его:       — Нет-нет, вы не отвлекайтесь, продолжайте. Мы уже уходим, не будем вам мешать. Но рассвет скоро, вы бы поторопились, а то Лиса опять завтра будет засыпать на уроках.       — И советую переместиться на диван, там намного удобнее, чем на полу. — Ухмыляющийся вид Бродяги вызывал острое желание бросить в него чем-нибудь тяжёлым, но ничего подходящего под рукой не наблюдалось.       — Спасибо, — неискренне поблагодарила Лиса, стараясь не смотреть на сестру. И угораздило же их нарваться на возвращающихся со свидания Сириуса с Милли!       Посмеиваясь, парочка действительно удалилась. Римус и Лиса смущённо переглянулись. После такого продолжать уже ничего не хотелось.       — Ну, увидимся, — первой опомнилась девушка. Она быстро улыбнулась, резво поднялась на ноги и убежала в спальню, несильно хлопнув дверью.       Римус озадаченно посмотрел ей вслед.

***

      — Только попробуй что-нибудь сказать, — пригрозила Лиса сестре, оказавшись в комнате. Она устало прошествовала к кровати и бессильно рухнула лицом на подушку. Матрас скрипнул под её весом.       Милли скрыла смешок за кашлем, но больше не издала ни звука.