Друг эльфов

Кукол дергают за нитки, На лице у них улыбки, И играет клоун на трубе. И в процессе представленья Создается впечатленье, Что куклы пляшут сами по себе. Ах, до чего порой обидно, Что хозяина не видно! Вверх и в темноту уходит нить. А куклы так ему послушны, И мы верим простодушно В то, что кукла может говорить. © Машина времени — Марионетки

*** Никто доподлинно не знал, когда и где даны впервые начали праздновать Долгую Ночь, почитая зимнее солнцестояние превыше летнего или любого из равноденствий. Однако этот праздник, посвященный Незримому, пережил и страшные времена Завоевания, и долгие беспокойные годы, последовавшие позднее, и все десятилетия и века до нынешних дней. В отличие от Долгого Дня, или Дня Богини, празднуемого летом, Долгая Ночь не сопровождалась таким обилием сложных обрядовых действий и магических таинств. Ее празднование всегда бывало проще, однако пылание чувств, заключенное в нем, от этого нисколько не становилось слабее. Даны собирались целыми общинами, семьями или просто дружескими компаниями, если позволяла погода, разжигали яркие костры под темным небом и засвечивали светильники на невысоких опорах, так, чтобы люди и предметы отбрасывали как можно больше длинных теней. Из числа собравшихся заранее избирались барабанщицы, звуком своих инструментов задававшие ритм и лихой азарт общей пляски. А после, раззадоривая себя иногда хмельными напитками или особыми травами, даны начинали танец в мятущемся свете рыжих огней, плавное змеиное движение длинных хороводов, позже распадавшееся на безумно-стремительные выкрутасы и прыжки парочек или одиночек. Многое необыкновенное могло привидеться и причудиться пляшущим в эту ночь, когда Незримое входило в живой мир из Своей привычной пустоты между звезд, заполняло темноту и невесомо обнимало разгоряченные тела. Холод от заката до рассвета был милосерден к участницам празднества, а тени, обретая собственную таинственную жизнь, вдруг принимали форму того, чего рядом с ними не было, из плоских очертаний становились объемными, отрывались от земли, вспархивали в воздух и начинали кружиться среди танцующих, вторя общему движению. В эту ночь все даны, Золотой или алой крови, славили Незримое любыми словами, что приходили им на ум. Звонкие кричащие голоса и исступленный смех возносились к бездонной занебесной черноте, земля словно сотрясалась от топота множества пляшущих ног, каждое сердце горело гордостью и лихой страстью, и не было никого во всем огромном мире — так чувствовалось данам — лучше, счастливее и богаче их. Это чувство, всякую душу заполняя до краев, утоляло наконец осеннюю неназванную жажду нового и недоступного, умея усыпить ее до следующего предзимья или навсегда. И вот, на исходе великой ночи, на едва ощутимой грани позднего рассвета, костры гасли, оставляя лишь черную золу, затихал грохот барабанов, постепенно замирала пляска, и приятно уставшие даны наконец возвращались в привычное тепло своих домов: одни — спать, другие — к ждущим мужьям и любовникам, которые по обычаю в ночных танцах не участвовали. Впрочем, те, кому не хватило приятного мужского общества, нередко обретали любовь в дружной женской компании. — Ты помнишь, — Вайно легко коснулся руки сестры, ободряя и подтверждая уже данное обещание. — О нас мечтают в эту ночь и другие, но лишь ты по праву рождения наше солнце. Две луны будут ждать тебя и твоего света. Не позволяй никому загасить его. — Красивая, красивая, только любоваться сейчас времени маловато, — ободряюще похлопал Тикко сестру по плечу, вместе с ней заглянув в дорогое зеркало в резной раме. Отражение услужливо показало два невероятно похожих юных лица, две пары темно-золотистых глаз, в блеске которых жило радостное ожидание, против воли смешанное с тревогой… Выходное платье Морены было тускло-коричневым и смотрелось не особенно празднично, однако другое из двух взятых в эту поездку вообще было черным — единственного цвета верхней одежды, дозволенного ведуньям. Коричневое же надевалось реже, например, в тех случаях, когда связь с Храмом нужно было скрыть, как на деревенской ярмарке по дороге в Алхану. По-настоящему нарядно сейчас выглядела разве что новая красно-желтая рубаха, так искусно вышитая братьями, да ими же собранное жемчужное ожерелье — прекрасный залог любви, что должна была свершиться. Воображаемым подобием доспеха стягивал талию пояс, купленный по пути в Алхану, не то чтобы необходимый во время праздничных танцев, однако все же надетый в эту ночь по невнятной прихоти и в качестве испытания. Дорогая вещь была так удобно устроена, что прицепить к ней можно было и кинжал, и сумочки-карманы с разной нужной мелочью, и связку ключей, и что угодно еще подходящего размера и веса, нашлось бы только надежное крепление. — Не бери его, — тихо сказал подошедший Вайно, безошибочно указав, где под складками платья, в ножнах, скрытно прикрепленных к обратной стороне пояса, таился новый кинжал — подарок Сигриды. — Только беду навлечешь. Уж не знаю, чем Сигрида тебя настропалила и чем она сама при этом думала, но затевать разборку среди праздника — такое не спустят ни тебе, ни Верене. — Я не собираюсь ничего устраивать, — отозвалась Морена, — а уж если Верена чего и вымутит, то это ее проблемы. — Да брось ты занудничать, братик, — Тикко, по своему обыкновению, совершенно не желал всерьез воспринимать возможную опасность. — Подумаешь, кинжал, туда половина что-нибудь да притащит, не мы первые додумались. Представь, даже и не обыскивают толком никого, — поделился он уже с сестрой, — и про беспорядки лет сто как не слышали. — Вот именно, что сто лет, — стоял на своем Вайно, словно какое-то новое недоброе предвидение наступившей ночи вдруг встревожило его. — Не нужно начинать новый отсчет. Если уж так боишься Верены — что мешает спрятаться в тенях? В Долгую Ночь их в достатке, и Незримое радо будет тебе помочь. Незачем противостоять ей в том, в чем ты никогда не сможешь взять верх. — Может, ты и прав, — мотнула головой Морена, отгоняя внезапный страх, так не ко времени навеянный словами близнеца. Мучительно хотелось излить свой гнев хоть даже на невиновного, обличить в предательстве и оскорбительном неверии, любыми способами заставить замолчать… Но бесцветный лед осторожности, слишком глубоко вросший в душу, привычно пригасил огонь гнева. — Может, я и слабее, но хоть один раз попытаюсь заставить ее отступить. Она мне не мать и не наставница, мое благополучие нисколько от нее не зависит, так кто же поставил ее начальницей надо мной? Сколько уж лет я отмалчивалась, уступала, пряталась — и разве это умиротворило ее? — Это, по крайней мере, не дало ей убить тебя, пойми же! — отшатнувшись, как от удара, Морена резко высвободила свою руку из прохладных ладоней Вайно. — И не даст этой ночью, если ты сама не наделаешь глупостей! «Единственная глупость сейчас — это твоя пустая мальчишеская болтовня!» — Морена не была уверена, что ее мысль, раскаленная, как расплавленный металл, не достигла разумов братьев, хоть и постаралась не произнести этого вслух. — Ну это ты, конечно, хватил не в ту сторону, — соглашаясь с сестрой, урезонил брата Тикко. — Не настолько Верена еще ума лишилась, да и терять ей уж точно больше, чем нам. — В Долгую Ночь выпивка и танцы туманят разум, закон забывается, и все кажется дозволенным, — покачал головой Вайно, не в силах отогнать дурные предчувствия. — Я бы и рад не тревожить тебя в праздник, но потом может быть поздно. Прошу тебя, не бери кинжал с собой. Тикко, а ты, чем ее раззадоривать, лучше б поддержал меня. Тикко, уже слегка раздраженный этим, как он выражался, приступом занудства, собрался было что-то ответить, но первый звонкий удар сигнального гонга, долетевший с улицы, заставил несказанные слова замереть на губах. Солнце село, и лесистый неровный горизонт окаймляло слабеющее с каждой минутой красновато-фиолетовое зарево. Во внешних дворах Круглого дома и на окраине заповедного леса, как и на площадях и улицах всей Алханы, предместий и ближних деревень, готовы были дрова для костров, и даны Золотой и алой крови собирались к началу празднества. Барабанщицы уже заняли свои места на особых вышках, откуда звуки должны были далеко разноситься по всей округе, ни единого уголка не оставляя в тишине и забвении. — Иди, — нежные губы Тикко коснулись щеки Морены, и тепло от этого прикосновения словно бы проникло глубоко внутрь, растопив на время острый лед напряжения и тревоги. Двое, совершенно равные по росту и схожие по сложению, сблизились в коротком объятии, лишь смутно обещающем нечто большее. Вайно, не сводя с сестры умоляющего взгляда, снова указал на скрытый под ее одеждой кинжал, но девушка лишь покачала головой, отмахнувшись. Пусть ни единой людской угрозы не встретит она в эту ночь, пусть даже сестра наконец предпочтет наслаждаться собственной жизнью, забыв о ее скромном существовании — это небольшое тайное неповиновение и готовность к бою станут испытанием решимости и храбрости хотя бы для нее самой. — Перед рассветом будем ждать на чердаке круглой северной башни, где маленькая лестница от пристройки, — быстро напомнил Тикко. — Не забудь, сюда не ходи, заметят кому не надо. — Старшие знают про это место? Нас не будут искать? — Не бойся, есть кому прикрыть, — пообещал брат. — У нас много друзей, так что за помощью дело не станет. Гонг ударил снова, еще два раза, потом три, и девушка, первой осторожно разомкнув объятие, выскользнула из комнаты. *** Ночь захлестнула земли Данарии бескрайней темной волной, и в этом океане мрака, словно сотни и тысячи маяков, загорались тут и там рыжие огни. Одинокими земными звездами сияли костры на случайных придорожных стоянках и у лесных зимовий. Скромными стайками светлячков казались огни небольших деревень, хуторов, приграничных крепостей или задержавшихся в пути многолюдных караванов. Огромными созвездиями, давно уже отвыкшими таиться и бояться, сверкали самые большие города, роскошные многоцветные драгоценности на теле страны. Орисса, выросшая на тысячелетнем основании одного из древних городов Элории; Лината, привольно раскинувшаяся на широкой равнине по берегам великой Рионы; прекрасная Асфира — самый южный из больших данарийских городов, населенный в основном потомками майджи; Эйлата и Тальтнома, подползшие к подножьям древних Сомбрийских гор на востоке; Магирна, основанная когда-то гельтами, но позже доставшаяся данам; Лирна, Имерайна, Сибрана и, наконец, главное сокровище этих обширных земель, как темно-алый гранат с огненной сердцевиной, обвитый золотом невероятного ожерелья — блистательная Алхана. Многие тысячи дан в эту великую ночь выходили из своих теплых домов под бездонное звездное небо, без страха встречая взор Незримого и отвечая Ему. Еще негромко и без спешки, лишь пробуя свою силу, подавали голоса самые большие барабаны, чей звук напоминал низкое глубокое уханье огромной совы. Широкие дворы Круглого дома полнились веселым людским гомоном, мечущимся светом факелов, ламп и ярко разгоревшихся костров, разведенных на безопасном расстоянии от построек. Наследственная память, переданная дочерям от матерей, бабушек и прабабушек, говорила: в давние годы, когда никого из ныне живущих дан еще не было на свете, праздничные огни зажигали и во внутренних дворах, от чего едва не приключилась однажды страшная беда. Примерно сотню лет назад, в безветренную ночь, на свет людских костров и фонарей вышел бродячий дух, прячась до времени в ночном мраке. Так и не удалось узнать доподлинно, кто он был, откуда и чего хотел, однако видели его тогда многие участницы празднества, передавшие потом воспоминание о нем дочерям и внучкам. Сначала от одной тени к другой словно перетекал бесформенный сгусток черного дыма, в котором лишь самому острому и пристальному взгляду удалось бы различить призрачные черты лица. Заметили его лишь перед самым костром в большом внутреннем дворе, рядом с главным Круглым домом: на фоне огня поднялась темная фигура, будто сотканная из теней, но сама тени не отбрасывавшая. Самые смелые из дан, опомнившись, подступили с расспросами: мол, ты кто такая, чего здесь ищешь? Дух не ответил — может, и вовсе не знал данского языка. Словно найдя то, что давно искал, всмотрелся он багровыми искрами глаз в скопище золотых человеческих лиц — и стремительным броском метнулся вперед. Но не атакуя людей, как многим показалось в тот миг, а безоглядно падая в загадочную пустоту, которая от века таилась в тени каждой Золотокровной. Вспыхнули, провожая его, все костры вокруг, все фонари и факелы, едва не до самых высоких крыш взвилось пламя, на мгновения принимая обличья огненных гор и зубчато-колючих башен. Тут уж людям быстро стало не до всяких там духов: имущество бы свое сберечь. Позднее, смешивая красочные выдумки и неверные догадки, говорили, что дух этот, так некстати испортивший всем праздник, устал быть духом и возмечтал стать небесной звездой — обнаженным огненным сердцем среди внемировой пустоты Незримого. Оттого и разыскивал он Золотокровных, чья тень послужила ему вратами, оттого и дожидался Долгой Ночи, когда Оно оказывалось ближе всего к живому миру. Однако сколько ни рассматривали даны последующими ясными ночами бездонный простор звездного неба, новоявленной звезды им отыскать так и не удалось. И никто из них не знал, что об этом происшествии думало само Незримое, так неожиданно получившее очередной новый источник беспокойства. *** Ворота, ведущие к заповедному лесу, были открыты, и начинающееся празднество уже успело выйти за высокие ограды дома Золотой крови. В рыжем пламенном свете, среди изломанных черных теней, бесконечной пестротой мелькали золотые женские лица и многоцветные праздничные одежды, щедро украшенные отблескивающими вышивками. Казалось, все огни, в обычное время наполнявшие Круглый дом сиянием и жизнью, в этот час выбрались наружу, обернувшись беспокойно пляшущим пламенем костров и факелов, так что в прежнем их обиталище осталась одна лишь ночная тьма, охотно занявшая освобожденное место. Лишь в редких окнах мелькали слабые огоньки свечей и масляных светильников, да из часто открывающихся дверей на мгновения ложились на утоптанный снег длинные полосы света. Наружу выбегали припозднившиеся, а вслед им с легкой завистью поглядывали мужья, любовники, сыновья или братья. Невольно Морена поискала взглядом круглую северную башню, но с того места, где девушка пока остановилась, ее видно не было. Окно комнаты Тикко и Вайно выходило на другую сторону дома, так что близнецы, вероятнее всего, сейчас не могли видеть свою сестру. Тянуться разумом и использовать урожденную мысленную связь, чтобы узнать точнее, в такой беспокойной обстановке не имело смысла, да и настроение после размолвки из-за кинжала было не то. Мысль, за которой слишком сложно было уследить, сама собой перекинулась с братьев на других людей, одни из которых должны были в эту великую ночь плясать под звездным небом, другие — ожидать в безопасном тепле дома, а третьи же были вольны провести праздник так, как им захочется. Может быть, красивый вежливый Алиро провожает сейчас нынешнюю жену на праздник, или уговаривается со старшими сыновьями, готовясь прикрыть их отсутствие в будущий рассветный час, или, может, сшивает новое платье для странной куклы маленького Ютто? Ждут ли красивый светлоглазый Вилле, застенчивый изящный Ильо и сладкоголосый Тавио каких-нибудь избранных подруг, таясь и до времени скрывая любовь, так же, как и они с братьями? А неугомонный Мирто, интересно, чем занят в эту невероятную ночь, когда даже мальчиков может потянуть на недозволенные приключения? Вдруг прямо сейчас, просто так или даже вооружившись стащенной у кого-нибудь подзорной трубой, наблюдает он за собирающимися у костров женщинами, выискивает в поблескивающей золотом толпе самые знакомые лица, а то и сам без лишнего шума устремляется ищущим одаренным разумом в Незримое, еще не понимая, что не все Золотокровные равны перед Ним? Мелькнуло недалеко в узком отблеске света лицо Эйвы — одной из дочерей Верховной матери. Взгляд ее скользнул по притаившейся в тени Морене, но, вероятнее всего, не смог достаточно пронзить густую темноту, чтобы различить там чужое присутствие или уж тем более черты лица. Несмотря на разницу возраста, опыта и положения в семье, хотя бы в этом юная ведунья могла почувствовать свое превосходство. Вот интересно, делилась ли Дейра с дочерьми своими мыслями о явлении Белорыбы на Рионе, перед тем, как послать весть в Храм? Стараясь не попасть в самую густую толпу и не выходить на ярко освещенные места, Морена без лишней спешки обошла широкий двор по краю и выбралась за открытые ворота к близкой лесной опушке, где тоже хватало сейчас людей и шума. Это место она выбрала не случайно: близость знакомого леса дарила ощущение свободы, какой-никакой безопасности и даже, может быть, безнаказанности, особенно если опасения насчет Верены оказались бы правдой. Свет костров проникал за первые деревья лишь на десяток шагов, а дальше, за переплетением низких ветвей и заслоном темных стволов, начиналась одна сплошная тень, слишком заманчивая и гостеприимная для ведуньи. Чуть дальше показался знакомый склон, где лишь несколько дней назад Морена с другими девочками чистила ковры и впервые встретила Мирто и Белку. И кто знает, почудилась или вправду тянулась по свежему снегу тонкая цепочка кошачьих следов? Вообразилась ярче, чем могла бы увидеться в ночной тьме и мечущихся отсветах изменчивого пламени, далекая белизна жемчужных деревьев в самом сердце заповедного леса и полупрозрачное кружево необлетевшей листвы над маленькой похоронной долиной, словно серебряная вуаль на золотой чаше. Возле самого большого костра собирались уже Возглашающие — те, что особыми словами дарили празднику его чудесный дух, а позже звуком гонга подавали знак к началу танцев. Даны, толпясь, спешили занять понравившиеся места, отыскать подруг или же просто прикинуть, с кем рядом скоро окажутся в длинной цепи движущегося хоровода. Морена, оглянувшись, увидела неподалеку Майру, Лиру и еще трех девочек, с которыми за прошедшие недели успела если не подружиться, то хотя бы завести вполне доброе приятельство. Мелькнула рядом Амира, та самая дочь Рионы, потом девушка по имени Йона — одна из младших кузин Морены, за ней еще несколько знакомых, однако на нее саму пока что не обращали внимания. Никого из старших Золотокровных у лесной опушки не было: здесь чаще всего предпочитала танцевать молодежь, в праздник заслуженно ускользавшая от надоевшего надзора. Бевана, должно быть, вместе со своими подругами выбрала место поближе к главному костру и Верховной Матери. Как полукровка, она и вовсе могла бы не принимать участия в праздничных плясках, если бы этого не желала, однако ее уважаемое положение и близость к главам семьи требовали посильных подтверждений, и Долгая Ночь была для нее удобным случаем уравнять себя с чистокровными. Танели, как помнилось Морене, еще ранним вечером собиралась отправиться в город, на что с превеликим трудом сумела уговорить и сестру. Там, за пределами надоевшего обиталища Золотой крови, две майджи в эту ночь могли чувствовать себя не чужачками и не низшими, а равными среди простых дан или своих соплеменниц. Ранхильда своими планами на праздник делилась неохотно, однако, вполне возможно, и в эту ночь решила приятно провести время в компании Сигриды: или в ее уютном жилище, или также где-нибудь в городе. У старшей гельты было довольно много подруг и добрых знакомых как в Круглом доме, так и за его пределами, так что даже без участия в плясках скучать во время праздника ей точно не грозило. Гельты, жившие в Алхане большой общиной, в самые короткие дни года справляли праздник зимней богини Ку, по обрядам в чем-то схожий с данской Долгой Ночью, но не отмечавший рубеж года. *** Посреди большого двора звонкой дробью зазвучал маленький гонг, и, вторя ему, такие же звуки отдаленно донеслись со всех сторон раскинувшегося по низким холмам города, как бы напоминая, что не одна лишь Золотая кровь будет праздновать в эту ночь под взором Незримого. Недолгой волной слитного глухого рокота отозвались с вышек барабаны, скоро дав место краткой натянуто-ожидающей тишине. — Долгая Ночь приходит, и тьма становится вратами! — здесь начинали ровно теми же словами, что и в Храме Черной Кости, и Морена чуть вздрогнула, привычная к другому голосу. В Храме по обычаю первой из Возглашающих была Главная ведунья, а здесь эту обязанность исполняла Верховная Мать. Морена до того редко встречала Дейру и никогда не говорила с ней, так что и не узнала бы на слух ее голоса, если бы не знала заранее, кто должна произнести первые слова праздничного моления. — Незримое входит в наш мир, и мы указываем Ему путь. — Возблагодарим же Его за то, что Оно защищает нас и помогает нам, куда бы мы ни шли! — громкий пронзительный голос Мелиты, в обычное время управлявшей всем огромным хозяйством Круглого дома, был знаком Морене гораздо лучше. — Возблагодарим Его за этот мир, что дает нам жизнь и дом. — Благодарение миру изначально было частью лишь летних обрядов поклонения Богине, однако со временем проникло и в праздник Незримого, так как все миры, как ни крути, появились в Нем и при Его невольной помощи. — Поклонимся же северу — оплоту власти Незримого в этом мире, дому зимы, что защищает нас от врагов, дарует нашим землям величайшую красоту, а сердцам — отвагу и страсть! — Охваченные общим порывом, десятки и сотни темных фигур склонялись, повинуясь ее словам, как клонятся под дыханием вольного ветра высокие степные травы. — Поклонимся югу — истоку людской жизни, искусства и высочайшей мудрости! — И вновь поклон, теперь в противоположную сторону — почтение могучим южным державам и их владыкам, которым Золотокровные правительницы Данарии пытались подражать в могуществе, гордости и богатстве. — Поклонимся востоку — земле нашей надежды, краям неисчислимых богатств, которые будут принадлежать нам! — этих заносчивых слов Морена никогда прежде не слышала в молении, однако знала, что они не были пустой похвальбой: в последние десятилетия данарийские исследовательские отряды разведывали земли все дальше и дальше к востоку от Сомбрийских гор. Сведения, получаемые от возвратившихся, пока что мало распространялись среди простого народа, однако в Храме и Круглом доме Золотой крови уже начинали осторожно поговаривать о будущих больших походах и даже изменении старых границ. — Да пребудет Незримое повсюду, а наш мир — жемчужиной в Нем! Голоса Возглашающих замолкли, знаменуя окончание моления. С такого расстояния не было толком видно людей около самого главного костра, однако удар гонга, разносясь в чистом ночном воздухе, был слышен даже яснее, чем недавние слова. За одним ударом следовали другие, теперь уже своей сложной последовательностью порождавшие особый ритм. За одиноким звуком самого первого гонга последовали другие, заполняя пустоты в ритме, обогащая его и украшая. Даны, уставшие стоять на одном месте, с нетерпением выстраивались в длинные змеи хороводов, маленькие цепочки из нескольких человек сцеплялись в длинные, одиночки вставали на первое попавшееся место, опережая друг друга и создавая веселую толкотню, впрочем, не переходившую опасный предел. Морена, заметив все тех же знакомых девочек, присоединилась к их небольшой цепочке, состоявшей уже примерно из десятка человек. Мгновение спустя сзади уцепился кто-то еще, а где-то впереди мерцал фонарь в руке предводительницы их змеевидного хоровода. Все сильнее и сильнее грохотали барабаны, пронизывая ночь тяжкой темной дрожью, словно в ней билось совсем рядом исполинское живое сердце. Над низким гулом поднимались голоса барабанов поменьше — самого разного тона, схожие с птичьим криком или людским смехом, с перестуком высушенных костей, треском костра, журчанием реки или падающим дождем… Целый мир сейчас пел в этих частых ударах, не оставлявших ни единого мига полной тишины, и чистые металлические звуки гонгов словно пронзали эту невероятную музыку острыми лучами яркого света. Шаг за шагом — складывались тысячи шагов, сотни ног ступали след в след, сотни рук сцеплялись в кратком союзе хоровода, сотни глаз видели в мелькании света и тьмы спины впереди идущих и краткие золотые промельки чужих лиц… Длинными гибкими змеями ползли хороводы, все больше утаптывая песок, подмороженную землю и снег, чутко обходили углы, тесноту узких проходов или беспокойное пламя костров. Сменялись предводительницы и замыкающие, менялись местами начало, конец и середина, длинные цепи распадались на части, перемешивались и соединялись вновь, но общее движение оставалось непрерывным. В этом и состояло искусство такого рода танцев: ловко обходить препятствия и выбирать путь, не останавливаясь и не сбиваясь с шага, перестраиваться и меняться местами, не создавая толкотни, угадывать намерения впереди идущих, не видя их лиц, знать, когда подчиниться общему потоку, а когда можно отделиться от большой цепи, чтобы повести свою. Рука сжимала руку в жесте невольного доверия, шаги следовали за шагами, и все это было как никогда знакомо: повинуйся общему движению, плыви по течению, чутко принимай выбор тех, кто впереди — и путь будет легок и безопасен. Не покидай строй, не отделяйся от цепи, не становись ведущей, если не веришь, что справишься. Тени, в Долгую Ночь обретавшие небывалую силу, множились и менялись, все меньше следуя облику того, что отбрасывало их. Они плавно перетекали по земле, стенам и древесным ветвям, словно обращая в ничто дрожащие рыжие отблески огня, отрывались от людей и предметов, сливались в сплошные озера непроглядной темноты, извивающимися реками скользили среди людских хороводов, пересекаясь и переплетаясь… Призрачная плоть наливалась мраком темнее ночи, обретала объем и странную чуждую жизнь, поднималась от земли и вливалась в общий танец. И вот уже рука вместо тепла чужой руки вдруг ощущала неуловимо-подвижный холод, похожий на сухой текучий туман. Следующий шаг, вроде бы все в ту же сторону, что и прежде, становился внезапно шагом прочь из распадающейся цепи хоровода. Спутницы по танцу, еще миг назад невероятно близкие, частицы общего движущегося целого, вдруг оказывались отделены несколькими шагами и заполнившей все вокруг тенью, в которой угадывались расстояния неизмеримо большие. Вместо чужих золотистых лиц, знакомых и незнакомых, оставалось видимым одно лишь собственное — в изменчиво-искаженном отражении осколков черных зеркал, которым неоткуда было здесь взяться. Пламя факелов и костров из рыжего становилось бледно-серым, и мир терял все оставшиеся в нем краски, словно их собирали и прятали чьи-то невидимые цепкие руки. Неумолчный грохот барабанов отражался невероятным, каким-то перевернутым эхом, сталкивая и перемешивая две встречных мелодии; цепи хороводов исчезали, вновь превращаясь в бесчисленных одиночек. Та сила, что так недавно соединяла их в непрерывном слитном танце, теперь побуждала каждую искать здесь свое место и свой путь, ускользая все дальше в хаос пляшущих оживших теней и расколотых отражений. В Долгую Ночь привычные законы мира оборачивались собственной противоположностью, и Незримое само приходило к людям, действуя сообразно одной лишь Своей воле и загадочной прихоти. Сгустившийся холод обнимал живые тела, не спеша отнимать их внутреннее тепло, и каждая из танцующих, ведунья или неученая, Золотой крови или алой, оказывалась сейчас внутри Него, одновременно не исторгнутая обычным миром. Каждая оказывалась теперь наедине с Ним, и приходило время поверять Ему самые дерзкие мечты и влекущие надежды, которые среди людей бывали утаены даже от самых близких. Сотни мыслей и желаний, как стаи золотых стрел или падающих звезд, устремлялись во мрак, бесконечно множась, искажаясь, дробясь и вновь соединяясь в ледяных зеркальных отражениях. В эти невероятные темные минуты казалось, что неназванное желание, пробуждавшееся у многих дан еще в светлую пору предзимья, наконец будет утолено. Что Незримое, знающее все миры и все чудеса в них, укажет верный путь к той цели, для которой даны не знали названия ни в одном из известных языков, но которая столько поколений манила своей призрачностью и недосягаемостью. Сотни сердец горели загадочной жаждой, своим быстрым биением вливаясь в неумолчный барабанный хор, пляска становилась все стремительнее, согласный ход длинных хороводов сменился невероятными прыжками и вывертами, в которых каждая изощрялась так, как способно было ее тело, и еще немного сверх того. Теперь все были предоставлены самим себе, объединенные лишь музыкой барабанов и присутствием Незримого вокруг, и ни одна из празднующих уже не заботилась о том, сходен ли ее танец с чужим. Лихая чрезмерная сила переполняла Золотую кровь, сияла живым теплом среди темного и холодного мира, будоражила одурманенный ум видениями и обещаниями, которые в трезвую пору казались бессмысленными и неисполнимыми. «Мы — Золотая кровь! — захлебывались сотни разумов бессловесным криком, полным дикой отваги и гордыни, дерзким вызовом, на который некому и незачем было отвечать. — Другие добывают золото и навешивают на тело, но мы одни с рождения одарены им и не способны его утратить. Сколь бы кто ни был богат — но мы всегда будем богаче. Сколь бы кто ни был ярок — но мы всегда будем сверкать ярче. Другие существа — дети Богини, а мы — создания Того, Что было прежде всех Богинь. Кто бы ни пришел к нам с завоеванием — все равно станет лишь нашей частицей. То, что попало в Данарию, никогда из нее не вернется». Сотни носительниц Золотой крови словно сияли в ледяном мраке россыпью живых маяков, распаленные призраками явленных им предвестий и возможностей. Отбросив привычные границы и законы, мысли их стремились во тьму еще не пришедших времен и еще не достигнутых земель, прозревая многоцветие грядущих невероятных богатств и сладость огромной власти. «Если древний запрет не велит Золотокровным покидать Данарию — значит, Данария достигнет всех краев, что окажутся нам желанны, и поглотит их, сделав навек своими. Если чужие народы, непривычные к нашему облику, могут быть для нас угрозой — значит, они станут данарийцами, познают пользу и благо новой жизни и привыкнут преклоняться перед Золотой кровью. Если же свет их духа и пламя воли заставят их воспротивиться нам — значит, свет сгинет без следа во мраке Незримого, а пламя угаснет в объятиях Его мороза». И являлось темным обещанием, пока еще призрачным, в идущих навстречу веках видение будущей державы, гиганта, что затмит могуществом все царства, какие существовали до него. Разольется по земле обширнее океана, обретет все богатства севера, ныне еще сокрытые; далеко продвинется на юг, неся с собой родную бледнокрылую зиму и покоряя прекрасные народы жарких краев; достигнет самого далекого востока, где солнце поднимается из-за океана, и подступит однажды к древним пограничным стенам великого Цоама, смело и жадно взглянув своему давнему прародителю в лицо. И лишь тогда, когда эта безмерная сила будет собрана и докажет свою жизнестойкость — безопасно ей станет явить свой интерес и к западу, окончательно растопив ледяной щит давней вражды и обороны. Лишь тогда придет черед мирного знакомства дан с таинственными западными жителями, когда старые королевства этого чуждого далекого края изживут свое нынешнее могущество, когда они станут лишь бессильными истаявшими призраками перед ликом новой Данарии, единственной повелительницы севера и востока. Заманчивы были обещания, хороша далекая цель, которую так старательно дарило Незримое Своим лучшим случайным созданиям, и разгоряченные разумы стремились к ней, убеждая самих себя, что она и есть именно то, чего они так давно желали в самой сокровенной глубине своего сердца. Лишь немногим на мгновение открывалось горькое и опустошенное понимание, что Незримое предлагает лишь замену, утоление непонятного, иного стремления совершенно знакомыми людскими благами: властью, силой, богатством, роскошью и телесными удовольствиями, разве только в неизмеримо большем числе. А то, что давно, тайно и безымянно будоражило душу, отчего-то наполняя ее туманно-светлой тоской, вновь оказывалось отброшено, как что-то неважное или даже вовсе не существующее. «Но кто знает, — изворачивался разум в усилии принять предложенное, заглушить печаль о недосягаемом и оправдать ту чуждую силу, которую даны привыкли считать своим покровителем и защитой, — может быть, именно где-то среди тех земель и народов, что мы покорим, найдется то, чего мы на самом деле желаем, или хотя бы те, кто укажет нам путь к нему? Ведь если Незримому ведомо все обо всех мирах, то Оно знает и тайное имя нашей мечты, и способ, которым ее можно заполучить… Только, по Его разумению, не пришло еще время нам найти ее, вот и направляет Оно нас к ней длинным путем, а не кратким». *** Не взращивая в себе слишком уж несбыточных амбиций, не проча себя в Главные ведуньи или Верховные матери, Морена не искала в своих видениях образа будущей великой державы, покорения данами других народов или завоевания чужих земель и богатств. Случись даже свершиться всем заманчивым обещаниям Незримого, ей самой в этом великом гобелене была бы отведена роль вроде клочка пыли на бахроме. Вопросы войны и мира нужно было оставить тем, кто имел право и силу решать их. Однако у юной ведуньи и без этого нашлось бы, о чем спросить и что из тайн души поведать бестелесной ледяной силе, от века почитаемой за божество. Где мой путь и моя собственная цель, не созданная чужим умом, не навязанная мне волей и наставлением старших? Если знамения предвещают перемены, то что из них предназначено именно мне? Какое значение скрывают темные сны, что унаследованы мною вместе с памятью предков? Какова моя сила, и на какой выбор ее хватит? Какую форму обретет моя душа, не стесненная внешним принуждением и внутренним страхом? Что послужит испытанием, какой вид примет жизненное распутье, и решусь ли я хоть раз не отступить, связанная разумом и привычной осторожностью? Ты, содержащее в Себе все миры, знающее обо всех дорогах и чудесах в них — одаришь ли подсказкой ту, что столько раз обращалась к Твоей силе и помощи? Зачем явлен мне столько раз один и тот же сон, рожденный наследственной памятью? Достанет ли у меня гнева или безрассудства необратимо пересечь издавна очерченные грани дозволенного, или же их сотрет и необратимо изменит одно лишь Твое прикосновение, способное переворачивать даже те законы, что превыше людских? Осмелюсь ли я открыто бросить вызов повелению старших и мудрейших или спрячусь под защитой Твоей власти, перед которой ничтожны все правительницы и главы семей? И когда рассечена будет последняя нить уверенности, связывавшая меня с прежней жизнью, что обрету я взамен? Начну ли свой собственный путь, или моя судьба по-прежнему будет судьбой камня в толще ползучего ледника? Прозрачный кинжал скрыт за моим поясом, но не моей матерью он был сотворен, и не досталось мне ее наследия, как бы ни мечтала я о нем. Мой путь в Алхану начался с вести о явлении Белорыбы на Рионе, но не мне было предназначено это знамение. Сколько бы ни было прославленных и необыкновенных среди нашего народа и нашей семьи — я не одна из таких. Сама жизнь не одарила меня этим, и потому надежда моя на Тебя, То, Что было прежде жизни! Богиня дала нашим предкам плоть и кровь, но лишь Ты вплело в нее золото и сделало нас теми, кто мы есть. Так не в Твоей ли воле будет явить мое предназначение и мой путь? Будешь ли Ты, Изначальное, в моей тени, куда бы эта дорога меня ни повела? Словно утратив драгоценную золотую оболочку, сама становясь летящей прозрачной мыслью, Морена устремлялась во мрак, не видя цели, зная лишь направление. Она не знала в тот миг, чем оборачивался ее полет: счастливым падением в бездну, наполненным силой последнего броска, или же невероятно легким восхождением, тем самым, что столько раз смутно грезилось ей в самых дерзких и глупых мечтах. Всей душой стремилась она вперед, или, может быть, вверх, к желанному последнему шагу, к необыкновенному дару и величайшему сокровищу, пока еще неведомому. Казалось, еще чуть-чуть, еще одно усилие, одно верное попадание — и цель будет достигнута, и свет, в тысячи раз прекраснее огненного или солнечного, увенчает финал. Не этого ли — мелькнуло случайным обрывком воспоминания — желала многие сотни лет назад Элана Полуигви, Драконья Всадница? Не к этому ли стремилась она: прочь от материнского дома, сначала по родным лабиринтам пещер и подземных рек, потом на поверхность и дальше, под само небо, где до нее не бывал никто из людей? Не за это ли получила прозвище «Искавшая Свет», переданное в сказаниях сквозь эпохи и поколения, но ни современницами, ни их потомками не понятое? Не этого ли ищу и я? Не это ли тот самый дар, то самое сокровище, не объяснимое логикой и разумом, а доступное одному лишь смутному чувству и ускользающей мечте? Но за последним шагом, завершавшим восхождение, неизменно оказывалась лишь тьма, прораставшая замерзшими черными зеркалами и множившая беспорядочные образы тысячами искаженных отражений. Да и могло ли быть иначе там, где всецело царствовало Незримое? Был ли смысл просить света у Того, Что заполняло Собой темноту и Само было ею? Мерный рокот барабанов, который должен был в эту ночь пронизывать округу на несколько ли от Алханы, доносился лишь далеким приглушенным эхом. Утратившее цвет пламя костров давно осталось позади и совсем скрылось из виду. Тысячи оттенков темноты клубились вокруг, чутко отзывались на любое движение, на пристальный взгляд, чуть дольше сосредотачивающийся в одной точке, на каждую мысль, которую здесь невозможно было утаить. Незримое приглядывалось, тянулось все ближе и ближе, наполняя Собой мрак, и Морена ощущала чуждое ледяное внимание, направленное на нее. Вокруг, как морозные узоры на стекле, расползались и разрастались бесчисленные черные зеркала, мириады сверкающих граней, углы и линии, формы и меры, каких не могло бы существовать в живом мире. Мысли, желания и вопросы множились в бесконечных цепочках отражений, превращаясь в нечто совершенно иное. Неузнанными мелькали сотни чужих лиц, строки летописей, поэм и имен, записанных на десятках незнакомых языков, очертания чужеземных городов под таким знакомым снежным одеянием, зеленые южные деревья, безжалостно скованные ледяным дождем, образы, отделенные от видящей неодолимыми безднами времени и расстояния… А может быть, чему-то из этого перемешанного мелькающего множества лишь суждено было еще свершиться? На миг ей показалось даже, что в этом безгранично искажающемся и дробящемся хаосе она увидела даже того самого Духа, Ставшего Звездой — крохотную огненную искру среди безмерных темных далей, отчего-то похожую больше не на сердце, какими даны привыкли считать звезды, а на внимательный сияющий глаз. И кто знал, какие тайны черной бесконечности проницал он теперь острым взором, какие миры одаривал собственным светом, наконец получив желаемое? А вот о том, что его присутствие побеспокоит Незримое, наверно, люди тогда волновались зря: слишком уж ничтожно малым было это существо по сравнению с Ним. Даже самое чудовищное пламя не могло согреть этот извечный холод, и даже самому яркому свету не под силу было бы пронизать мрак до самых Его границ… Хотя бы потому, что границ никогда не существовало. Отражения поплыли, исказились, сменились вновь, не желая ни на миг оставаться в покое, и Морена не была уверена: то ли показалось ей, то ли одно движение соединилось с другим, а может быть, и вправду этот яркий глаз глядел на нее в ответ, замечая и понимая больше, чем доступно зрению человеческому? Это был танец в самом сердце темноты, гораздо большей, чем просто зимняя ночь; это была нарастающая безумная радость там, где полагалось бы быть древнему страху; экстатическое вдохновение вместо растерянности, разлитое в крови безоглядное доверие вместо вражды и угрозы, счастливое падение в бездну, пронизанное наслаждением и силой последнего броска. Это было священнодействие, даже среди Золотокровных доступное немногим. На какой-то миг, причудливо притворившийся вечностью, Морена ощутила себя единственной, не сравнимой ни с кем и ни с чем, самой ценной и невероятной — воистину солнцем, чьего сияния так жаждали бледные луны и многоцветные миры. Чудилось: еще только один шаг, один вдох, одно усилие — и все преграды, истинные или надуманные, рухнут, и любой путь, какой бы она ни избрала, станет возможен, и любая цель, сколь угодно невозможная — досягаема. Казалось: вот оно, и не нужно гадать и искать подсказку, нет больше связывающих сомнений и тусклого сдавливающего страха… Мелькнуло лишь краем глаза замеченное золотое лицо, движение, стремительное, как свет молнии, и страх, на мгновение забытый, вернулся стократно, обрушившись обжигающей колючей волной. Повинуясь более инстинкту и случаю, чем настоящей выучке, Морена сумела уклониться, и прозрачное лезвие, видимое лишь благодаря заключенным в него алым лепесткам, скользнуло мимо, не задев ее лицо. Словно разрушенные этим грубым вторжением, скрылись призрачные зеркала, отступила великая внемировая тьма Незримого, и вокруг вновь была лишь обыкновенная ночь, пронизанная отблесками близких праздничных костров. Быстро бросив взгляд по сторонам, молодая ведунья поняла, что в своем одиноком танце не успела сильно удалиться от ворот и внешней ограды, лишь чуть дальше пройдя по опушке заповедного леса. Однако этого хватило, чтобы оказаться за пределами видимого освещенного пространства, а возможный зов о помощи все равно затерялся бы в неумолчном рокоте барабанов. И Верене, гораздо более привычной к празднествам в Круглом доме, это было отлично известно. Первым побуждением Морены было сделать то же, что она до этого делала всегда, если ей грозило неприятное общение с кем-то из старших сестер: сбежать. Бесшумно отступить, не провоцируя резкими движениями и прямым взглядом в глаза, позволить собственной тени укрыть себя, скользнуть через эти всегда открытые врата в знакомую и безопасную тьму Незримого, куда сестры не могли бы последовать за ней… Однако в Долгую Ночь, во время наибольшего слияния Его силы с обычным живым миром, это убежище не казалось столь надежным: во всяком случае, если Верена уже сумела ее отыскать. — Что же, так и сбежишь, как всегда? — слишком точно угадав ее мысли, спросила Верена, не прекращая наступать, как бы ни старалась Морена удерживать безопасное расстояние. Предостережение Вайно отчасти оказалось верным: от старшей сестры действительно попахивало вином. Однако движения ее сохраняли точность и быстроту, а прозрачный клинок мелькал, едва не достигая лица, глаз или груди Морены — оставляя между собой и целью ничтожно малое и тщательно выверенное расстояние, но достаточно близко, чтобы напугать. — Или, может, мне оставить тебе на память пару следов, раз уж законно ты до них так и не дожила? — Лезвие из крови ледяной сосны метнулось ниже, почти невидимое острие оцарапало ткань платья ниже груди и на животе, обозначая бесцветные татуировки, таившиеся под одеждой… А еще более — те, которым так и не суждено было там появиться. — Ты пьяна, — отбуркнулась Морена, снова постаравшись уклониться. Постепенно закипавший гнев слишком привычно сдерживался осторожностью и страхом, так что оставалось надеяться, что сестра допустит ошибку или же отвлечется на что-нибудь, хотя бы на время позабыв о желанной драке. — Сама не соображаешь, что творишь. Подавив первую растерянность, ведунья мысленно потянулась к тени Верены, которая все же была здесь, пусть и невидимая среди окружающей темноты. В конце концов, можно было обойтись без по-настоящему опасных приемов, лишь на несколько мгновений захватить контроль над чужой тенью, резко дернув ее из-под ног владелицы… Мешали постоянное движение, стремительные атаки и необходимость уворачиваться от кинжала: тень, едва ощутившись знакомым чувством, вновь терялась и становилась неуправляемой. — Что, слишком близко для твоего колдовства? — насмешливо спросила Верена, вновь угадав намерения младшей сестры. — И подружек никого рядом нет, вот незадача! — Да отвали ты, чего пристала? — Морена еще надеялась, что Верена не посмеет нанести ей настоящее ранение: все же пролитие Золотой крови могло навлечь гнев Незримого даже на другую ее носительницу. Однако праздничное безумие и выпивка определенно направили боевой дух старшей Золотокровной совершенно не в нужную сторону. — А если не отвалю — что сделаешь? Заплачешь и побежишь своей начальнице-полукровке жаловаться? В нору забьешься, как мышь? Пыжишься тут, считаешь себя достойной носить оружие, но смелая ты только в теплой комнате, у своих подружек под крылышком, сама же ничего не стоишь, и не стоила никогда. «Она тогда меня видела, — как-то отстраненно, словно бы за непроницаемым прозрачным стеклом мелькнула смутно-недовольная мысль. — Пытается спровоцировать». — Ползаешь тут, как червяк болотный, выслуживаешься, подачки просишь, за чужими спинами прячешься, — про кинжал, подаренный Сигридой, Верена тоже откуда-то успела узнать — не исключено даже, что от самой гельты. — Братья тебе подарки дарят, защищают тебя перед всеми, точно это они девушки, а ты мальчишка! Привыкла ими пользоваться, а сама на что ради них готова? «Подбивает на драку, потом обвинит, что ты первой применила оружие на празднике, — предостерегал здравый рассудок, из последних сил борясь с искрящимся гневом, несвоевременной отвагой и невероятно дурацким новым чувством азарта. — И вправду порежет еще, спьяну-то недолго… Прав был Вайно, зря ножик этот брала». Но тело, ведомое на этот раз словно какой-то другой частью сознания, приняло совершенно иное решение. Одно лишь неожиданно ловкое движение — повезло, ни за что не зацепилась! — и подаренный кинжал явлен миру. Рукоять холодит пальцы, прозрачное лезвие обернулось невидимкой в ночи, и не разглядеть сейчас маленькую тонкую нить паутины, столь невозможную посреди зимы. Сколь бы ни была пьяна Верена, воинская выучка и на этот раз не подвела ее: мгновение потребовалось оружейнице, чтобы узнать движение и понять, что ее сестра полагается не на одни лишь теневые чары. Очередной удар встретил не уклонение и пустоту, как прежде, а мгновенную твердость другого клинка — столь долгожданную попытку достойного ответа. Торжество мелькнуло на лице старшей Золотокровной, а вместе с ним — тот же азарт, что у младшей, будто бы две сестры стали зеркальными отражениями друг друга. Движения Верены сделались быстрее, словно раньше она сдерживалась и наступала вполсилы, и Морена с трудом успевала отражать прозрачное острие, стремившееся к ее телу. Навыков, полученных на храмовых тренировках, было недостаточно, как и коротких уроков Сигриды, сказывалась и разница в росте, силе и опыте. Что уж поделать: несмотря на оружие, скрытое под поясом, Морена не стремилась стать новой Ритвой или Ингердой, да и не сумела бы повторить в жизни их легендарный бой. Может быть, в таких обстоятельствах пригодилась бы кольчуга или же вшитый в одежду защитный слой все из той же крови ледяной сосны, только обработанной уже другим способом. Однако доспехи в Круглом доме раздобыть было гораздо сложнее, чем кинжал, да и надевать их на праздничную пляску было бы просто глупо и неудобно. Столкновения клинков отдавались нарастающей болью в мышцах, шаги наугад уже дважды чуть не обернулись падением на заснеженном отлогом склоне, сухой воздух словно обжигал губы… Вместо того чтобы отразить очередной удар, Морена резко уклонилась в сторону, и кинжал сестры прошел рядом с ее головой, едва не срезав одну из растрепавшихся тонких кос. Взвихрился еще не до конца утоптанный снег, небрежно пронизанный наспех созданными чарами. Резко дернулась из-под ног Верены ее собственная тень, которую Морена все же сумела взять под контроль, больше благодаря случайной удаче, а не мастерству. Прозвучал в шорохе снега и шелесте усилившегося морозного ветра смех Незримого, которое до этой минуты лишь ненадолго притворилось ушедшим и равнодушным. Один шаг потребовался ведунье, чтобы отступить прочь от места едва не проигранного бессмысленного боя, подальше от сдавленно ругающейся сестры — в знакомый мрак, таящийся в ее собственной тени. Смелость, которой Морена даже сама от себя не ожидала, все же была проявлена, а невероятная глупость — совершена. Но после одного решительного шага у нее уже не оставалось сил на второй, и недавняя храбрость угасала, как костер, оставшийся без топлива. Хотелось ускользнуть как можно дальше от Верены, выкрикнувшей вслед что-то отменно обидное, вернуться во тьму, сулившую безопасность, к веерам загадочных отражений в черных зеркалах, к расползающимся морозным узорам древнего нелюдского разума… Невысказанное желание исполнилось слишком внезапно и полно, так что Морена даже не успела удивиться или как следует испугаться. Только что Незримое лишь ожидало ее — но вот мгновенно оказалось вокруг, и какой-то новый помысел теперь узнавался в Его стремлении. Морена была поглощена бесплотным бессветием, как крохотный неприметный камешек оказывается поглощен громадой ползущего ледника. Не успело сердце Золотокровной сделать и одного заполошного удара, как ее коснулись невидимые обжигающе-холодные нити, свитые из чуждых мыслей и неодолимой темной воли. Сбывалось еще одно пророчество Вайно: имя его сестры ныне явило свою сущность, но вот насчет «лучшей стороны» было все больше сомнений. Нарушая правила, бросая во мрак невысказанные чаяния и настойчивые вопросы, вступив в сражение без надежды на честную победу, Морена желала отыскать собственный путь, обрести цель, никем не выбранную за нее. Но, лишь единожды дав волю смелости и решимости, она вновь испугалась и сразу отступила. Все это обернулось тем, что сейчас ее влекла сквозь мрак древняя сила, из привычного союзника вдруг обернувшаяся кукловодом, чьи желания и намерения ей не дано было понять. Посланием без речи, предложением без слов коснулся сознания безжизненный чуждый холод, более древний, чем все миры, луны и солнца: дам тебе то, чего желаешь. Хочешь пути — назначу цель и поведу к ней. Хочешь подвига — дам силу и оружие, что принесет победу. Хочешь древнего дара, которому еще не знаешь названия — Мне известно, что это такое, и Я позволю тебе взять его, обойдя возможных соперников и не платя никакой цены. Лишь только доверься, как учили тебя с детства, не задавай лишних вопросов и не сомневайся, Мою волю принимая как свою. Стань проводником, указывающим путь собственной тени. Стань Моей золотой стрелой, чья жертва уже обречена, пусть и не понимает этого. Настоящий выбор был уже невозможен, но Морена все же колебалась. Звали назад неразрывно ощущавшиеся разумы братьев, пусть даже и отдаленные сейчас темным волшебством Долгой Ночи. Вспоминались планы Беваны на скорый отъезд после праздника, представлялась как никогда живо обратная дорога, укатанный санями снег, мерный шаг лошадей и любопытствующие всем подряд неугомонные волчицы, похожие в эти мгновения на обычных больших собак… Одна деревня за другой, почтительные приветствия тамошних жительниц, дан с алой кровью, следы хороводов и костров, не выветрившиеся еще отголоски приятной усталости недавних безумных плясок. Приходила на память уютная светлая комнатка, ждущая в Храме, хранящиеся там браслеты из резной кости, заманчивые секреты библиотеки, на разгадывание которых не хватило бы и десятка жизней… Советы и уроки Талины, содержащие в себе, кажется, всю мудрость людского мира; тренировки и вылазки с острова в компании Танели и Ранхильды, ледяные мосты, любимый лес на берегу Мары и купания в роднике на Праздник Источников… Ну и пусть даже наставница все-таки накажет ученицу за своеволие в столице и за то, что потащила с собой в путешествие своих питомиц. Не страшно. Хотелось закутаться в эти образы, воспоминания, предсказуемые ожидания и нехитрые надежды, вернуться в предельно изученный и освоенный мир, пока эта краткая поездка, эта Долгая Ночь и сам Круглый дом не станут чем-то далеким, как неточно переведенная иноземная сказка. Память звала: отступись, единожды не справившись ни со своей силой, ни с чужой. Сердце, глупое и непостоянное, готово было забыть долгие сожаления и краткую отвагу, отбросить загадочную жажду непознанного, лишь недавно всецело владевшую им. Ведь не позволено Золотокровным покидать пределы Данарии, для их же блага, и ни одна дана не должна отрекаться от семьи, в которой она рождена. Такова жизнь в краю долгих суровых зим: легче жить сплоченному множеству, а не беспорядочной россыпи одиночек. Но Золотокровные, а в особенности ведуньи, обязаны также повиноваться и Незримому, если Оно явит им свою волю. Те, что сотни и тысячи раз в своих целях пользовались Его силой, должны быть готовы сделать ответный дар, как только Оно его потребует. «Если Ты дашь мне силу, укажешь цель и поведешь, то что же в этом случае сделаю я сама? — без ненужных звучащих слов, одними только движениями мысли спросила Морена, устремляя взгляд в вихри мечущихся расколотых отражений и во тьму, что порождала их. — Ведомой и послушной я всю жизнь была и здесь, так что не будет в этом для меня разницы: остаться или уйти. Среди Твоей воли — где будет моя, и среди Твоего могущества — что будет значить моя собственная сила?» «Не существует Золотой крови без Меня, — ответом рождалось также без единого слова, среди ледяного сверкания зеркал и морозного узора, ползущего по острым осколкам. — Невозможно отделить от тебя тень, которую ты отбрасываешь. Нет вашей воли вне Моей, нет у вас никакой силы, кроме той, что Я дарую вам, нет ни одного вашего желания и стремления, что не исходило бы от Меня. Нет пути, которым вы могли бы от Меня уйти. Нет выбора: все уже давно выбрано за вас». Дернулось где-то в глубине души обидчивое возмущение, бессмысленный протест против очевидного и неизменного, что на самом деле осознавалось всегда, но только сейчас было выражено столь прямо и безжалостно. Мелькнула несбыточная мысль: совершить бы невозможное, пусть даже такую глупость. Неведомым способом разорвать ледяные нити, держащие ее, как марионетку на кукольном представлении. Выскользнуть из незримых рук всезнающего кукловода, убежать от собственной тени, от силы, что всегда приходила на зов чудесного золота в ее крови… Миг — и крамольное сомнение исчезло: не растворилось в усталости или новой вере, не ослабло под натиском разумных доводов, а просто внезапно перестало быть, как ненужная частица, удаленная при помощи острого стального скальпеля. В освободившейся пустоте внутри разума на короткое мгновение вспыхнуло острое ощущение какой-то неправильности, невозможного нарушения привычного порядка вещей, горячим красноватым огнем полыхнул страх… Но в следующий миг, погашенный безмерным ледяным спокойствием, исчез и он — ведь не зря учит старинная поговорка: страх замерзает первым. Словно облетающие листья на безжалостном ветру поздней осени, ускользали прочь и бесследно исчезали сомнения, сожаления, привычки знакомой удобной жизни, еще совсем недавно казавшиеся столь прочными… Лишь последняя нить, связывавшая Морену с живым людским миром, все еще не поддавалась повелению Незримого. Там, в теплых многоцветных покоях Круглого дома, среди рисованных узоров, сияния светильников, мягких тканей и тихих уютных уголков, ждали ее братья, две чудесные луны, так любившие свет своего солнца. Многие желали бы их благосклонности, однако эту священную ночь Тикко и Вайно предназначили лишь своей сестре-близняшке. Ей хотелось верить, что братья пока не узнали о нелепой разборке с Вереной, что не затаили обиду на дурное упорство и злые колючие мысли перед ее уходом на праздник. Кинжал, исполнивший сегодня свою задачу, вернулся на прежнее место в ножнах под поясом. Чуть замерзшими пальцами Морена нерешительно ощупала свою шею, почти уверенная, что дару братьев — жемчужному ожерелью — не удалось пережить буйство дикой ритуальной пляски и последовавшего за ней поединка. Однако тройная нить бусин все еще была там, целая и невредимая. Не оттого ли так прочна оказалась связь трех любящих разумов и сердец, которую даже всесильное Незримое не смогло рассечь первым же приказом? Но ведь за первым неминуемо последовал бы второй, десятый, сотый — и так, с нечеловеческим упорством и терпением, до тех пор, пока нужный Ему результат не оказался бы достигнут. «Стой! — мысль, подобная летящей звезде, пронзила тьму нитью золотого сияния, тотчас искаженная и раздробленная черным зеркальным калейдоскопом. — Я исполню Твою волю. Пойду тем путем, который Ты укажешь, к той цели, которую Ты назначишь. Стану проводником Твоей силе, на что бы Ты ни пожелало ее направить. Но прежде, лишь на эту ночь, оставь мне мою человеческую свободу. Позволь испытать величайшую радость прежней жизни и самой развязать последнюю нить, что удерживает меня в родном доме». Бесконечным эхом неживой черной метели ощутилось вокруг победное веселье и торжество Незримого, как ни странно было бы ожидать почти людских чувств от Того, Что человеком никогда не было. Дальним пламенным отблеском мелькнул почему-то снова тот самый Дух, Ставший Звездой, больше похожий не на звезду, а на глаз. Казалось бы, его-то все сегодняшние дела уж точно никак не касались, однако же почему-то это беспокойное существо продолжало подглядывать из темной внемировой дали, охочее до чужих секретов. А в следующий миг межзвездная ледяная пустота исчезла, сменившись самым обыкновенным холодом зимней ночи, словно бы все случившееся лишь пригрезилось разуму, разгоряченному танцами и собственными мечтами. Совсем рядом была внешняя ограда Круглого дома, мерцали догорающие костры, в их слабеющем свете мелькали тут и там людские фигуры и черные тени, не желающие подражать очертаниям того, что отбросило их. Ритм барабанов изменился: близилось утро, хотя первые робкие отголоски света на восточном горизонте еще прятались за лесистыми холмами, окружавшими Алхану. Никем не замеченная и не задержанная, проскользнула Морена мимо огней и празднующих родичей, сначала во двор Круглого дома, а потом, знакомыми переходами, лазами и галереями — к северной круглой башне. Большая часть семейного обиталища сейчас была погружена в глубокую тьму, а там, где ведунье все же встречались редкие горящие светильники, на помощь приходили тени, надежно скрывавшие девушку от посторонних глаз. Словно оживала древняя легенда о любви Ритвы и Моро, однако в этой истории ведунья спешила к любимым не в чужой дом, а в свой родной, дневной свет не грозил никому гибелью, а что же до Ингерды… Ей в этом варианте сказки и вовсе не было места. *** Так, на рассвете после великого праздника Долгой Ночи, ушел в прошлое год Янтарной Паучихи и пришел ему на смену год Жемчужного Дракона, завершающий очередной цикл звериного календаря. Суеверным предстояло вновь и вновь выискивать в каждой мелочи тревожные знаки великих перемен и потрясений, одновременно надеясь и страшась, что хоть что-нибудь из предсказанного обернется явью. Обычным же здравомыслящим людям более пристало просто ждать Праздника Источников, новой весны, Равноденствия, Соловьиной ночи, обрядов чествования рек, лета, Дня Богини и Звездопада, за летом — плодовитой прекрасной осени, праздников урожая, названных сотнями имен, Поминальной Ночи, другой зимы и следующей смены лет, и так — раз за разом, столько, сколько отмерит Богиня. Эти праздники россыпью ярких бусин низались на бесконечную нить жизни, подчас жесткую, узловатую и занозистую, но все же надежную и крепкую. В ритуальных плясках, в горячих бессловесных молениях и жаркой любви терялось безымянное чувство, загадочное желание нового и неведомого, многих дан охватывавшее еще по осени. Привычная жизнь, возвращаясь, наполнялась новой прелестью, и теперь нелепыми и смешными казались недавние порывы, толкавшие бежать навстречу неизвестности, прочь от всего упорядоченного и наскучившего. Восходящее солнце короткого зимнего дня вбирало в себя бесплотные людские мечты, воображаемые подвиги, несбывшиеся ожидания божественных знамений и отпускало их прочь, в поднебесье, гулять среди облаков и летать с вольными ветрами. Немало детей было зачато в темные часы после праздничных танцев, однако любовь Морены, Тикко и Вайно не сумела бы принести ни единого живого плода — по воле Богини или произволу Незримого. Благословение Первых, обещанное столь заманчиво и многократно, так и осталось не исполненным. Там, во тьме чердака над теплыми жилыми комнатами, в шелесте цветного шелка и нежности золотых тел, совершилось тайное священнодействие, важное лишь для трех его участников, и больше, по-настоящему, ни для кого. Будущее, которого близнецы так желали, наступило, но за ним не было ничего, кроме неизвестности и беспорядочной россыпи ярких воспоминаний. Верена, в глубине души подозревавшая о задумке младших, не сумела в эту ночь отыскать их укрытие. Майра, одна из приятельниц Морены, увидела начало ссоры и поединка сестер и, подозревая худший исход, немедля доложила об этом старшим Золотокровным. Верену, застигнутую на празднике с обнаженным оружием, признали виновной в нарушении правил, и пусть серьезного наказания за это не ожидалось, но пара дней домашнего ареста, выговор от Дейры и скандал с Рионой все же были достаточно неприятны. Алиро, уговорившись со старшими сыновьями, удачно отвлек парочку девушек, которые после праздника разыскивали близнецов, а поздним утром устроил все так, как будто юноши благополучно проспали весь праздник в своей комнате. Маленький Мирто, в эту Долгую Ночь увлекшийся и забывший скрывать свои способности, сплетал повиновавшиеся ему тени с тенями Морены, укрыв убежище тройняшек, а потом помог приятно уставшей девушке незаметно вернуться в женские покои. Но ни Морена, ни Мирто, ни даже его верный кот Белка не знали, что в это тихое утро в их скрытности все же нашлось одно слабое место, доступное постороннему взгляду. Тени, чутко отводящие свет или людское внимание, против опытной ведуньи были бесполезны, а Незримое, столь охотно помогавшее дурачить обычных людей, легко выдало детские забавы Беване. Ведунья-полукровка, узнав о случившемся на празднике, забеспокоилась о своей юной спутнице и при помощи чар отыскала ее, а Незримое и собственный жизненный опыт тут же подсказали остальное. Конечно, семейные ссоры, равно как и еще не объявленные решения Верховной Матери, не имели власти над обитательницами Храма Черной Кости. Однако появление мужчины, способного призывать Незримое и повелевать тенями, невозможно было оставить без внимания: осталось лишь придумать, как воспользоваться этими сведениями к наибольшей выгоде. Новый день и начавшийся год одаривали земли Данарии ясным светом поздно взошедшего солнца. Небеса сияли извечным голубым шелком и обрывками белой облачной вуали, а земля, одаренная Незримым, красовалась в зимнем наряде из мириад мельчайших алмазов, жемчугов и чистого серебра. Вокруг городов, сел, деревень и маленьких хуторов это одеяние озорно пятнали вытоптанные поляны, неровные извилистые цепочки следов и черные отметины догоревших костров, словно брызги необыкновенного темного напитка, неосторожно пролитые на праздничное платье. В теплой глубине семейных домов зарождалось утреннее копошение, где-то и не прерывавшееся, а где-то запоздавшее на несколько часов. Одни даны предпочитали как следует отоспаться, пользуясь редкой возможностью и забыв о солнечном свете, в других же еще бурлил не до конца растраченный праздничный угар, кое-как направленный на какие-нибудь хозяйственные недоделки. Позевывая, выходили из своих жилищ гельты и майджи, как впервые дивясь непривычной пустоте улиц данских городов вместо всегдашнего многолюдья. Темноглазые цоамцы приветствовали своих духов-покровителей звоном колокольчиков и ароматом благовоний, отодвигали плотные занавеси с окон, в глубине души посмеиваясь, что пережили очередной буйный праздник этой варварской и ужасно холодной страны. По счету их далекой южной родины, праздник смены года был еще впереди — примерно через полтора месяца после Долгой Ночи. А по ту сторону небес, за гранью бесформенных людских снов, страхов и мечтаний, таился в вечной межзвездной тьме бестелесный разум, неизмеримо более древний, чем мир, куда было направлено Его внимание. На этой прекрасной сине-зеленой жемчужине, среди миллионов людских жизней, ярко сияли Золотокровные — невероятные Повелительницы Зимы, столь заботливо выращенные Им из первых случайных созданий, укрытые от бесчисленных угроз, за тысячи лет выведенные в совершенно особый вид, все лучше соответствующих Его замыслу. Те, что звали Его божеством и Незримым, множество раз использовали дарованную Им силу для исполнения своих желаний, но не осознавали, что сами, всем своим существованием, исполняют поставленную Им задачу, простирающуюся далеко за пределы людского понимания и жизненного срока. Однако недавно и Ему пришлось на время отступиться от намеченного и даже подвергнуть возможной опасности весь род столь оберегаемых золотых питомцев — если только об их существовании узнают те, кому этого знать не нужно. Во тьме, не рассеивая ее, но и не угасая, мерцала красноватая пламенная искра, которую ограниченный разум праздновавших Золотокровных принимал за блуждающего духа или странную звезду. Утеряв былое могущество, но не растратив разума и упорства, она не позволяла воцариться прежнему спокойствию ледяного мрака, вспыхивала, просила, надоедала, убеждала, указывала цели для своей мести — цели, совершенно незнакомые Незримому, но для пламенной искры чересчур важные. Два существа, казавшиеся столь разными, но на деле принадлежавшие к одному древнему виду, в итоге все же пришли к соглашению. Первая цель была поражена почти с идеальной точностью и без опасных последствий, пусть даже для этой миссии были выбраны первые попавшиеся Золотокровные, которых можно было изъять из сообщества, не нарушая его устойчивости. Однако второй заход должен был стать гораздо более трудной и тонкой задачей, а это значило, что обычная смерть с обильным пролитием крови оказалась бы недостаточна. Ведунья, способная при помощи собственной тени призывать по-настоящему огромную и смертоносную силу, должна была прожить гораздо дольше. И конечно, маленькая Морена уже не имела выбора — эта милая безобидная марионетка, неспособная отличить стремления собственной души от движения нитей в руках кукловода. Золотая стрела с ледяной отравой на острие, уже нацеленная в сердца жертв, неспособных увидеть в ней угрозу. Время шло, и Золотокровная должна была начать свой путь на запад — вслед за «двойным солнцем», следуя пути солнца обычного, вопреки древнему запрету, но по воле той силы, что была превыше любого людского закона. И Незримое, неотступно следуя на зов ее крови, пребывало в ее тени.