Bittertaste

      Первый проигрыш за долгие годы своей адвокатской практики.       Я сижу и смотрю в одну точку перед собой, не слыша окружающего гула. Меня словно парализует. Все функции моего тела разом выключились, оставляя на месте меня бесчувственное существо, которое едва ли помнит своё имя в тот момент.       Я проиграл.       Мое поражение — для меня катастрофа. Мир продолжает вращаться вокруг меня, а я застыл во времени, не в силах двинутся, ни вперед, ни назад. Я не вижу, как уводят моего клиента, не вижу цинично-равнодушного лица судьи, едва ли обратившего на меня внимание. Я только что предал человека, который видел во мне спасение. Я оказался палачом и своими же руками упек подсудимого за решетку. Это было сделано с такой легкостью, лишь по взмаху руки, что я испугался. Посмотреть в глаза своему клиенту я тоже не могу.       «А что, если бы это был Чжухон» — мелькает в моей голове, но эта мысль сразу же теряется среди жестоких реальных фактов.       Мои проигрыши тянутся длинной цепочкой, как будто кто-то нанизывает новые и новые звенья, и эта цепь постоянно увеличивается в размерах и оплетает меня с ног до головы. Я оказываюсь в ловушке после каких-то элементарных заявлений и не узнаю сам себя. Моя голова отказывается работать, а мысли, вместо четкой системы, выстроенной годами, вьются будто пчелиный рой.       Каждое поражение как выстрел, а каждый вердикт с задержкой дыхания. Паника топит всё мое нутро и мешает мне работать. Мне кажется, что окружающий мир словно насмехается надо мной и глумится над всеми моими ошибками. Я чувствую себя болезненно одиноким в этом состоянии и не отдаю себе отчета в том, что мне требуется поддержка. Однако никто не может мне ее дать, я совсем один. По-настоящему один. Сколько бы раз меня ни ломали события моей жизни, сколько бы раз я ни глотал предательства, этот удар один из самых сильных.       Всё снова летит к чертям, когда я узнаю о том, что Чжухона проходит подозреваемым в очередном деле о наркотиках. Я узнаю об этом на работе, когда собираюсь идти на обед. Такеши недавно вернулся от господина Кима и непринужденно бросил какую-то фразу, упомянув имя Ли Чжухона и, обозвав его «мажорным нариком».       О моих отношениях с «нариком» Такеши, конечно же, не знает. Любой мой шаг вне работы и нахождение Чжухона возле меня навеет подозрение, и испортит репутацию не только мне, но и всей нашей организации. Если я лишусь работы сейчас, то, наверное, утоплюсь в реке Хан, проигнорировав всех на свете, и даже Ли Чжухона. — Ты представляешь, он все никак не успокоится! — Такеши перебирает бумаги, не глядя на меня. Он говорит совершенно беззлобно, отчужденно, как специалист об очередной проблеме, которая в скором времени будет решена. — Я надеюсь, что его все-таки поймают.       На этих словах меня передергивает, и я почти что роняю из рук стакан с недавно набранной в кулере водой. — Не понимаю, Гюн-а, как ты вообще умудрялся вытаскивать этого мажора, — как хорошо, что Ямамото не видит моего лица сейчас. — Не знаю, какую сумму денег нужно было отвалить его папаше, чтобы прикрыть задницу своего избалованного сыночка.       Я чувствую, что закипаю и ничего не могу с этим сделать. Я разрываюсь между желанием что-нибудь сломать и начать оправдываться, словно школьница. Сдерживаться всё сложнее и сложнее, и я не понимаю, сколько еще смогу выдерживать эту бесконечную пытку.       Скрываться становится невозможно: Чжухон нуждается во мне, а я нуждаюсь в нем, и любая встреча, как глоток свежего воздуха для нас обоих. Он действительно как наркотик для меня: находиться возле него опасно. Опасно до дрожи. До искусанных в кровь губ. До сбитого дыхания над ухом. До несдержанных поцелуев поздними ночами в моей квартире. И в то же время, когда я не вижу его, я чувствую, что меня ломает от нехватки новой дозы Ли Чжухона.       Я так громко ставлю стакан на стол, что несколько крупных капель воды выливаются на поверхность. В моем пиджаке уже несколько недель стабильно лежит начатая пачка сигарет, «на крайний случай», как объясняюсь я, отвечая на назойливые вопросы. Я вцепляюсь в спасительную сигарету и в считанные секунды зажигаю ее, делая затяжку. Мой идиотский способ бороться с нервным перенапряжением, когда контролировать себя становится невозможно. В последнее время это случается слишком часто. Ямамото смотрит на меня с непониманием. — Что с тобой? — тупо спрашивает он, а мне хочется его ударить. А лучше вообще прибить на месте. — Много работы, — к своему удивлению, я отвечаю ему спокойнее, чем ожидал. — Будь осторожен со здоровьем, Гюн-а, — в мыслях я скорчил неприятную гримасу на эту заботу. И хотя Ямамото никогда не лицемерил по отношению ко мне, его забота сейчас — это последнее, что мне нужно. — Тебе нужно взять отдых. Мы идём на обед, кстати?       Как же мне хочется убивать. Я сверлю непонимающего Такеши тяжелым взглядом вконец изнуренного человека. Если бы он только знал, насколько страшно для меня слово «отдых», он бы забыл его на всех языках мира. Если бы он только знал, что было со мной в тот самый день, когда я пришел домой после того, как господин Ким отстранил меня от дела Ли Чжухона из-за моих хронических неудач на работе. Только стены моей квартиры могли слышать мою боль. Она разрывала меня изнутри, и я пролежал несколько часов, не в силах пошевелиться. Случилось самое страшное, чего я опасался. И оно настигло меня по самому жестокому закону подлости.

***

      Чжухон попадает в список подозреваемых в новом скандальном деле о наркотиках. Его пока не нашли, так как полиция предпочитает сначала «разобраться» — неужели они решили начать разбираться именно сейчас? — а затем перейти к самому процессу.       Из-за постоянных провалов на работе я больше не могу заниматься делами Чжухона после отстранения, а он сам тем временем продолжает прятаться. Я не слышу о нем уже несколько дней, и каждый лишний час ожидания сводит меня с ума. В какой-то степени, дать мне «передышку» в работе — хорошая идея, но, конечно же, я не осознаю этого в данный момент. Мои мысли заняты Ли Чжухоном. Я никогда так сильно не боялся.       Наверное, если бы сейчас меня приговорили к смертной казни, я бы принял её более мужественно. Я не хочу слышать новости о задержании Чжухона. Я просто хочу видеть его.       Эти мысли уничтожают меня и превращают мою душу в пепел. Я разрываюсь между своим желанием быть рядом с ним в этот момент и скользкими червями сомнений, которые терзают меня изнутри.       Он действительно может быть виновен.       Из-за него страдают люди, он подвергает опасности не только себя, но и остальных, и всё это время я жажду защитить его. Его дела стали моей одержимостью, моим топливом для проживания каждого последующего дня, а сейчас это забрали. Я физически ощущаю это состояние — «пустота на душе» — когда из меня выкачали весь кислород, забрали все жизненно важные органы и оставили лишь оболочку, которая затравленно мечется по квартире.       А еще я понимаю, что, если он окажется по-настоящему виновен, мне будет чертовски сложно его простить. И я не до конца разобрался, что для меня больнее — его ложь по отношению ко мне или моя предательская измена принципам. Наверное, я действительно слишком молод.       Я слышу звонок в дверь и подрываюсь с места. Несусь как ошпаренный, заведомо зная исход с заранее подготовленной речью. Сказать, что я зол — это значит ничего не сказать. Моя жажда правды душит меня изнутри, и все, что я хочу… это увидеть Чжухона, стоящего на пороге моей квартиры. — Гюн-а, — он делает шаг вперед, перешагивая через порог. — Прости меня, я не… — Как же мне надоели твои тупые игры, — из-за нахлынувших эмоций я завожусь слишком быстро. — Только не пытайся оправдываться на этот раз. — Ты не так все понял, — сама дерзость Ли Чжухон оправдывается перед адвокатом «в отставке». — Полиция пытается связать невозможное, прошлые дела не связаны с этим, ты ведь знаешь, ты же сам защищал меня! — Возможно, я что-то упустил, — с огромным усилием выравниваю дыхание и делаю голос как можно тверже. — Послушай, Гюн-а, — от интонации его голоса меня начинает трясти. — Я этого не делал. Ты можешь проверить это сам, ты можешь найти любую информацию о моем деле, даже прямо сейчас. — Меня отстранили, — обрубаю я.       И несмотря на то, что ни один мускул не дрогнул на лице Чжухона, на дне его зрачков я вижу плещущуюся бездну мелькнувшего страха вперемешку с гневом. — Даже не думай солгать мне снова, — усиленно пытаюсь сделать голос стальным, разрезая словами воздух. А в душе такой мрак, что я готов выть волком, и потому сдерживать дрожь дается мне с титаническим трудом. — Вот как ты заговорил, — на лице Чжухона больше ни тени улыбки. — Значит, ты мне не веришь.       Молчание.       А потом он резко хватает мою руку и кладет себе на талию, где я нащупываю холодный металл. Мои глаза моментально распахиваются, выдаю свой страх с головой, вот только не знаю, чего я боюсь больше. Чжухон дает мне в руки пистолет, заставляя сжать его пальцами, и вытягивает мою руку перед собой так, что ствол упирается прямо в его грудную клетку. Затем он делает несколько шагов назад, вставая прямо посреди гостиной, снимает с себя кожанку, оставаясь в одной майке, и разводит руки в сторону. — Тогда стреляй, — твердо заявляет он. — Закончи это прямо здесь, если ты мне не веришь.       Я стою как вкопанный, сжимаю в руках пистолет. Мои руки дрожат так сильно, а пистолет кажется в разы тяжелее, чем есть на самом деле. — Чего ты ждешь? — продолжает Чжухон раздраженно. — Стреляй.       Он тверд в своих словах, в своем решении, он сам подставляется под прицел, готовый погибнуть от моей руки прямо сейчас и принять любой исход событий. Я же чувствую себя маленьким ребенком, которого напугали до смерти. Мне не хочется играть холодного и сильного в этот момент, не хочется сдерживать эмоции, я понимаю, что, даже постаравшись изо всех сил, не смогу этого выдержать. Меня ломает вдоль и поперек, и я ничего не могу с этим сделать. Глаза застилает пелена, и очертания фигуры Чжухона перед глазами расплываются. Рука дрожит еще сильнее, и я закрываю глаза, пытаясь скрыться от этого хотя бы на мгновение. Пистолет падает прямо к моим ногам.       В следующий миг я чувствую, как меня обнимают теплые руки, а сам я содрогаюсь в беззвучных рыданиях на груди Чжухона. Я не могу прекратить эту пытку, не могу заставить его уйти и не могу отстраниться сам, сколько бы я ни пытался.       Он целует мое заплаканное лицо, и поцелуй выходит горячим и горьким из-за слез. Мои пальцы впиваются в его предплечья, перемещаются на его шею, а затем зарываются в мягкие волосы, слегка оттягивая их. Я словно пытаюсь запомнить всего его на ощупь, отдаюсь в его руки, игнорируя остатки разума. Я забыл тот момент, когда он подчинил меня себе, когда, сам того не осознавая, заставил меня перед ним открыться, показать недопустимую уязвимость и позволить управлять собой. — Ненавижу тебя, Ли Чжухон — тихо, но жарко шепчу в раскрытые губы Чжухона, разорвав поцелуй, и чувствую, как он сажает меня на стол, устраиваясь между моих разведенных бедер. — Неправда, ты любишь меня, — шепчет Чжухон в ответ и прикусывает чувствительную кожу на шее, выбивая из моей груди мучительно сладкий стон.       Он избавляет меня от одежды, оставляя следы медовых поцелуев-укусов на моей коже. Ему нравится знать, что я принадлежу только ему, весь без остатка; и он нагло этим пользуется. Не могу сдерживать себя рядом с ним и отзываюсь на каждое его прикосновение. — Обожаю твой голос, малыш, — его дыхание сбито, но он так медленно двигается во мне, что я начинаю терять терпение и ерзать под ним. Чжухон сжимает мои бедра сильнее, чтобы не сорваться, хотя я вижу, что он уже на грани. Еще один глубокий толчок, от которого я выгибаюсь дугой, проводя ногтями по его рукам и оставляя царапины. Мои стоны становятся громче, а губы беспрестанно произносят его имя. И он срывается.

***

      Нехотя выбираюсь из объятий Чжухона и поднимаюсь с кровати, направляясь в сторону недавно брошенной на пол кожанки. Поднимаю её с пола, нашариваю в кармане открытую пачку сигарет Чжухона и с самым бесстрастным видом зажимаю одну сигарету между губ. — Ммм, какой вид, — нахально комментирует Чжухон, откидываясь на подушки.       Бросаю на него спокойный взгляд и возвращаюсь к нему с зажатой сигаретой в зубах. Он берет с тумбочки зажигалку и поджигает кончик, чтобы я смог сделать первую затяжку. Из-за последних событий я снова стал курить, пытаясь как-то справляться со своими нервами. — Ты ведь знаешь, что я не смогу заниматься твоим делом в этот раз, — приглушенно говорю я, выпуская сигаретный дым. Чжухон в ответ лишь пожимает плечами. — Заплачу побольше денег и найду кого-нибудь, либо попрошу отца, — при упоминании родителя, Чжухон морщится. Прибегать к отцовской помощи — для него самая крайняя мера, которой он едва ли когда-то воспользовался. — Не всё так просто, — стараюсь держаться профессионально, даже сейчас, хотя я более чем уверен, что Чжухон понимает мое состояние, просто ничего не говорит. — Ты в списке подозреваемых, их улики… — Да нет никаких улик! — вскипает Ли. — Скажи мне, почему ты доверяешь каким-то идиотам в форме и игнорируешь мои слова?       Я лишь приподнимаю бровь, ведь я тоже имею некоторое отношение к «идиотам в форме». — Извини, — бубнит он, опомнившись. — Очень глупо подозревать меня, не имея прямых доказательств. Им просто нужно найти крайнего, а я лишь попался под горячую руку. — Это всё равно ничего не меняет, — сверлю взглядом пол, продолжая курить. — Знаешь… А меня ведь спрашивали о тебе, — позволяю себе криво усмехнуться.       Чжухон в непонимании таращится на меня. — Они спрашивали, имел ли я с тобой какой-нибудь контакт в течение последней недели. — И что же ты им сказал? — Чжухон довольно улыбается, предчувствуя мой ответ. — Мне пришлось соврать, — его улыбка становится еще шире, как будто он только и ждал, когда я, вопреки своим принципам, должен буду прибегнуть ко лжи, настолько неприемлемой для меня. — Я сказал, что мы не общаемся, и что из-за профессиональной этики не могу контактировать с тобой, так как твоим делом занимается другой адвокат. — Значит, ты соврал следствию, — Чжухон касается ладонью моего лица, а я в ответ прижимаюсь к ней щекой. Он двигается ближе ко мне, рассматривая мои губы. — Это нехорошо, малыш. Ты ведь знаешь о возможных последствиях? — мурлычет он. — Может быть, я сам этого хочу, — приглушенно отвечаю я, а он в ответ целует мои губы.       Его рука ложится на мою шею, не позволяя отстраниться, а второй он обнимает меня за талию, притягивая ближе к себе. Затушенный окурок летит на пол. — Вкусный даже с запахом сигарет… — шепчет он.