Друг эльфов

За пять дней до начала празднеств один из главных общих залов Круглого дома украсили огромным вышитым знаменем с гербом семьи Золотокровных. Переливчатый синий, зеленый и серый шелк изображал волны реки, серебряными угловатыми формами украшали его льдины, белизной показывались длинные силуэты священных рыб. А в центре, словно вобрав в себя всю яркость и весь блеск, выходила из речных вод золотая фигура, похожая на древних идолов Богини. Крепки и пышны были ее груди, широки бедра, черты лица хранили загадочный покой, а длинные сильные руки тянулись вперед и в стороны, словно желали обнять весь мир. А над головой вышитой Золотокровной, заполняя небо и спускаясь к ждущей земле, парила бархатная чернота — свидетельство внимания и благоволения Незримого. Рассказывали, что над этим знаменем когда-то несколько десятилетий трудились самые лучшие вышивальщики, как Золотой крови, так и алой. Последующим поколениям оставалось оберегать прекрасный плод их труда, при необходимости искусно заменяя изношенные нити на новые, так что гобелен, подражая существам живого мира, со временем обновлялся, сохраняя вид и форму. Вскоре после окончания вышивки по краям полотна добавили обрамление из резных черных плашек драконьей кости, собранной вокруг Храма и присланной в столицу ведуньями. А лет тридцать назад, по решению тогдашней Верховной Матери, у него была обновлена даже основа, так как старая уже не выдерживала веса вышивки. В эти короткие дни, когда большинство самой тяжелой работы осталось позади, а Круглый дом постепенно полнился искрящимся ожиданием праздника, Морене все труднее становилось избегать встречи со старшими сестрами. Верена и Риона, как раз приостановившие перед праздником работу в своей оружейной мастерской, теперь наносили визиты своим подругам и младшим братьям. Принарядившиеся, рослые, гордые и уверенные в своей силе и важности, они казались невысокой тонкой Морене просто огромными. Риона, впрочем, с возрастом стала считать самую младшую сестру чем-то вроде ничтожной мыши, так что хотя бы не искала открытой ссоры при редких встречах. Конечно, взгляды, полные холодной брезгливости, тоже были неприятны, однако дальше них дело не заходило. А вот Верена, одержимая желанием заполучить в мужья обоих братьев, не стеснялась зло поддеть Морену, забывая о разнице в возрасте, и намекала, что неисполненное Благословение Первых оборачивается тяжким проклятием. Не зная достойного ответа и опасаясь, что открытый отпор может спровоцировать Верену на что-то более опасное, Морена предпочитала просто ускользать от сестры, сливаясь с тенями и таким образом становясь невидимой для посторонних глаз. Тонкие чары теней, изучаемые ведуньями, не были доступны никому, кроме прошедших обучение в Храме, так что старшие сестры, при всех своих силах и талантах, здесь тягаться с Мореной не могли. Как и в любой год перед великим зимним праздником, в Круглом доме стремительно становилось все многолюднее, шумнее и теснее, как бы ни был он огромен. Ворота со стороны города бывали открыты едва ли не по целому дню, и с улицы, пропущенные охраной, въезжали то и дело на широкий наружный двор всадницы поодиночке, небольшими компаниями, а иногда и целыми отрядами. Возвращались в семейное обиталище Золотокровные, что были в отъезде по личным делам или поручениям свыше, приезжали те, что, несмотря на свое происхождение, постоянно жили в других городах. Не упускали удачного случая признанные полукровки и даже немногие избранные простолюдинки или иностранки, имеющие право бывать в Круглом доме Золотой крови. Просторные конюшни, еще недавно пустовавшие чуть не наполовину, теперь давали приют лошадям новоприбывших, ослам, мулам, а то и ручным ездовым оленям. В самом Круглом доме уже были открыты и подготовлены дополнительные жилые комнаты, а в общих залах и коридорах все чаще было не протолкнуться. Впрочем, такие нашествия повторялись из года в год, и всякий раз Круглый дом, несмотря на суматоху и панику некоторых излишне беспокойных, оказывался к ним готов. В ворота, ведущие к служебным дворам, пристройкам и складам, вползали караваны саней, груженых снедью и иными припасами, чтобы постоянные и временные обитательницы Круглого дома ни в чем не испытывали нужды. Когда из последнего охотничьего рейда с богатой добычей вернулся отряд, в котором временно состояли подруги Морены, Ранхильда решила поближе познакомить молодую Золотокровную со своей дальней родственницей Сигридой. Та много лет ведала воинским обучением жительниц Круглого дома, однако в последние годы отошла от дел, так как возраст уже начал отнимать ее силы и ловкость. Сначала Морена не решалась ответить на приглашение, так как Сигрида когда-то приятельствовала с ее матерью, а позже — и с обеими сестрами, изготовлявшими оружие. Однако Ранхильда, стараясь развеять страхи подруги, убедила ее все же нанести предложенный визит, а Тикко и Вайно, к удивлению сестры, тоже подтвердили, что Сигрида весьма приятна в общении, хоть и не лишена странностей. — Если сама пригласила — значит, уж точно обидеть не хочет, она не из таких, — просветил сестру Тикко, выслушав рассказ о ее сомнениях. — Чай у нее отменный, и к каждому сорту — своя особая закуска! Да и порассказать может много интересного, такого, что в Храме вашем не знают. Так что соглашайся, милая, не все же тебе на кухне помогать или от Верены прятаться. — Что-то слишком уж ты о ней осведомлен для приличного юноши, — не сдержалась Морена, слишком уставшая отмалчиваться и охваченная недобрым подозрением. В семье Золотокровных юноши были драгоценны, и потому их старались всемерно оберегать от опасностей и соблазнов большого мира. И если дружба с кем-то из близких родственниц была позволена, то близкое знакомство с простолюдинкой, а уж тем более с иностранкой считалось недопустимым. Конечно, от своевольного братца сложно было ожидать бессловесной покорности и смирного сидения в мужских покоях, однако девушке не давала покоя иная мысль. Уж не сама ли Верена способствовала этому знакомству, не видя никакой опасности от своей давней подруги? — Да не бойся, мы не в ее вкусе, — рассмеялся Тикко, то ли не понявший истинной причины беспокойства сестры, то ли нарочно не желая высказывать его вслух. — Поболтать, поесть да в карты перекинуться на интерес — подумаешь, преступление, даже Верена знала и не дергалась. — И правда, Сигрида тут уже лет тридцать живет, и ни на чем недозволенном ее не ловили, — кивнул Вайно, подняв глаза от вышивки, над которой работал. По плотному шелку праздничной рубахи, переливавшемуся разными оттенками красного, рыжего и желтого, тянулись замысловатые линии узора, складываясь в угловатые рисунки небесных созвездий, изломанные очертания горных хребтов и ветвящиеся изгибы рек. Словно обещание целого мира вырастало на ткани — неведомого, несравненно более огромного и чудесного, чем все, что было знакомо прежде, одновременно пугающего и желанного. — Дружит она со многими, место почетное и выгодное, так что наших злить ей точно не с руки. — Но, если вдруг ей приглянешься ты… — подмигнул Тикко, — то мы, так и быть, не очень сильно заревнуем. Если влюбится, то уж точно в помощи не откажет. — Ну и какая же помощь мне сейчас нужна, особенно от той, которая даже не из нашей семьи? — вздохнула Морена, пытаясь взглядом проследить все сплетения и формы замысловатых вышитых фигур на яркой ткани и уже внутренне смирившись, что с Сигридой ее все-таки познакомят. Взгляд, не желая сейчас повиноваться воле и рассудку, лениво соскальзывал то на синеву неба за окном, кое-где подернутую обрывками облачной вуали, то на резные столбики балдахина на кровати, то терялся в лоскутной пестроте покрывала или останавливался на мордочке очередного сказочного зверя, притаившегося среди настенных росписей… И вновь возвращался к темно-золотым ловким рукам и родным лицам, от рождения одинаковым, но все же не лишенным различий, особенно заметных тем, кто близко знал братьев. Вайно, которому терпения, старательности и усидчивости досталось за двоих, не прерывал своей кропотливой работы, без лишней спешки следуя едва заметным отметкам и украшая цветную ткань все новыми изящными стежками взблескивающей нити. «Успей за один урок сделать столько, сколько закроет твоя ладонь», — так старшие учили маленьких мальчиков, только начинавших постигать прекрасное искусство. Со временем дело становилось привычным, руки наживали ловкость, уверенность и точность, и мера из ладони возрастала — у каждого из умельцев по-разному. Однако первые наставления, первые уроки размеренности, ровности и аккуратности забывать не годилось. Вайно редко позволял своим рукам праздность, изначальную скромность природного дарования стократно восполнив сноровкой и величайшим умением. Сшитые, вышитые или связанные им вещи равно годились и на выгодный обмен, и в качестве прекрасных подарков, и даже на продажу, хотя последнее случалось редко и требовало слишком многих посредников. Его же руками сшита и украшена была почти вся нынешняя одежда братьев, и многие вещи в их комнате, хотя бы то самое покрывало; и даже кое-что из одежды Морены, что она могла носить, не нарушая запретов и установлений Храма. Тикко, неспособный надолго отдаться монотонной тихой работе, унаследовал другую грань общего таланта, и его задача была иной. Как ни чуток был разум Вайно, прозревавший тайные людские намерения и темноту еще не пришедших времен, в нем не было силы породить и оживить прекрасные образы, достойные стать вышитыми картинами. Если бы Вайно не имел брата-близнеца и творил в одиночестве, то все его работы были бы лишь искусными копиями тех, что уже существовали и были придуманы кем-то другим. А вот Тикко, равно неугомонный и в жизни, и в мыслях, мог выдумать что-нибудь новое, яркое и необыкновенное едва ли не в любую минуту. Достаточно было любой малости, ничтожной детали, замеченной случайно и не важной ни для кого другого, как его воображение вспыхивало с невероятной силой, за считанные мгновения способное породить целые миры, мало общего имевшие с миром настоящим. Именно творениями Тикко были небывалые странные звери с мудрыми и добрыми лицами, нарисованные на стенах; сказочные города, выраставшие из складок цветочных лепестков и тонких граней снежинок; люди, похожие на деревья, камни, изменчивые облака или танцующее пламя… Все, что только ни вообразилось бы ему или ни явилось в красочных снах, юный Золотокровный мог сделать видимым в рисунке, а затем и перенести в вышивку. Именно творением его разума была земная и небесная карта, сейчас воплощаемая на желто-алом шелке новой праздничной рубахи. — Иной раз именно со стороны видно то, что трудно заметить изнутри, — по своему обыкновению загадочно ответил Вайно на вопрос сестры о предсказанной им чужой помощи. — Сигрида знала другую жизнь, которую неоткуда знать нам, другие края и обычаи, так что может справедливо сравнивать и оценивать. Может быть, ей доводилось раньше встречать людей с чувствами и вопросами, подобными твоим, и тогда она сумеет хотя бы подсказать, как можно найти то, чего ты желаешь. *** Прежде, бывая в Круглом доме, Морена встречала Сигриду и даже несколько раз передавала той послания и подарки от Ранхильды, однако познакомиться ближе не имела случая. Да и сейчас юная Золотокровная решилась явиться к старой воительнице в гости только в надежной компании своей старшей подруги. За день до того Алхану и окрестности накрыло уже не первым за эту зиму сильным снегопадом, так что ни выбраться в лес, ни тайком ускользнуть в город не удалось бы даже при большом желании, и задуманная встреча обещала стать лишь тихими домашними посиделками. Морене, впрочем, сейчас и не желалось иного: не хотелось показывать едва знакомой старшей женщине разведанные в одиночестве лесные тропинки и представлять ее собаковолчицам, а в городе, где девушка до сих пор так и не побывала, вокруг оказалось бы слишком много посторонних глаз и ушей. Странным вышел этот визит, однако же, как и предрекали братья, добрым и не лишенным занимательности для обеих сторон. Едва начавшийся короткий день с утра кутало бледной пеленой густого снега, и рыжевато-серые крыши Круглого дома увенчались пушистыми белыми шапками. Из печных труб тянулись струи дыма, пока еще бессильные запятнать сажей растущий снежный покров. В бесчисленных стаях белых хлопьев, тихо парящих на слабом морозном ветерке, чудились рассеянному взгляду возникающие на миг силуэты странных птиц, зверей, гигантских цветов и бабочек, нездешних лесов и городов, словно Незримое, забавляя людей и себя, пыталось подражать многоцветному живому миру Богини. В некоторых старинных сказках говорилось, что тем же образом когда-то созданы были и снежные волки, почитавшиеся священными животными. Эти творения Незримого, единственные из всех, прожив свою первую зиму, не растаяли с наступлением весны, и в награду за их выносливость пробудившаяся Богиня даровала им телесное тепло и живую кровь, превратив в обычных зверей. Однако и сила Незримого не покидала волков: полюбив тепло лета и зелень неспящих лесов, они сохраняли удивительную стойкость к самому жестокому морозу и умение найти путь даже в густой слепой метели. В теплых недрах Круглого дома и многочисленных жилых пристроек еще с раннего дорассветного часа кипела дневная жизнь, коридоры и наружные крытые галереи полнились шумом шагов и голосов. Едва различимые в колыхании снежной мглы, проходили через двор темные людские фигуры, стайками, парами или поодиночке, чтобы миг спустя скрыться в одной из многочисленных дверей. Некоторые, поддаваясь дремотному очарованию проявлений Незримого, отходили с протоптанных дорожек в нетронутый еще глубокий снег, останавливались, на короткие минуты разрешая себе забыть о бесчисленных мелких заботах и поручениях. Не впервые уже Морена не совладала с шальной мыслью и попыталась вообразить, что было бы, если бы у дан в обычае было носить чисто-белые шубы, плащи и кафтаны куда-нибудь, кроме засадной зимней охоты или разведки. Наверно, любая из них, отбежав лишь чуть дальше среди густо падающего снега, сделалась бы сейчас невидимкой, так что не различить и с пары шагов, хоть высмотри все глаза. Но снежно-белый цвет, даже еще больше, чем черный, считался природным цветом Незримого, и употреблять его вне особых случаев по обычаю не дозволялось. Старинные сказки предостерегали, что людей, часто носящих белую одежду, Оно может перепутать со Своими созданиями и частицами и забрать, превратив в такие же ледяные фигуры. Однако и без того желающих испытать судьбу нашлось бы мало: светлые оттенки легко принимали и удерживали на себе яркие краски, а вот выбелить ткань или иной материал до чистого белого цвета было довольно трудно и хлопотно. Темные доски крытой галереи, с одной стороны лишь чуть задетые краем снежного покрова, негромко поскрипывали под ногами, когда Морена и Ранхильда направлялись к одной из больших жилых пристроек. Тикко и Вайно, передававшие Сигриде привет, все же не осмелились в этот раз сопровождать сестру, а взялись наконец докончить накопившиеся рукодельные недоделки, не отвлекаясь на чужой чай, пироги и столь приятную душе болтовню. Сигрида встретила гостий еще на сходе с галереи, видимо, из любопытства и от нечего делать выбравшись им навстречу. В первый миг, неожиданно и почти бесшумно вынырнув из-за поворота, она показалась Морене просто великаншей — темным широким силуэтом на фоне снежного дня. Однако миг спустя ложное впечатление исчезло: поприветствовав их и подойдя ближе, воительница оказалась примерно того же роста, что и старшие сестры Морены. Объема и значительности ее фигуре придавала накинутая без пояса мохнатая медвежья шуба. — Ну и где тут наш маленький камешек из большого ледника? — в низком звучном голосе Сигриды слышался незлой, хотя и чуть снисходительный смех. Впрочем, подобная вольность для бывшей воинской наставницы была понятна и простительна: происходя из народа гельтов, она приехала в Данарию уже взрослой и потому так и не сумела до конца принять божественность Золотой крови, в которую всех дан приучали верить с детства. — Не боись, камешек мимо тебя не прокатится, я слежу! — ответствовала Ранхильда на шутку родственницы. — А леднику у нас в чае делать нечего, пусть себе ползет своей дорогой. — Ну, если он ползет, тогда мы пойдем, — мудро решила старшая гельта. — А то и вправду еще чай остынет, по такому-то дню. Видно, Ку нынче свои перины выколачивает, пуха нам тут натрясла. Ранхильда, услышав знакомое выражение, лишь весело хмыкнула в ответ, а Морена быстро припомнила, что Ку была гельтской богиней зимы, немного похожей на Незримое, разве только определенного женского пола, с сияющим снежным лицом и даже со своим домом из алмазно-сверкающего льда. Чай у Сигриды, собранный из ароматных трав и ягод, и впрямь оказался отменным, да и пироги ему нисколько не уступали. Очевидно, закончив с воинским наставничеством, старая гельта не собиралась бездельничать и тонуть в бесплодной памяти о былых временах, а скоро нашла себе новое интересное занятие, вызнавая и испытывая новые рецепты, вспоминая старые со своей родины, а может, даже изобретая что-нибудь от себя. В своем жилище, вопреки привычным правилам, Сигрида обустроила даже небольшую собственную кухню, хотя и в главном Круглом доме, и в жилых пристройках имелись общие, которыми могли пользоваться все здешние обитательницы. Комнаты, сейчас полутемные, полнились ароматами трав, сушеных плодов, свежей выпечки и дорогих южных пряностей, которые гельта, видимо, добывала через своих соотечественниц, живущих в городе. Предоставив двум родственницам сначала как следует поделиться новостями из жизни Храма, Круглого дома и алханской гельтской общины, Морена отдала должное вкусной еде, впрочем, не забывая внимательно прислушиваться. Говорили по-дански, так как Ранхильда, жившая в Данарии с детства, мало помнила гельтский язык, а Сигрида не хотела доставлять бессмысленных неудобств. Теплый свет нескольких свечей дробился в многоцветном витражном стекле, раскрашивая стены и низкий потолок яркими угловатыми пятнами. Вдоль одной из темных некрашеных стен комнаты тянулись несколько нешироких полок, где причудливые куклы самых разных видов соседствовали с необычными камнями, раковинами, ярко разрисованными деревяшками и вовсе уж несуразными вещицами, назначение и происхождение которых не было понятно даже ведуньям. Сигрида, и вправду дружившая с очень многими в Круглом доме и за его пределами, развлекала Ранхильду и Морену забавными историями, в которые, кажется, умела обратить любое происшествие, какое попалось бы ей на глаза. Не избежали ее острого языка и Верховная Мать, и еще многие из уважаемых носительниц Золотой крови, и даже некоторые важные майджи и цоамцы, обитавшие в Алхане. В устах любой даны подобная непочтительность наверняка не осталась бы без осуждения и наказания, однако гельта, много лет работавшая на Золотокровных по найму, считала себя вправе на небольшие вольности. Голоса двух женщин украшались негромким смехом, вспархивали в воздух, смешивались с ароматом чая и выпечки, переплетались с цветными искрами от витражных подсвечников. Морене казалось то и дело, что невероятные лица кукол, не всегда даже похожих на какое-нибудь известное живое существо, в переменчивом подвижном свете обретают до странности разумное выражение, а их глаза, искусно вырезанные, нарисованные или пришитые, словно с незлым любопытством разглядывают обеих гостий. Сейчас эти куклы и вправду казались живыми, внимательными зрителями и слушателями, и слишком легко было представить: решись только, найди верные слова, поймай подходящий миг — и самые смелые из них заговорят в ответ. Вежливо поздороваются, спросят, как ей нравится в Круглом доме и как поживают братья, порадуют доброй шуткой, каких помнят не меньше своей хозяйки, передадут сердечный привет волчицам, а то и расскажут что-нибудь необыкновенное о тех дальних краях, где когда-то были сотворены, о людях, которым обязаны своим обликом и существованием, о языках, на которых звучат их истинные имена… Разное говорили об этих куклах и о том, почему Сигрида собрала эту странную коллекцию. Одни думали, что таким способом гельта отмечает число убитых ею врагов, другие же без всяких разумных оснований полагали, что куклы заменяют воительнице детей, так как она предпочитала любовные утехи с женщинами, а не с мужчинами. А самых наблюдательных удивляло и нечто иное: ведь, по старинным гельтским суевериям, кукле, предназначенной для игры или украшения, не полагалось иметь слишком выразительное лицо и «зрячие» глаза. У обитателей северных морских берегов существовало множество страшных сказок о том, как в куклу, слишком похожую на живое существо, вселялся бесприютный злобный призрак умершего человека или зверя, какой-нибудь хищный дух, не имеющий от рождения собственного тела, а то и сама холодная богиня Ку, решившая для какой-нибудь цели воспользоваться чужой безобидной личиной. Впрочем, к нынешним временам гельты, особенно насмотревшиеся другой жизни и веры в Данарии, постепенно избавлялись от подобных заблуждений. Даны же помнили только немногочисленные обрывки очень старых сказок и песен со странными упоминаниями, что Незримое в древние времена с какой-то целью создавало ледяных кукол, похожих на людей и даже наделенных речью и разумом. Однако песни и сказки забывались, лишь малой частью оседая в архивах ведуний, ледяных кукол никто из ныне живущих не встречал, а слова о подражании Незримого живому миру постепенно вырождались в обыкновенный поэтический прием. Одна из фигурок привлекла внимание Морены: на миг девушке даже показалась что кукла — или, скорее, статуэтка — чуть шевельнулась в ответ на ее взгляд. Существо, изготовленное с небывалой тонкостью то ли из чарного камня, то ли из очень похожего на него стекла, выглядело престранно, хотя, если подумать, довольно симпатично. Верхняя часть тела и голова у него были примерно как у человека, хотя длинные пальцы тонких рук немного походили на коготки. Ноги, насколько удавалось их рассмотреть, напоминали задние лапы сидящей кошки, а вот со спины эта кукольная химера больше всего походила на стрижа: с крыльями, длинными черными перьями и раздвоенным хвостом. Длинная свесившаяся набок коса отсвечивала снежной белизной, а лишенные зрачков глаза похожи были на частицы лунного света, растворенного в морозном тумане. Под легким сквозняком затрепетало пламя в ближнем светильнике, закачались по стенам и потолку длинные тени, и показалось на миг, что необычная кукла, чувствуя чужое любопытство, сама взглянула в ответ, по-птичьи чуть наклонив набок голову. — Сигрида, а кто это? — все же решилась спросить Морена, дождавшись удобной минуты, чтобы не перебивать разговор старших. — Вон та статуэтка, похожая на птицу с косой. — Что, страшновато смотрится? — усмехнулась старая гельта, поняв, о какой именно вещи ее спрашивают. — Да нет, скорее уж забавно, — пожала плечами девушка, подумав, что, будь эта кукла размером с настоящего человека или побольше, она действительно могла бы кого-нибудь напугать, особенно в темноте. — Тени зашевелились, так показалось, что подмигивает и хвостом виляет, как живая. — Ну, живой прикидываться она у меня умеет, жаль только, мышей не ловит, а то цены б ей не было, — в шутку похвасталась Сигрида. — А вот что это за зверь такой — я и сама точно не знаю. — Эта штука не из наших краев, — мгновенно заметив замешательство Морены, пояснила Ранхильда. — Может, идол какой-то, может, просто игрушка, а может, как знать, и демон запечатанный: смотрит сейчас на нас и думает, как бы сожрать. — Да не пугай ты ребенка, — едва удержалась от смеха старшая женщина в ответ на зловещую шутку родственницы. — Моя прабабка эту кошку-птичку из Злого моря когда-то выловила: Вороватое, наверно, принесло к нашим берегам. Сперва, конечно, и ей самой боязно было, да и родичи советовали обратно утопить: дескать, глаза нехорошие, как будто сама Ку ими смотрит. Собирались, да так и не утопили, и не было ничего. Прабабка сто лет почти прожила, а куклой этой ее дети и внуки игрались. Если хочешь, можешь поближе посмотреть, она не хрупкая. Статуэтка оказалась неожиданно легкой, как будто внутри у нее была пустая полость, незаметная снаружи, так что в рассказ о морском течении верилось без труда. На стеклянистой поверхности странно сочетались ровные грани и плавные, словно отлитые формы, а в полупрозрачно-дымчатой глубине застывший темный туман перемешивался с крохотными искрами, блуждавшими в ниточках микротрещин. Чутко откликаясь на любое движение держащих рук, на самое легкое колыхание пламени светильника, искры вспыхивали, гасли и мерцали, волнами пробегали внутри фигурки, как будто стремясь оживить своим отраженным светом прохладное стекло, едва согревшееся от телесного тепла рук Морены. — Эта кукла, получается, с запада, если ее Закатное притащило? — словно ободренная почему-то странной куклой в руках, осмелевшая от ее блуждающего холодного блеска, спросила вдруг девушка. За ничтожное мгновение до прозвучавших слов припомнились как нельзя кстати не единожды виденные карты гельтских земель, очертания берегов и островов, а главное — отмеченные подле них течения северного океана. — Знать бы хоть, сколько она по нему проплыла… Западное течение, называемое Закатным или Вороватым, проходило вдоль внешних берегов материка, как раз по северному краю Злого моря. Эта могучая река, протекавшая среди большого океана, начиналась где-то на западе, далеко за пределами мира, известного гельтам и данам, и вдоль небольшой части их земель стремилась на восток — в столь же неведомые места на другом краю света. И кто знает, сколько морей еще видела она в своем долгом пути, сколько берегов и островов омывала, корабли каких народов подгоняла на своих волнах или по минутной прихоти пускала на дно? Западнее Злого моря побережье выдавалось гораздо дальше на север, тундровыми пустошами и древними нагорьями врезаясь глубоко в суровый океан. Место это звалось Пограничным полуостровом. У его берегов Закатное обретало невиданную и смертоносную силу: неустанно подгрызая вечные ледяные шапки на севере, оно отрывало от них целые горы бледного льда, гнало их в своем потоке и дробило, сталкивая со скалами на своей южной границе. Ни одному кораблю, сколь бы ни была удачлива и опытна его команда, не удавалось преодолеть эту ужасную стремнину, в чем давно и не единожды убедились неугомонные гельтские мореплаватели. В лучшем случае течение неумолимо тащило оказавшиеся в нем корабли обратно на восток, в Злое море или даже еще дальше. Менее удачливых оно выносило на коварные отмели, разбивало о скалы или перемалывало в гуще ледяных обломков, а то и вовсе увлекало на дальний север, к границам нетающих ледяных гор, где людям не было места. В летние месяцы оно несло с собой частые шторма, свирепо налетавшие на береговые гельтские поселения и губившие, бывало, даже самых опытных моряков на прочных кораблях. Осенью, когда бури заканчивались, им на смену приходил лед: бесчисленные скопища небольших льдин и осколков, а то и огромные ледяные поля, на которых могла бы уместиться целая деревня. Вместе с плавучими осенними льдами Закатное течение иногда приносило и вещи, созданные людьми: обломки потерпевших крушение кораблей, разную мелкую утварь, скорее всего, с них же, а иногда и остатки людских тел, вмороженные в лед и не успевшие стать добычей морских обитателей. Из-за этого гельты прозвали течение Вороватым, мрачно посмеиваясь, что оно обворовывает жителей неведомых западных берегов, а потом, вдоволь наигравшись, избавляется от украденного. Впрочем, примерно так же Закатное обходилось и с самими гельтами: немало кораблей с драконьими головами и узорными парусами стало добычей клыкастых льдов или взбесившихся волн, и многих отважных моряков после смерти океанская река увлекла на восток, прочь от их родных земель. Так почему бы и странной крылатой статуэтке не оказаться еще одной из множества украденных вещей, брошенной игрушкой могучего течения? — Думаешь, идол-хранитель западных моряков? — быстро поняла Сигрида мысль молодой даны. — Если так, то слабоват оказался, вот и стоит теперь на полке, моря не видя. Ну или жертва, может, не по вкусу пришлась… — Интересно б знать было, кто такому чуду молился, — вслух подумала Морена, гладя пальцем стеклянные крылья, по-прежнему прохладные. Мелькнуло шальной искрой еще одно воспоминание: появлялось иногда в старинных хрониках и ученых трудах предположение, что к северу от Пограничного полуострова, как раз на месте нынешней стремнины Закатного, многие тысячи лет назад тоже была земля, уходившая еще дальше, под самые ледяные шапки на северной оконечности мира. Тогда, как предполагали исследовательницы, западное течение не доходило до здешних берегов, и Злое море даже летом не полностью освобождалось от ледяного панциря. Но шло время, очертания материков и океанов менялись, и огромный мыс постепенно стал морским дном, открыв дорогу могучему течению и оставшись лишь отдельными безжизненными островами и коварными отмелями на его пути. Но если и на тех северных землях когда-то жили люди, то вдруг эта статуэтка на самом деле попала в течение не с погибшего корабля, а была поднята движущимися водами с самого океанского дна? — Ну, это уж скорее на страшную сказку похоже, — рассмеялась Ранхильда, когда Морена больше в шутку поделилась внезапной мыслью с гельтами. — И ученые, кстати, тоже про эту землю больше из наших же сказок и взяли. Но так далеко на севере вряд ли могли люди жить, если уж даже сейчас все побережники намного южнее селятся. Вот ты, Сигрида, сама скажи, — обратилась она за помощью к родственнице, — разве на Пограничном кто-то жить может?  — Жить-то постоянно не живут, — припомнила старшая гельта знания из моряцкой истории своих родичей. — Но кочевники по тундре своих оленей пасут, вот они иногда добираются. Хотя до самого моря все равно не доходят, там ближе к берегу начинаются горы, пастись не на чем. Так что если и была дальше к северу земля, то не для людей, а разве только для Ку или Незримого вашего с его ледяными тварями. Темный и короткий день, так и не порадовавший людей ни одним солнечным проблеском, незаметно начинал клониться к вечеру, снег за окном теперь не падал ровно и тихо, а метался под резкими порывами ветра. От натопленного очага, расположенного между комнатами, расходилось приятное тепло, чай и закуски к нему еще не закончились даже усилиями трех человек, и беззаботная, но отнюдь не бессмысленная болтовня все следовала причудливым путем, повинуясь любому движению мысли, памяти и воображения. Статуэтка неведомого крылатого существа притулилась рядом со светильником, ловя дымчато-стеклянным телом огненные отблески. На свободном углу большого стола разместились несколько старых, но вполне точных карт, где с величайшей тщательностью были выведены очертания северного побережья, острова и мысы, отмели и речные устья, отмечены направления и скорость морских течений. Увлекшись и едва вспоминая о том, что действуют сейчас на грани недозволенного, две гельты и дана сличали одну карту с другой, на раздобытых запасных клочках бумаги делали краткие пометки о заинтересовавшем или неясном. Сигрида, захваченная азартным любопытством младших собеседниц, напрягала память, выискивая в ней все, что слышала когда-нибудь о соотечественниках, дальше всего проникавших на запад, или о людях из древних побережных народов, чьи кочевья пронизывали тундру еще задолго до прихода с юга гельтов. Мысленными отметками пролег по рисункам северных земель предполагаемый давний путь Леды и Лиры, вскоре уводя в неведомое за пределами всех известных карт и землеописаний. «Может, так же и «двойное солнце» тогда выспрашивали кого-то знающего у себя в Магирне?» — мелькнула вдруг шальная мысль у Морены. Казалось бы, при мысли о поражении и страшной гибели двух родственниц молодая Золотокровная должна была испугаться, а затем разумно отступить от нарождающегося опасного замысла, однако страха не было. Лишь образы дорог без конца, стремления и поиска без правил, мира без установленных границ тихо прорастали из услышанных слов, питаясь воображением и памятью о темных сновидениях. Неуместная и бессмысленная гордыня змейкой проползала через прочные преграды, созданные здравым умом: вдруг повезет больше, вдруг удастся мне то, что не удалось когда-то «двойному солнцу»? Вдруг там, где их ждала лишь безвестная гибель, мне явлены будут еще неведомые, но драгоценные и прекрасные дары? Вдруг мое странствие обернется сияющим свершением, что придаст мне и моей жизни новый смысл, не навязанный обычаем и чужими решениями? — Я когда-то слышала страшилку одну, тоже не нашу, а от оленьих пастухов, — припомнила Сигрида, — что возле Горелых курганов, — указала старшая гельта местность на карте, — находили что-то вроде древней дороги: полоса земли, как будто стеклом облитая. К югу она исчезает, может, разрушена или растащили давно, а вот дальше к северу будто бы появляется еще несколько раз из-под земли, идет куда-то на Пограничный, но где кончается, никто не видел, потому что в такую задницу мира уже никого не тянет. Кочевые, кто эту сказку слышал, верят, что в на ту дорогу становиться нельзя: одни про какое-то проклятие болтали, другие про то, что там в конце гнездо Бога Белого Ворона — это у них примерно то же, что у нас Ку, а у вас Незримое… — Насчет Ку мы, конечно, знать не можем, — честно попыталась Морена представить сказанное, — но Незримому-то дорога зачем, если оно смотрит сквозь тени и проявляется где хочет? — Ну так для кукол же его заколдованных, как в сказках! — весело напомнила Ранхильда, как будто довольная, что хоть так сумела поймать подругу на слове. — Представь: огромные ледяные пауки, снежные белые люди с синими глазами и с мечами вместо рук, ну или там драконы, которые дышат метелью… А что, фениксы же снежные есть, так чего б не быть и драконам? — И что, предлагаешь мне такого поискать в качестве провожатого? — невольно поежилась Золотокровная, тут же вообразив себе полет над ледяным морем на столь же ледяном крылатом чудище. — Нееее, Снежинка с Белянкой тебе такой измены ни за что не простят, — не удержалась от смеха младшая гельта, — да и задницу о чешую отбивать не с руки, она у тебя и так худая. — Снежинка и Белянка — это те самые волкособы? — уточнила Сигрида, не слишком знакомая с подробностями жизни новой приятельницы. — Правда, что ли, такие ревнивые? — Ну, любая взбесится, если от нее налево сгуляют с какой-то там отмороженной ящерицей. С этого светская застольная беседа плавно переползла на расспросы Сигриды о том, как Морену вообще угораздило так сдружиться с двумя клыкастыми зверюгами, никак не тянущими на комнатных собачек. Ранхильда, которая когда-то немало поспособствовала началу этой дружбы, охотно дополняла воспоминания подруги, уже окончательно позабыв про осторожность и беззаботно выбалтывая родственнице даже такие подробности из жизни Храма, которые посторонним знать не полагалось. — А братьев своих хоть с ними познакомила? — вопрос Сигриды застал девушку врасплох, но давняя привычка и выучка не подвела, так что удобный убедительный ответ сочинился едва ли не за одно мгновение. — А то жизнь у них, сама понимаешь, на приключения не богата. — Еще б кто парней на псарню пустил, про лес и думать нечего, особенно по зиме, — Золотокровная надеялась, что прозвучавшую в ее голосе досаду сочтут лишь следствием чересчур уж пристального надзора за юношами. — На каждом углу смотрельщиц хватает, шагу не ступить, даже из дому вместе не высунешься. Верена еще подбавляет, клопы ее заешь: думает, наверно, что я их там в кустах и попользую, что свеженькими и первыми ей не достанутся. Запоздало метнулось в голове заполошенное соображение: зря сболтнула такое о старшей сестре, если Сигрида с ней в дружбе. Гельта, однако, не спешила ловить ее на клевете, да и вообще, возможно, не заметила этого небольшого сгущения красок. — Да плюнь ты на Верену, — к удивлению Морены, посоветовала старая воительница. — Ничего она не сделает, разве только малость припугнуть может, я-то ее знаю. — Ага, только вот для пугалок у нее возможностей побольше, прямо из мастерской, — словно бы случайно забыв о привычной сдержанности, рискнула Морена поделиться подозрением, нелепость которого была очевидна для самих Золотокрвных, в особенности взрослых и нашедших свое место в жизни. Однако в устах юной девушки, втянутой в слишком долгую семейную ссору, это звучало вполне убедительно. — Да и силы с умением тоже достаточно. Не смертельно, конечно, но поднадоело как-то все время в тенях прятаться. — А у тебя что же, своего нет? — удивилась Сигрида, мгновенно понявшая, о чем идет речь. — Не могли ж вас в вашем Храме совсем уж безоружными оставлять. — Есть обычный, стальной, но он у Беваны, — призналась Морена. — Она сказала, что здесь он мне все равно незачем, да и подозрения навлекать не годится. — Что любопытно — от нас она этого не потребовала, — добавила Ранхильда, многозначительно взглянув на родственницу, а затем на подругу. Впрочем, то, что чрезмерная осторожность Беваны в этот раз коснулась лишь ее одной, Морене было уже известно. — Видно, представляла, как ты своих сестричек на колбасу пустишь. — Эх, перемудрили вы там сами себя, уважаемые ведуньи! — выбираясь из-за стола и разминая ноги, высказалась Сигрида. — Ну ничего, найдем сейчас кой-чего интересное, а на начальницу твою наплюй, она о своей шкуре заботится. *** Морена и раньше догадывалась, что у Сигриды должен был поднакопиться какой-никакой запас оружия: в конце концов, воинская наставница вряд ли согласилась бы все время пользоваться только одолженным у кого-то другого. Положение и достаток наверняка позволяли старой гельте свободно приобретать и обменивать приглянувшееся, а знания и сноровка помогали среди сотен разномастных образцов определять действительно достойные внимания. Не желая излишнего любопытства и, может быть, опасаясь воровства или навязчивых ненужных просьб, Сигрида предпочитала не слишком-то распространяться о величине своей оружейной коллекции и ее содержимом, лишь изредка выкапывая из запасов тот или иной нужный предмет. Но даже в самой наглой и безумной мечте Морена не могла бы представить, что хоть что-нибудь из этого тщательно хранимого собрания может достаться ей — не в обмен на какую-нибудь другую ценность или услугу, а просто в качестве щедрого дара. — Да бери, не стесняйся, — улыбнулась Сигрида, наблюдая выражение лица новой приятельницы. — Заодно и Верену впечатлишь, когда случай будет. — Стравливаешь меня с ней, что ли? — только и сообразила отозваться Золотокровная. — Мне уже все уши прожужжали про вашу дружбу. — Еще б ты смогла хоть как-то ей навредить, камешек наш ледниковый, — рассмеялась гельта, впрочем, вряд ли с настоящим намерением обидеть. — Не в обиду, но ни в силе, ни в умении воинском тебе с сестрами не тягаться. Вот только зря ты все время только молчишь да прячешься, это Верену еще больше раззадоривает. Хоть раз надо отпор дать — дальше она и сама уймется. «Или, что так же вероятно, сбесится еще больше и прибьет меня, позабыв про закон», — так и хотелось ответить Морене… Но нежданно предложенный дар манил намного больше. В первый миг, увидев узкое прозрачное лезвие, очерченное острым отблеском ближнего светильника, девушка не сумела подавить вспыхнувшую в сердце надежду. Такие клинки из прозрачной смолы ледяных сосен, после особой обработки приобретавшей крепость и гибкость стали, изготавливали в своей мастерской ее сестры, а до них — мать. Не успев узнать Гелану при жизни, ее младшая дочь рада была бы хоть так обрести частицу ее наследия, однако даже в этом ей было отказано. Риона и Верена, унаследовавшие дело и мастерскую матери, не собирались уделить Морене ни единого изделия, сколь угодно мелкого и дешевого. И вот теперь прозрачный кинжал с рукоятью из желтоватой кости и бледно-зеленого камня манил взять его, то отблескивая краем лезвия в свете свечных огоньков, то и вовсе становясь почти невидимым… Лишь едва различимый тонкий узор паутины, помещенной в сердцевину клинка при заливке формы, помогал различить его положение и длину, если, конечно, смотрящая знала, что и где высматривать. — Не Геланы, конечно, изделие, — простые слова Сигриды мгновенно обратили робкую надежду в безжизненный прах, — но ни в чем не хуже, вот увидишь. Да и паутинка, думаю, тебе больше подходит, чем какие-нибудь розовые цветочки. Так как прозрачная смола в начале изготовления клинков была жидкой, в сердцевину будущего изделия искусные мастерицы могли помещать для украшения лепестки цветов, листья, сохранявшие в прозрачном плену вечную яркость и красоту, небольшие частицы перламутра или поделочного камня. Изредка, в самых дорогих работах, оказывались даже крупинки золота и мелкие самоцветные кристаллы. Вообще-то украшением клинка могло послужить что угодно, подходящее по размеру, не вступающее в опасную реакцию со смолой и не нарушающее целостность будущего изделия, хотя Морена никогда еще не видела, чтобы для такой цели использовали паутину. — Ну давай, камешек, чего стесняешься, возьми! — подбодрила Сигрида, и пальцы Золотокровной, опередив мятущийся в растерянности разум, осторожно сомкнулись на рукояти, пришедшейся им как раз по размеру. — Считай это подарком в честь Долгой Ночи, — объятие старой гельты было крепким и теплым, неожиданно нежным, но полным сдерживаемой силы, еще не отнятой годами. — В знак нашей дружбы и твоей силы. — Да будет Ниад свидетельницей, — мгновение помедлив, вспомнила Морена приличествующий случаю ответ, который не был бы невежливым, но и не показался бы бессмысленным обещанием чего-то большего. Ниад была одной из многочисленных гельтских богинь, и ее именем часто скрепляли обещания и клятвы, не имевшие отношения к брачным или военным делам. Кукольное крылатое создание, все так же остававшееся на столе, рядом с двумя позабытыми картами, немного озадаченно глядело своими лунно-бледными глазами: оно тоже оказалось свидетелем, хотя явно не понимало, чем же таким интересным сейчас заняты эти странные люди. Увлекшись кинжалами, картами и старыми легендами, три женщины не заметили, как недолгий зимний день сменился темным вечером, так и не показавшись из-за бледной пелены метущего снегопада. Ранхильда, первой вспомнившая о времени, заторопилась: до жилой пристройки, где поселили ее и остальных спутниц Морены, идти было дальше, чем в сам главный дом, да и открытых мест миновать больше. Золотокровная вызвалась проводить подругу, а заодно поддалась внезапной мысли навестить Снежинку и Белянку, которые по случаю метели решились покинуть полюбившийся им лес и погостить на псарне. Узнав о ее намерении, за подругами увязалась и Сигрида, обрадованная подходящим случаем размять ноги после посиделок, а заодно и познакомиться с теми самыми «волкособами», про которых она за сегодня столько слышала. Не осмеливаясь открыто возражать, Морена все же поначалу встревожилась, как отнесутся ее четвероногие подруги к нежданной гостье, однако присутствие Сигриды оказалось весьма кстати: смотрительница псарни не очень-то желала на ночь глядя впускать хоть кого-то и уступила лишь уговорам уважаемой воинской наставницы. Снежинка и Белянка в порыве радости умудрились завалить Морену на не очень-то чистый пол, вывалять в соломе и собственной белой шерсти и как следует обслюнявить, прежде чем все же поинтересовались, что это за новая двуногая пожаловала вместе с ней. В итоге Сигрида была принята ими вполне благосклонно, а кстати прихваченные ею остатки недоеденных пирогов — радостно слопаны волчицами в качестве поздней закуски. Новый кинжал, до поры до времени таящийся в неприметных ножнах, тоже не остался без внимания: обнаружив у подруги новую необычную вещь, волчицы внимательно обнюхали ее, попросили показать, едва ли не на вкус попробовали, и лишь только после этого согласились, что эта штуковина безопасна и ее можно оставить. — Ты их, часом, на обыск не обучала? — удивилась Сигрида, ставшая невольной свидетельницей этой проверки. — Точно как в пограничной страже работают. — Учила немного, но вот это вот они сами удумали, — ответила Золотокровная. — Еще когда мелкие были совсем, а туда же: всякую новую вещь у меня проверяют, видно, чтоб я никакой гадости по ошибке не подобрала. *** На другой день после того самого чаепития, выгадав свободные часы и решительно отогнав остатки вчерашней усталости, Морена отправилась в один из зимних залов для тренировок, где здешние и приезжие Золотокровные оттачивали свои воинские навыки или же просто разминались, чтобы не забыть освоенное. Уговорившись с Ранхильдой и Танели, Золотокровная приноравливалась к новому оружию в тренировочных поединках, а вскоре, к удивлению всех трех подруг, к ним присоединилась и Сигрида. Многие из недавно прибывших в Круглый дом даже в преддверии праздника не оставляли привычных воинских упражнений, другие же приходили просто поглазеть и составить компанию подругам, так что в общих тренировочных залах обычно хватало народа. Морена в этом сборище была всего лишь одной новенькой среди множества, так что сама по себе не привлекала бы излишнего внимания. Однако присутствие старой воинской наставницы не могло остаться незамеченным, да и компания двух других иностранок несколько выделялась среди общего золотоликого множества. Немного позже, остановившись передохнуть, Морена заметила у края зала, на местах для зрителей, Айлу: ведунья-целительница сама предпочитала не пользоваться оружием, однако иногда все же решалась поглядеть на чужое искусство в этом деле, мгновенно отмечая любой миг возможной опасности, любую ошибку, слабость или неточность. Один раз, когда отвлекаться и глазеть по сторонам не было времени, Морене показалось, что в толпе мелькнуло лицо Верены… Но может быть, это было лишь отражение ее собственных страхов, а самой искать старшую сестру и нарываться на очередное выяснение отношений не хотелось, хоть с каким оружием. Так или иначе, ни в тот день, ни в два последующих юной Золотокровной не представилось возможности проверить слова Сигриды на собственном опыте. Бевана в эти последние дни была слишком занята на подготовке к празднику и к следующему за ним возвращению в Храм, а потому либо так и не успела разузнать о новой игрушке Морены, либо же просто не нашла времени и сил что-то предпринять, хотя в последнее верилось с трудом. Братья, к которым Морена возвращалась после своих занятий, с любопытством расспрашивали ее и даже просили показать тот или другой прием, хотя по обычаю данским мужчинам не дозволялось пользоваться боевым оружием. Тикко порой вслух сетовал на то, что не родился девочкой, а Вайно был отчего-то встревожен тем, как начинало сбываться его очередное предсказание: ожидал, очевидно, чего-то иного. Вышитая красно-желтая рубаха для Морены была готова, а вслед за ней — сине-зеленая для Тикко и фиолетовая для самого Вайно. Бледнокрылая зима трудилась, окутывая темную землю сверкающими кружевными покровами, людская жизнь сбивалась в тесные теплые человейники, собираясь в пригретой сердцевине городских и деревенских домов. И тихо-тихо подступала к Данарии, притягиваемая искристым ожиданием тысяч сердец, Долгая Ночь — главнейший и любимейший праздник данского народа, ночь грохота барабанов и гонгов, ночь дикого ритуального пляса, серого пламени, раскаленной страсти и бесчисленных темных чудес. Ночь, когда открывались во тьме таинственные двери и власть Незримого в этом мире возрастала как никогда.