Глава 3
6 января 2021 г., 21:00
Здесь ощущалось тепло, во всём доме. Это чувство Луис испытывал лишь несколько раз. Чувство, что исчезло по мере того, как Огума отдалялся от Луиса. Взрослый олень был занят, как и он сам. Оленёнку требовалось так многому научиться, так много знать. Другие дети научились говорить, научились читать. Луис не имел ни одного из этих преимуществ.
Дом был ни большим, ни красивым, не имел лужайки и большого зала для приёма гостей. Он был маленьким и приветливым, и важнее всего — он ощущался как дом. Вот что Луис понял, покинув собственный дом. Заметил ли бы он это, если бы не отправился сюда в эти выходные? Знал ли его отец об этом? Скрывалась ли какая-то причина за тем, что отец отправил его навестить друга? Двое охранников оставили его у порога дома старого варана, передав вещи и замечание, что будут неподалёку, если понадобятся. Он не нуждался в них. Если бы нуждался, то они были бы слишком далеко, чтобы защитить от хищника. Не говоря уже о том, что этот хищник будет спать в нескольких футах от него.
Не то чтобы Легоси выглядел хищником, пусть он и был плотоядным. Если он как-то и выглядел, Луис не был уверен, как это описать. Друг, конечно, но что-то большее, чем просто друг. Друзья не выносили бы тех колкостей и насмешек, которыми он осыпал Легоси, однако волк, казалось, просто заботился о нём. Это звучало по-детски, может, потому что он презрел бы эту мысль, если бы она не подскочила к нему, виляя — Легоси был его лучшим другом. Возможно, единственным. Зависело от того, что делало зверей друзьями.
В Луиса ткнулись мокрым носом.
— Ты пахнешь грустно.
Конечно, волк чуял такое.
— Я не пахну.
Зачем ему понадобилось говорить такую ложь? Легоси знал — его чутьё было достаточно острым.
— Ладно, — волку не требовалось его поправлять — Легоси знал правду несмотря на желание Луиса смягчиться и признать её, — Эм, хочешь сходить в парк?
— Да, хорошо.
Меньше потому что он сам этого хотел и больше потому что этого, казалось, хотел щенок. Так поступали друзья, не так ли? Они заботились друг о друге.
Они пытались защищать друг друга.
Легоси стал его первым другом с тех пор, как Луис покинул то место.
Плотоядный стал его первым другом после освобождения из того ада. Дети, с которыми его познакомили партнёры отца, как и Азуки — никто из них по-настоящему не был ему другом. Никого из них не волновал Луис, их волновал сын Огумы, потому что это являлось для них важнее всего. Они кое-чего хотели. Его отца. Луис являлся лишь средством для достижения цели. Едой, которую следовало медленно пережевать и переварить.
Прикосновение руки снова вернула Луиса к реальности, и Легоси крикнул:
— Дедушка! Мы собираемся встретиться с Джеком!
Что за «Джек»?
***
Маленький, с жёлтым мехом, с лучезарным нравом и хвостом, который вилял с такой силой, что мотал псового из стороны в сторону, Джек оказался золотистым ретривером — в общем, собакой. Собаки были странными. Они выглядели как хищники, имели клыки как у них, но во многом больше напоминали травоядных. Добродушные, приветливые, неспособные грустить. Они всегда извинялись и проявляли дружелюбие, бурля неуёмной радостью. Луису не понравился Джек. Луис не винил мальчика. По сути, с ним всё было в порядке. Он был громким, но и много других детей бывали громкими. Он вёл себя возбужденно, но Легоси и Луис могли бы тоже. Нет, ему не нравилось не поведение пса, а факт, что это был пёс. Собаки, с большими глазами и висячими ушами, были ненормальны, странностью, которая существовала, но не должна была существовать. Они ни во что не вмешивались, они не кусались — они действовали, когда получали команды и приказы. Да, фактически, они являлись куда более травоядными, чем хищники. Травоядные с клыками. Собаки были неправильны, сломанные ещё до появления на свет. Они не имели выбора, кем быть. Они просто были теми, кем были. Неизменно, от рождения до смерти. Уха Луиса коснулся язык. Подскочив на целых два фута от земли, оленёнок взвыл: «Не делай так!», получив в ответ усмешку ретривера. — Ладно. Ты просто выглядел грустным! Джек, ясноглазый и довольный, выглядел зубастым ягнёнком, не знавшим, зачем ему зубы. Луис сердито фыркнул: — Вечно псовых тянет лизаться! — Ты просто уставился куда-то в пустоту, — пробормотал Легоси, слабо улыбнувшись — не он ли подговорил Джека на это? — Ну простите, что я воспользовался мозгом! — Луис снял со спину сумку — игрушка предназначалась Легоси, но псовые вроде не возражали против того, чтобы делиться вещами. Легоси просто кивнул: — Угу, — казалось, волка никогда не задевали эти колкости, будто в его родословной была утка, из-за которого с него всё скатывалось как вода, — Зачем ты вообще это сюда притащил? Он не догадался? Это радовало, позволяя устроить сюрприз. — Это! — раскрыв сумку, Луис показал игрушку. Длинная пластиковая рука оканчивалась тёмно-синей лопаткой, что выделялась на фоне неба. Стоявший рядом с Легоси Джек завилял хвостом, разинув рот и подпрыгивая на носках. — Ого. А что это? — Джек завилял рядом с Легоси, разинув рот и подпрыгивая на носках взад-вперёд. — Это… это рука! Для метания мячей! — выпалил Луис. Она буквально рекламировалась для собак, и как только Джек не видел ни одной раньше! Он не имел телевизора? Рекламу крутили по десять раз в день! — О! — подпрыгнул щенок, и Луис, положив руку, снова полез в сумку. К игрушке прилагались три жёлто-зелёных теннисных мяча, хоть Луис не сомневался, что она подойдёт для красного мяча Легоси. Мячи лежали на дне сумки. Он не мог использовать мяч Легоси с другим псовым. Это просто выглядело неправильным. Вместо этого Луис достал из сумки один из теннисных мячей, а ярко-красный положил в неё. Легоси не возразил бы, а Луис — да. — Итак, — объявил оленёнок, снова беря руку, — Приготовьтесь, — мяч идеально лёг в совок, — Его, — взявшись обеими, Луис закинул руку за спину словно удочку, — Поймать! Луис размахнулся и швырнул изо всех сил. Мощь броска отозвалась болью в руках. Джек пулей метнулся по парку, тявкая и крича. Легоси, однако, не сдвинулся с места, и Луис удивился. — Ты не собираешься ловить его? Легоси указал пальцем на руку и улыбнулся: — Ты не нажал на кнопку, чтобы отпустить мяч. Луис моргнул. Посмотрев вниз, он убедился в правоте волка. Значит, Джек погнался за ничем. И продолжал гнаться за ничем. — Хм. — Да, и не навреди себе. Ты выглядишь болезненно. Если ты собираешься продолжить играть, то не должен навредить себе, — Легоси слабо покачал хвостом — конечно, он и это заметил. — Верно. Что ж, вторая попытка. На этот раз Луис закинул руку назад как бейсбольную биту — так ощущалось лучше, естественнее. Он снова размахнулся, теперь точно нажав кнопку — устройство согнулось в пике замаха. Легоси побежал, но не вперёд, а назад. Он топтал землю и в стороны от его бега летели пучки травы. На открытой местности Легоси был быстр. Он напоминал скачками тугую пружину и ни одно его движение не пропадало зря. Каждый шаг, длинный и резкий, приближал его к цели. Почти через дюжину шагов, после одного прыжка, волк схватил жертву. Луис ощутил прилив страха и странной уверенности. — Ты не бросил его! — вдали Джек выяснил правду и побежал назад к Луису и сумке. — Прости. Там была кнопка, — поднимая руку, Луис помахал ею в сторону ретривера, — И ещё я решил бросить его назад. — Значит, ты нажал её слишком поздно. Ты должен нажать её вовремя, чтобы весь импульс направился в одну сторону, а не рассеялся вокруг. Иначе ты можешь разбить окно! — ретривер завилял хвостом, ничуть не смущённый, что Луис сбил его с толку ложным броском. — Я понял, — повернув устройство в руке, Луис запустил его в сумку и взял другой теннисный мяч, — Я никогда раньше не пользовался такими штуками. — Это так круто, да? — радость била из щенка ключом, и Луис пожал плечами. — Думаю, да. Прыгая и скалясь, Легоси вернулся и выплюнул мяч, подойдя к ним. — Это было коварно, — волк завилял, и Луис моргнул. Подумал ли Легоси, что он сделал это нарочно? Ну, конечно, он сделал. В этом и смысл, не так ли! — Я должен был хотя бы попытаться и сделать это сложным, разве нет? — Луис пожал плечами, усмехнувшись. Легоси кивнул: — Не жалуюсь. Второй раунд? — Второй раунд. Когда взрослые говорили о более спокойном мире, может, это и являлось той тайной? Ни законов, ни комитетов — только мяч и метательная рука. Пара глупых псовых и дурашливый оленёнок. Может, все нуждались только в том, чтобы перестать делать вид, что вещи, считавшиеся важными, таковы на самом деле, и просто быть вместе, друг с другом. Простые вещи, вещи, которые считались бессмысленными, как ни странно, оказывались самыми важными. Тяжело дыша, Джек и Легоси совсем вымотались. Пока они бегали, пришли другие дети и теперь тоже захотели поиграть. Луис неохотно согласился. Лишь из вежливости и потому что за некоторыми смотрели родители. В то же время Луис краем глаза заметил, что его охранники тихо уселись на парковой скамейке, на всякий пожарный. По мере того, как тянулся день, жара нарастала, и он всё бросал мяч стайке псовых, что вырвались на свободу, чтобы прийти и поиграть. Руки Луиса устали бы прежде, чем настала бы очередь других детей. Они, со своей стороны, понимали это и продолжали играть, особенно когда Луис отдал им один из трёх теннисных мячей, что прилагались к руке. Неужели с псовыми было легче ладить? Или сидящий рядом Легоси заставлял их как-то слушаться? Они смотрели на волка и боялись — они не стали бы с ним играть, они просто подходили поближе. Он был крупнее их, крупнее Луиса — даже на год старше! Он был угрозой, чем-то, чего они, казалось, инстинктивно опасались. Словно встреча со старшим родственником наполняла их жутким чувством того, насколько маленькими они были. В этом ощущалось странное удобство. Они держались на расстоянии, и Луис мог играть с ними — они не пытались стащить игрушку, они не сражались с ним за неё. Но когда он мог играть, Легоси не мог. И когда Легоси не мог, Джек не хотел. Похоже, ретривер так же осознавал реакции окружающих на волка, как и Луис, но Джек не мог разделить их страх. Он был храбрым. Или глупым. Оленёнок предположил, что то же самое могло быть сказано о нём самом. Всё это выглядело так глупо. Так по-детски. Так бессмысленно. Это не то, чем он должен был заниматься. Он должен был учиться, или читать, или… или общаться! Так почему все эти вещи казались такими глупыми сейчас? Почему он не ощущал вину? Разве он не должен был уделять внимание этим вещам? Разве он не имел тестов, экзаменов и проектов? Разве не имел будущего, к которому следовало готовиться? Или это как-то было настолько же важно? Огума устроил эту поездку, он сделал это по какой-то причине, с каким-то планом на уме. Не так ли? Всё, что делал его отец, казалось продуманным, спланированным, с целью или результатом. Тогда какой смысл он вложил в это? Была ли этим его близость с Легоси? Так… так не могло быть, правда? Легоси был его другом, но разве его не окружали другие звери, требовавшие встреч и общения? С другой стороны, его отец упомянул о связях на похоронах, месяц назад. Знал ли Легоси кого-то, или, может, его дедушка знал? Гоша вполне мог бы — он точно не был молод, кто знал, с кем познакомился варан за свои годы? Был ли Легоси средством для достижения цели? Он сжал ладони в кулаки вокруг руки. Почему эта мысль так разозлила Луиса? Легоси не был кем-то для использования. Вот в чём было дело. Он был… он был его другом. То, что Огума мог видеть его средством, холодный расчёт, приводили в бешенство. Одно дело, когда он такой, и другое, когда кто-то другой видел его друга таким. — Блин, как же жарко, — проскулил Джек, тогда как Легоси просто плюхнулся набок в траву, — Кто включил обогрев? — Похоже, ты весь последний час носился кругом как придурок, — полуулыбаясь, Луис положил игрушку рядом с ними. Он никогда не мог лечь на спину, как Джек, или набок, как Легоси, с открытым незащищённым животом, словно приглашая причинить ему боль. Тем не менее, Джек завилял, когда Легоси просто закрыл глаза, позволяя миру исчезнуть. — Спасибо вам обоим, — сказал Луис. Волк открыл глаза ещё раз. — За что? — Легоси задал вопрос первее Джека только потому что тот тяжело дышал. — За то, что заставил меня осознать, каким дураком я бы был, сидя за учёбой в настолько прекрасный день. Как давно он в последний раз сидел на улице, просто наслаждаясь днём? Как давно он в последний раз глядел на солнце будто на какое-то чудо? Слишком давно, это Луис знал наверняка. — Не за что, полагаю, — ответил Легоси уклончиво — он бы никогда не понял, что это значило, если бы Луис не рассказал ему. Луис не был уверен, смог ли бы, не говоря уже о том, захотел бы. Если Легоси ничего не знал о тех местах, о худших частях мира, не лучше бы ему остаться в неведении, хотя бы ещё ненадолго. Мог ли Луис позволить ему это? — Спасибо, что поиграл с нами, — добавил Легоси. — Ты думал, я не стал бы? — Луис приподнял бровь почти оскорблённо. Легоси пожал плечами: — Я не знал, что бы ты подумал о Джеке. В этом была доля правды, подумал Луис. — Он собака, он такой же плотоядный, как ты — динозавр, — фыркнув, Луис пожал плечами в ответ. Хвост Джека впервые замер, и Луис почувствовал что-то. Не отчаяние, не грусть — что-то легче; понимание и… разочарование; Джек думал, что Луис смотрел на него сверху вниз. Джек не ошибся, но Луис имел в виду не совсем то. — Прости, — ретривер всё равно извинился, словно это была его вина. — Я… я не это имел в виду. Я просто имел в виду, что ты не страшный, — полуправда — он имел в виду именно то, но это не мешало и второй фразе быть правдой, — Я не люблю плотоядных. Джек тряхнул головой, и Луис ощутил, как Легоси изучал его взглядом. — Из-за зубов? Я обещаю, что не кусаюсь! Даже Легоси тоже! Легоси встал, и сердце Луиса пропустило удар. — Он потерял маму, когда был маленьким, Джек, — технически, это было правдой, пусть дело и обстояло куда сложнее, чем так. Пёс опустил уши, снова завиляв хвостом, но теперь медленно и низко. — Я не знал. Прости. — Перестань извиняться, — возразил Луис — не отсюда ли Легоси нахватался своих проклятых извинений? — Прости. Упс, — наморщил нос, прикрывав рот ладонями. — Я не могу винить вас за то, что сделали взрослые, — они были лишь другими детьми, они не знали; Легоси и Джек не станут такими же. Он надеялся. Нет, он знал. Легоси, каким бы тихим ни был, не был дураком — он знал правду, и он пытался; пытался быть другим. Джек просто родился другим, хоть в этом и не было его вины — он не выбирал. В этом было что-то грустное. Джек был Джеком просто потому что таким его создали. Луису и Легоси обоим требовалось бороться, чтобы стать чем-то вроде Джека — чтобы думать друг о друге. — Могу я задать неприличный вопрос? — Луис знал, что ответом станет «да», так как другого ретривер дать не мог. — Конечно! — бодрый и весёлый, пёс просиял, и сердце Луиса упало. Как он мог спросить об этом? Честно ли вообще такое спрашивать? Казалось, это была одна из тех вещей, что обсуждалась у собак за спиной. Но тут, с Джеком, это выглядело правильным, разве нет? — Ты знаешь, каково быть грустным? — как бы неделикатно он ни звучал, вопрос был задан. Уши ретривера поднялись, потом опустились, а затем его морда скривилась — он никогда не задумывался об этом огромном вопросе. — Я так не думаю. — Прости, — только и мог сказать Луис; хотя казалось, Джек не осознавал значения вопроса, или осознавал и это просто его не смущало. — Не беспокойся! Спасибо, что поиграл с нами, Луис! — Хвост Джека вернулся в почти постоянно счастливое состояние, бесконечно дергаясь туда-сюда. — Не за что, Джек. Вечер долго тянулся, пока, наконец, солнце не скрылось за краем мира, и луна снова не поднялась сменить своего спутника. Широкая и полная, она висела в небе, разгоняя тьму. Лишь несколькими ночами травоядным чувствовали себя уютно на улице, но полная луна давала немного того, чего так жаждали сердца зверей — безопасность. Некоторые называли её луной дураков — за защиту, бывшую больше воображаемой, чем реальной. Плотоядные всех видов всё ещё лучше видели в тусклых сумерках. Тени были глубже и длиннее, они извивались и ложились свободнее. Ни одно травоядное не ощущало себя в безопасности в безлунную ночь — не за пределами дома, но зов луны дураков слишком многих обрёк на гибель. В эту ночь озорства все дети задерживались на улице дольше, чем следовало. Некоторые могли пропасть, а другие — испугаться опасности — настоящей или воображаемой, отчего бы они снова побежали домой и никогда бы не говорили о том, что они видели среди тех теней. Летние месяцы точно были самыми страшными злодеями. Их длинные дни и яркие ночи неизбежно влекли какого-нибудь храброго и неразумного ребёнка на гибель. Возможно, по этой причине пик хищничества приходился на лето. Травоядным в целом хватало рассудительности оставаться дома, когда ночь царила за их окнами. Волки были ночными зверьми, хоть такое разделение казалось Легоси бессмысленным. Он покинул свою постель и лёг на полу, вместо этого предоставив её Луису. Тот посчитал это за вежливость. Не то чтобы это помогало заснуть. По правде говоря, пол мог быть лучшим вариантом — ему не впервые приходилось спать на полу. Эта постель была странной, и хоть и не неудобной, она имела то, что немало пугало оленёнка. Она пахла волком. Без обоняния как у Легоси, Луис едва ли заметил это. Затем, когда его разум отключился и длинные лучи лунного света окутали мир, он проснулся. Что-то первобытное и ужасное завладело его разумом, и не давало покоя. Запах хищника. Запах плотоядного. Опасность. — Ты в порядке? — Легоси поднял голову с пола. — Тебе тоже не спится? — переспросил Луис. — Ты пахнешь испуганно, — предположил волк — Луис закрыл глаза. — Не привык к такому сильному запаху волка, — почему было так чертовски трудно это признать? Глядя в глаза Легоси, стало бы труднее признаться, что мальчик пугал его? — Я могу спать внизу, — кивнув, предложил Легоси другой вариант. Это бы не помогло — вся комната пахла полком, может, и весь дом. — Нет. Я просто… что ты делаешь, когда не можешь заснуть? — Когда не могу заснуть? — волк повторил вопрос и он прозвучал почти чуждо ему, будто волки никогда не испытывали проблем со сном (что бы Луис отдал за лишь один такой дар!), — Я играю с Битли. — Что? — Луис широко раскрыл глаза. — Мой жук, Битли, он жук-носорог, — Легоси шлёпнул хвостом по футону, на котором лежал. Это вряд ли могло бы помочь. Луис нахмурился: жуки не годились как питомцы для игр. С другой стороны, Легоси играл с Луисом, а олени были не из тех, с кем играют волки. В любом случае, это не кончилось смертью. — Тебе нравятся жуки? — и всё-таки это было чем-то, о чём получалось поговорить, что могло отвлечь его разум от волчьего запаха. — Я люблю много видов насекомых, — волк лёг на спину, тем самым выставляя незащищённый живот. Как кто-либо мог так спать, Луис никогда не знал. — Это то, чем ты хочешь заниматься после школы? Всегда смотрящий вперёд, в будущее, мог ли он разговаривать о чём-то, что происходило здесь и сейчас? Или настоящее всегда собиралось избегать его? — После школы? — конечно, Легоси пока не думал об этом, — Думаю, да. Но, возможно, я найду ещё что-то весёлое. Думаю, не узнаю, пока не это не произойдёт. А что насчёт тебя? Луис усмехнулся, уронив голову на подушку. — Я точно знаю, чем буду заниматься. Управлять Рогатым конгломератом, пока однажды не упаду замертво, — как бы фаталистично это ни звучало, для этого он и остался в живых — для этого Огума спас его. Легоси кивнул. — Что они делают? — Всё. Текстиль, производство, телекоммуникации, развлечения — мы, наверное, владеем пятью процентами всех корпораций или вроде того, — на самом деле, примерно семью процентами, как Огума ответил недавно, но иногда стоило быть более изящной и подходящей корпорацией, чем сохранять активы, которые оставались неэффективными после многочисленных реструктуризаций. В ответ Луис получил не трепет или замешательство, а другой вопрос, тот, что ненавидел. — Ты не хочешь этим заниматься? Работой, имею в виду, тем, что делает твой отец. Не имело смысла, хотел ли он. — Это то, что от меня ожидают. — Это не одно и то же, что хотеть заниматься этим, — ответ волка задел Луиса глубже, чем тот мог представить. Это сломало Луиса, как ветку в бурю. — У меня нет выбора — это то, для чего я остался жив! Повисла тишина, ждавшая, чтобы её прервали ответом на ещё незаданный вопрос — Я должен. Огума усыновил меня заниматься именно этим. Я его наследник. Такова была причина, это было всё, чего он стоил, поэтому ему требовалось работать так много. Чтобы доказать, что он мог быть достойным. — Ты не думаешь, что он любит тебя, — резкий и острый, вопрос пронзил плоть и кость, попав в душу, где бушевал в сердце оленя. — Я… я не знаю. Твой дедушка любит тебя. Ты можешь это видеть. Я могу это видеть. Слепая белка может это видеть. Огума заботится о том, что я жив. Что я в порядке. Что я не злюсь и не саморазрушителен. Но любит ли он меня? На что, чёрт возьми, похожа любовь? — он схватил простыни, комкая и растягивая их. Легоси встал с пола и прыгнул на кровать. Что он делал? Собирался ли ранить его? Нет, это же Легоси. Он мог быть волком, но он был не просто лишь волком. — Я думаю, она похожа на это, — волк обхватил Луиса рукой, притянув к себе. Он обнял его и другой рукой, оберегающе прижав — не как убийство, но как… боже, точно так же, как Луис обнимал других детей, те другие потерянные души. Тепло, безопасность, пусть даже на миг — прикосновение чего-то совершенного. Любви. Такой была любовь. Почему Легоси знал, как она ощущалась? Волк стал напевать, тихо и нежно; затихающий звук вызывал дрожь, не от страха или холода, но от желания успокоиться и отдохнуть. Расслабиться и забыть о дне. Неуверенно, Луис закрыл глаза. Нет, если это была любовь, то тогда отец никогда не показывал её. Может, он не знал, как? Может, с ним самим было что-то не то. Луис осторожно откинул голову назад, под подбородок волка, уткнувшись в него с лаской, которую он, возможно, не дал тем детям, так давно забытым. Какой-то частью себя Луис догадывался о происхождении песни, словно певшая ещё оставалась здесь. Прошёл всего лишь месяц, возможно, каким-то образом она и правда задержалась. В её сыне и его воспоминаниях, и в её вещах, до сих пор оставленных в доме. Пара туфель у двери, зубная щётка в ванной. Запах, достаточно отличавшийся, чтобы Луис представил его, с цветочными духами и осенними листьями. Глаза оленёнка закрылись и он уснул в руках волка. Голос Легоси стих над ним лишь через несколько мгновений, так как и волк погрузился в сон. Засыпая, они не знали о наблюдателе за дверью. В глазах Гоши стояли слёзы.***
Эту новость прокрутили второй раз за вечер. Историю, которую он слышал слишком много раз — о храбром и великолепном жеребце, что снова сокрушил что-то ужасное и гнусное. Яфуя. Как больно было уходить? В то время — ничуть, ни капли. Это было верным решением. Даже сейчас — как он мог жалеть об этом? Как он мог жалеть о часах, проведённых вместе? Или о годах, проведённых с Леано за плетением цветочных венков для той или иной работы? Мог ли он сожалеть хоть об одном мгновении жизни Легоси или о том, каким прекрасным был этот мальчик? Он скорее умрёт, чем пожалеет о чем-либо из этого. Нет. Единственным сожалением было то, что он и Яфуя расстались при худших обстоятельствах, которые он только мог вообразить. Он оставил жеребца добираться до их цели в одиночку. Его напарник, его друг, так много отдал, так долго боролся, а сам он не был с ним рядом. И не никогда уже не мог. Мог ли он винить Выдающегося зверя за то, что тот чувствовал себя преданным? Нет, он не мог. Это даже не было предательством. Лишь осознание того, что было важнее. Один из них мог спасти мир, и другой мог вырастить детей, чтобы унаследовать его. Яфуя никогда бы не помедлил, не остановился. Никогда бы не было ни сына, ни дочери, чтобы унаследовать то, что он создал. Любовь никогда не задерживалась дольше нескольких минут рядом с ним. Дети были ничем иным как слабыми местами, которые могли быть атакованы, и ни один зверь не желал терять тех, кого любил. Гоша мог подтвердить это уже дважды. Но в борьбе за этот мир Яфуя стал его мучеником. Обречённый умереть в одиночестве. Надеяться и молиться, что другой займёт его место. Взвалит на плечи мантию и двинется вперёд, в ту же сторону, и не отбросит назад или не подорвёт всё, что он сделал. «Ты и Огума понравились бы друг другу» — некому было его слышать, и это было к лучшему. «Вы оба сосредоточены на будущем, которое никто из вас, скорее всего, не увидит». Включился кондиционер, и низкое жужжание поглотило остаток новостей. Гоша сидел в одиночестве, уставившись на экран, где дюжины репортёров суетились и толпились вокруг жеребца. Что-то там было не так. Не с репортёрами, благонамеренными, как обычно, но с самим жеребцом. Хромота, почти незаметная. Он преодолел её, изгоняя боль лишь силой воли и злости. С губ старого варана слетели меланхоличные слова, когда он поднял глаза к потолку, где этажом выше спали мальчики: «Мы оба стареем, не так ли, мой друг? Если бы я написал тебе письмо, было ли тебе не всё равно? Или бы оно вернулось в мой дом отклонённым?» — Гоша приподнял бровь. «Или вернулось бы с бомбой?». Они как-то сделали так, однажды. Казалось, Яфуя был склонен к такой чрезмерной реакции — особенно, если он думал, что кто-то над ним издевался! «Может, я и не напишу». Рука Гоши потянулась к кофейному столику. Он достал снизу конверт, который дал ему Огума. «Может, я просто буду действовать вместо этого». Он запустил пальцы на дно конверта и обнаружил там счёт за первый год Легоси в Черритон. Олень предлагал оплатить его — он оплатил место волчонка, но через год Гоша смог бы заплатить в рассрочку — связи будет достаточно. «Думаешь, ты смог бы когда-нибудь простить меня, Яфуя?». Телевизор пискнул, и Гоша вздрогнул от звука. Он оглядел экран, увидев, как жеребец смотрел в камеру, и на его губах читалось что-то, чего старый дракон не мог ясно понять. Гоша слабо улыбнулся. «Наверное, нет. Всё в порядке. С твоей занятостью ты всё равно никогда не узнаешь. Это к лучшему. Если кто и сможет осуществить нашу мечту сделать это вместе, то определённо, эти двое. Если бы ты познакомился с ними поближе, ты бы согласился. Ты просто никогда бы не признал это. Упрям как мул» — тут его улыбка расширилась до оскала: «А я зол как змея». «Леано, береги своего сына, пусть он будет тем, кем не смог стать я».
