Друг эльфов

— Почему?! — не пытаясь сдерживать захлестывающий бессильный гнев, выкрикнула Верена. — Какого ж сраного демона, почему так? Холодный взгляд старшей сестры, который в другое время хоть немного остудил бы пыл оружейной мастерицы, сейчас лишь прибавил лишнего топлива к и без того полыхавшему раздражению. Сильные руки бестолково сжались в кулаки, разжались снова, скользнули вокруг пояса, казавшегося слишком легким без привычной тяжести кинжала, поясных сумочек и прочих мелочей… Помятая шапка, бестолково болтавшаяся на низкой лавке, вскоре удачно попалась под руку и была заброшена в дальний угол, смачно шлепнувшись в стену. Опасливо заглянула из полутемного коридора, из-за спины матери, юная Амира: увидела рассерженную тетушку и тотчас скрылась. Риона, обернувшись, шепнула что-то старшей дочери, и девушка, не желая оказаться втянутой в очередную ссору, ответила кратким согласием и поспешно убежала, только простучали по дощатому полу легкие шаги. — Ну, чего уставилась, как Могильщик на Безликого? — досадливо поморщилась старшая Золотокровная, пронзив сестру еще одним недовольным взглядом. — Неделю теперь шугаться будет, мало мне одной тебя… — Не о том ты думаешь, старшая, — слегка поистратив запас ярости, пробурчала Верена, взглянув на сестру, по-прежнему спокойно стоявшую, заслоняя вход в комнату. — Или, скажешь, все равно тебе? Ведь ты же будешь перед главными отвечать, а не я. — А вот тут ты, сестра, ошиблась, — сухо хмыкнула Риона. — Отвечать, как видно, не придется никому из нас. — Это с чего вдруг? — не поняла Верена, за последние дни уже успевшая несколько запутаться в быстро меняющихся решениях, новостях и приговорах. — Мелочь нам любезность оказала: смылась от своих подружек уже за пределами Алханы, чему есть твердые доказательства. О чем я, конечно, Дейре и напомнила не далее как этим утром, так что крайней пока назначили ту полукровку, а мы не при делах. Пусть теперь наша Верховная разбирается с Храмом, если смелости хватит. — А что со следами? — припомнила Верена то, что уже успела услышать от вернувшихся после неудачных первых поисков. — Так и не нашли, куда дальше ведут? — Наши осмотрели ближние пещеры, но если она сразу ушла куда-то глубже или смылась в тени, то смотреть бесполезно, — ответила Риона, всем своим видом давая понять, что она сама думает о возможном обнаружении беглянки. — Дай угадаю, ведьмы все тянут собаку за жилы? — Я так думаю, что ее подружки заранее знали про побег, если еще и не сами подучили. Раньше времени искать ее, понятно, желанием не горят, а вот перед главными отвертеться все-таки надо. Или так уверены, что наиграется в дикаря да сама приползет обратно? — Вот интересно, мелочи этой больше веры получается, чем мне тогда… — поддавшись не ко времени пришедшему злому воспоминанию и не сумев сдержаться, мрачно буркнула Верена. — Так и знала, что опять начнешь, — поморщилась Риона, и сама помнившая ту историю семнадцатилетней давности. — Полжизни почти прошло, нет же, все дергаешься, не надоело? — Очень уж повод для этого подходящий, — упорствовала Верена. — Морене, получается, гуляй где хочешь, по лесам и пещерам неделю шатайся да с волками норы рой — и будто так и надо, одним все равно, а другие прикрывают. Так чем же я тогда была хуже или ненадежнее, что меня надо было тащить домой связанной? Такое ничтожество почему-то воли достойно, а мне она даже на пару дней не позволена была? Между двумя сестрами во взрослые годы было не так много серьезных долгих разногласий, но одна обида невидимыми колючками стояла между ними, в обычное время почти забываясь, но иногда, вот как теперь, вспыхивая с прежней силой. Семнадцать лет назад, после рождения близнецов и смерти матери, охваченная отчаянием, горем и гневом Верена сбежала из Круглого дома, покинув Алхану и наугад выбирая дорогу без определенного направления и цели. Сама того почти не осознавая, вторая дочь Геланы желала лишь оставить далеко позади боль безвозвратной потери и тяжесть возросшей ответственности, ускользнуть от родного дома, в те темные дни показавшегося вдруг давящей тюрьмой, в одиночестве отпустить мечущиеся мысли и чувства и, быть может, хоть на время отыскать неведомый душевный покой. Однако столь желанная свобода закончилась очень быстро и задолго до того, как Верена успела бы насытиться ею. Тогдашняя Верховная Мать, предшественница Дейры, усмотрела в юношеском порыве опасное намерение и повелела любыми способами вернуть беглянку. Риона, всеми силами стремясь сохранить репутацию и не дать сестре нарваться на серьезное наказание, вызвалась участвовать в поисках, а после их успешного завершения на много дней заперла Верену под домашний арест, чтобы та не сбежала снова. Со временем младшая немного успокоилась, между сестрами наступил мир, сначала хрупкий, но затем все более привычный. Злая обида, так толком и не разрешенная, была старательно похоронена под слоем обыкновенных жизненных задач и мирных повседневных привычек, лишь изредка всплывая и находя временный выход в очередной ссоре. Верена злилась на Риону и на то, что ей не дали хоть на краткое время почувствовать столь желанную одинокую волю, безжалостно оборвав единственную попытку небольшого отклонения от общепринятого пути. Риона же, пусть и старалась не высказывать подобное вслух, считала тот давний поступок младшей сестры предательством: после смерти матери старшая из ее дочерей осталась со свалившейся на нее непривычной ответственностью за наследное оружейное дело, мастерскую, младенцев-тройняшек, да вдобавок еще вынуждена была разгребать последствия побега Верены. Теперь, в случае с третьей сестрой, обстоятельства на первый взгляд складывались пугающе схожие, однако Риона сумела отвести от себя и Верены вину и ответ за побег Морены. В соответствии с обычаями семейного права, старшие сестры отвечали перед главами семейства за проступки младшей. Однако по закону ученичества и наставничества Морена являлась подопечной Талины, или же, на время этой поездки, Беваны. Главная ведунья по своему общественному положению была почти равна Верховной Матери, так что даже в случае серьезного происшествия вполне сумела бы прикрыть своих подчиненных. Сомнительности всему делу прибавляло еще и то, что Морена, пусть и достигла законного совершеннолетия, еще не успела дать клятву ведуньи и не нашла своего места в семье. А следовательно, ответственность за нее при желании можно было свалить на любую из двух сторон. Исчезла юная Золотокровная уже за пределами Алханы, когда все пять ведуний направлялись обратно в Храм. Во время одной из остановок Морена среди ночи тайком покинула постоялый двор, прихватив лишь свои немногочисленные вещи и двух собаковолчиц, которые всюду сопровождали ее. Пропажа обнаружилась ранним утром, чужое злонамеренное вмешательство было маловероятно, а вскоре обнаружились и следы, уводившие прочь от деревни, где находилась гостиница. Ведуньи, попросив помощи у местных жительниц, прошли по оставленному следу до необитаемых поросших лесом холмов, среди которых, в неприметной долинке, таились входы в одно из последних подземных поселений игви. Пещерное обиталище, конечно, вот уже много веков было заброшено, а жители и создатели его давно уж стали лишь древними сказками и смутными образами наследственной памяти. Однако сами ходы и строения, никогда не видевшие неба и солнца, в достаточной мере сохранились и время от времени привлекали отважных искательниц приключений. Следы Морены и волчиц вели к самому раскопанному входу в подземелья, а вскоре терялись в каменных лабиринтах пещерного города. Сама Золотокровная, маленькая, ловкая и обученная подчинять тени, вполне могла бы где угодно пролезть и куда угодно спрятаться, но вот как ей удалось увлечь в это безумное предприятие двух крупных своевольных зверей, оставалось загадкой. Священные снежные волки, как и их одомашненные собачьи родичи, не питали большой любви к каменным мешкам, узким ходам и темным расщелинам. Даже следуя за хозяйкой, они неминуемо должны были бы оставить заметные следы, а может, даже откликнуться на запах и голоса собак, отправленных на поиски, если бы еще не успели уйти далеко. Но никакого ответа не было, а следы четвероногих приятельниц Морены обрывались там же, где и ее собственные — как будто три живых существа разом провалились сквозь землю или растворились в воздухе. Подозревая несчастный случай или какую-нибудь простую уловку, занимавшиеся поисками люди осмотрели остатки игвийского поселения, насколько смогли продвинуться среди разрушенных зданий и обвалившихся проходов. Бевана, обеспокоенная судьбой своей юной спутницы, пыталась расспросить тени и тьму, таившуюся под сводами пещер, однако Незримое загадочно молчало, словно в этот раз сочло более важной просьбу Морены, в чем бы она ни состояла. Уже после того, как известие о случившемся дошло до Алханы, Риона догадалась расспросить младших братьев, немного зная о врожденной связи, объединявшей разумы троих близнецов. Тикко и Вайно сразу уверенно заявили, что Морена жива, не находится в плену и не испытывает боли, однако никаких подробностей о том, где она и что собирается делать, все же не сообщили. Риона и Верена подозревали, что мальчики на самом деле знают гораздо больше, однако не могли допустить, чтобы их братьев подвергли допросу, как соучастников преступления. Отложив серьезный семейный разговор до лучшего времени, Риона настоятельно посоветовала братьям притвориться неосведомленными и не привлекать излишнего внимания со стороны глав семейства. Сигриде оружейница дала тот же совет, всеми силами надеясь, что уроки воинского мастерства не подумают связать с побегом, а о подаренном кинжале знало не так много людей. Старая гельта, уже не имевшая большой ценности для семьи Золотокровных, в случае подтверждения ее вины могла подвергнуться самому жестокому наказанию, вплоть до казни, и Риона желала всеми способами уберечь подругу от страшной судьбы. Опасаясь, как бы Верена в запале не сболтнула чего лишнего не тем людям, старшая оружейница снова, как в дурные старые времена, заперла сестру под домашний арест, для прочих объяснив это ее пьянством на празднике и непотребным поведением. В глубине души Риона благодарила Богиню и удачу за то, что Морена не надумала смываться из Круглого дома и сразу после Долгой Ночи, ведь тогда дурную выходку Верены неминуемо посчитали бы причиной побега, и дело не удалось бы так легко замять. У оружейницы была даже мысль как-нибудь отомстить Майре, так неудачно подсмотревшей за ссорой сестер на празднике и донесшей об этом старшим. Однако девица приходилась племянницей Дейре, да вдобавок везде и всегда была на хорошем счету, отлично умея приспосабливаться и выслуживаться. В этом Майра была до отвратительного подобна Морене: столь же ничтожная и ничего из себя не представляющая, способная доставить неприятностей и при этом увильнуть от справедливого возмездия. Дождавшись, пока нежелательное внимание глав семейства отвлечется от ее младших братьев, Риона исхитрилась поговорить с ними без ненужных свидетельниц, обстоятельнее расспросив о событиях, предшествовавших побегу. Не то чтобы ее действительно заботила судьба Морены и уж тем более ее спасение от неведомых опасностей, однако семейный долг требовал выяснить, насколько в этом сомнительном деле могут быть замешаны братья, Сигрида или другие по-настоящему близкие Рионе люди. Вайно, не изменяя своей обычной сдержанности и не желая ссориться ни с одной из сестер, пытался было отмалчиваться, однако Тикко, никогда не умевший долго держать язык за зубами, довольно быстро выдал всю эту довольно занимательную, но от того не менее глупую историю. Риона не особенно верила в истинность предсказаний, хотя и признавала за своим братом удивительную догадливость и проницательность. Так что сейчас она не могла решить, как же следует относиться ко всей этой белиберде про значение имени, нахождение судьбы и вмешательство Незримого. В то, что изначальная божественная сила вдруг отчего-то заинтересовалась таким бестолковым ничтожеством, как Морена, ей верилось с трудом. Скорее уж уверенность в этом могла быть желаемым, выданным за действительное, всего лишь безумной выдумкой, которой ведунья-недоучка утешала саму себя, а братья, пожалев, решили на прощание подыграть. Однако же ведуньи, в особенности Бевана, отчего-то оправдывали свое бездействие слишком похожими словами: дескать, Незримое, в Своей непостижимой воле, возжелало теперь скрыть беглянку от любых попыток поиска. — Набегается по пещерам, в лесу где-нибудь вылезет на поверхность, а там и вернется, — так или примерно так отвечала Риона на расспросы чрезмерно любопытных, уже прослышавших о необыкновенном случае. — Заскучала, видно, в городе, привыкла по Марскому лесу с волчицами шарахаться, вот и решила поискать приключений на дурную голову… После Долгой Ночи занимательных новостей всегда было маловато, в жизни наступало затишье, и поэтому немало находилось охотниц пообсуждать странную выходку юной Золотокровной. Однако как ни искусна была старшая оружейница, изображая уверенность и некоторое равнодушие, будто бы к незначительной чужой шалости, настоящего спокойствия она не чувствовала. Вайно с чего-то был убежден, что Незримое отняло у них сестру, и все меньше верил в ее скорое возвращение, колеблясь от тоски и обиды к попыткам принятия неизбежного. Тикко неугомонным разумом снова и снова устремлялся к Морене, пытаясь живой силой свершившейся любви и родства восстановить ослабевшую связь между их душами, а при большой удаче — даже разузнать, где близняшка сейчас находится и что собирается делать. «Но ведь когда вернется — все равно будет разлучена с вами, не Незримым, так людскими законами и волей Богини, — так и просилось на язык, но Риона сдерживалась, понимая, что братьям это и без того отлично известно. — Неплодным не дозволен брак с мужчинами Золотой крови, а обучение в Храме должно быть завершено клятвой ведуньи. У нее будет свое место в жизни, у вас — свое, и ваши пути, пусть и начавшиеся вместе, будут расходиться все дальше, все более чужими становясь друг другу. Как бы ни было больно — пришел срок отпустить больше не принадлежащее вам, а не тратить силы в напрасных попытках вернуть и удержать». — Не ведуньи в этом виноваты, и даже не вы с Вереной, — честно высказалась Сигрида, когда Риона поделилась с ней очередными новостями, — а закон ваш дурацкий. По Верене тогда прошелся тяжко, теперь вот младшенькую ловят, как преступницу, а чего ради? Почему, к примеру, всякой дане можно и к нам, и на юг, и на восток дикие леса разведывать, и вот даже к элорийцам, если они кому-то зачем-то сдались. А Золотым отчего приказано сидеть здесь безвылазно, как в клетке? Семья ваша большая, и не всем быть Верховными или ведуньями, ну или вот уважаемыми мастерицами, как вы две или Гелана. Сколько так и проходит всю жизнь не лучше прислуги или посыльных, потому что пристроиться больше некуда и незачем? Скольких я учила с тех пор, как сюда приехала, сколько из них носят оружие, вами или вашей матушкой сделанное, но ради чего все это? Здесь не с кем сражаться, не от кого обороняться, негде испытать свою силу. Главные ваши, конечно, удобно устроились: все для них завоюют другие, а они только ягодки стричь собираются. Но почему бы младшим волю не дать, вместо того, чтоб они тут бездельничали и дурели со скуки? Первый похожий разговор, который сам по себе уже могли счесть преступлением, случился у Рионы и Сигриды еще семнадцать лет назад, вскоре после смерти Геланы и неудавшегося побега Верены. Тогда Риона, не став долго слушать, почти сразу же строго призвала гельту к молчанию: больше не от возмущения безжалостной правдой, а из страха еще одной потери. Ведь за то, чего не прощали даже самым уважаемым Золотокровным, нанятую иностранку могло ждать самое суровое наказание, вне зависимости от ее умений и прошлых заслуг. Сигрида, не особенно обидевшись, вняла словам подруги, однако, как выяснилось позже, опасных мыслей нисколько не оставила. Повезло ей главным образом в том, что у крамольных речей не оказалось свидетельниц, готовых донести главам семьи. — Жалеешь дуру эту, значит, — недовольно отбуркнулась Риона, подумав, что все близкие нынче словно сговорились дурить и нарываться на опасность, не соображая, кого еще могут потянуть за собой. Как ни дорога была ей Сигрида, все же знаменитая гельтская отвага, проявлявшаяся в самое неподходящее время, вызывала лишь раздражение. — О себе бы лучше подумала, как бы подстрекательницей не назвали! Верену и мальчиков я удержу и допрашивать не позволю, но у нас тут, сама понимаешь, глаз крысиных много. Одна уже донесла на Верену за ту глупость на празднике, так что мешает и про тебя пару словечек сболтнуть? Если Морена еще с неделю прошляется, точно под это дело «двойное солнце» припомнят, и вот тогда я уже Дейру так просто не уболтаю. Ты в то время уже здесь жила, так за ум возьмись и припомни, что сделали с виновными в их побеге! — Если ты про Свану, — с кажущейся беспечностью отмахнулась Сигрида, — то ее, как я помню, притянули больше за непорядки в приграничье и все эти игры с драконом. Мы же тут, сама понимаешь, живности опасной не прикармливали и в чужие земли никому путь не подсказывали. — Вот с последнее, знаешь, с трудом мне верится, — поймала ее на слове Риона. — Я помню, какое у тебя тут собрание карт припрятано, и не думаю, что ты их всегда под замком прячешь. Если твою родственницу станут допрашивать — уверена, что в ее словах на тебя ничего не найдут? — Кто допрашивать-то станет? Вашим Ранхильда не подначальна, а храмовым зачем сдавать одну из своих? — Если за дело возьмутся всерьез — сдадут, не сомневайся. И мигом забудут, что она условно своя, если ее назначат одной из виновных. Кстати, к тебе тоже относится: повезет еще, если просто вышвырнут, а не решат избавиться. — А ты не слишком ли рано в панику ударилась, подружка моя Золотая? — попыталась Сигрида приободрить Золотокровную, чересчур поддавшуюся мрачным ожиданиям. — Самый вероятный исход сейчас — что Морена пробегается по лесам с волчицами, отдохнет от ваших унылых физиономий и вернется в Храм — весело каяться начальнице и смирно давать клятву ведуньи. Болтовня болтовней, но не ради того она училась столько лет, чтобы в один миг все это бросить. В Храме ей хорошо жилось, там ее подруги и наставницы — не от кого бежать и не на кого таить злобу. Может, и не так долго мы знакомы, но не знала я у нее никакой причины для настоящего побега. У Леды и Лиры, как ты помнишь, дракон постарался, но вряд ли ее волчицы могут что-то такое провернуть. Для порядку поспорив еще немного, Риона все же вынуждена была отступиться, сознавая, что уже предупредила гельту обо всех возможных дурных исходах, но лишнего ума в чужую голову вложить не может. Оружейница и сама надеялась на удачу, на напрасность своих опасений, хотела бы верить, что вся эта история закончится скоро и безобидно… Но растреклятая Морена пока что шарахалась неведомо где и зачем, и решение ее судьбы могло быть возложено на любую из двух причастных сторон. Дейра колебалась между должной сдержанностью и очередным приступом мнительности, которые иногда посещали ее в самое неподходящее время. Да и предзимнее явление Белорыбы на Рионе вспомнилось как нельзя кстати, тут же потянув за собой все новые домыслы и подозрения. Ведуньи во главе с Талиной, в свое время так и не растолковавшие это знамение, теперь загадочно отмалчивались, придавая себе лишней значительности или же просто не зная, как скрыть собственный провал, будущее маячило впереди отменно неприглядной темной мутью… И где-то там, по ту сторону небес и одновременно в каждом ничтожном клочке темноты, наблюдало за всей этой возней Незримое — то самое, что снисходительно помогало Морене в ее рискованных фокусах. То же, что пребывало в тени каждой Золотокровной, в том числе и самой Рионы, пусть она и не привыкла пользоваться Его силой. Может быть, правдивы были странные слова брата, и Оно вправду было каким-то образом замешано во всей этой нелепой истории… Однако Риона Золотокровная, не зря названная славным именем великой реки, за всю свою жизнь привыкла полагаться лишь на свою силу, которую не нужно было выпрашивать и занимать, и на свои человеческие способности, а не на подачки чуждой древней силы, в обмен на которые Незримое могло потребовать что угодно и когда угодно. *** «Да, подкинул нам Дракон веселья», — не в первый раз за последние дни мысленно сетовала Талина, впрочем, умело скрывая свои мысли от подчиненных. Главной ведунье совершенно не к лицу было выказывать приверженность нелепым простонародным суевериям, пусть даже многие непосвященные и не видели большой разницы между деревенскими сказками и тонкой наукой чар. Однако разум, пусть и закаленный многими годами учения и магического искусства, все же нет-нет да и обращался к недоказанным приметам, словно пытаясь отыскать в них запоздалые подтверждения недавно случившемуся. Однако среди этого бесконечного разнообразия, в изобилии заполнявшего сборники записей народного творчества, можно было при желании найти доказательства или опровержения для чего угодно. Несомненным нынче оказалось хотя бы одно, и отнюдь не внушающее надежды. Морена, неведомо кем в Круглом доме наученная, на что-то внезапно озлобленная или же очень напуганная, сбежала, и вестей о ее судьбе не было уже больше двух недель. Как следует расспросив Бевану и остальных, когда те вернулись в Храм после первых неудачных попыток поисков, Талина подтвердила свою изначальную догадку: причина побега ее ученицы крылась в семейных делах, а точнее — в чем-то, что случилось именно во время этого визита в Круглый дом. В Храме Морене жилось мирно и благополучно, хватало интересных занятий и ни с кем из старших или соучениц не возникало серьезной вражды, которая могла бы постоянно отравлять жизнь. Отчасти об этом позаботилась Талина, взяв маленькую ученицу под опеку, да и сама Морена за все время учения не выказывала особенной вздорности или мстительности. Нечастые поездки в Алхану, редко длившиеся дольше пары-тройки недель, всякий раз были для юной Золотокровной великим счастьем встречи с любимыми братьями, но одновременно и источником тревоги: как встретят старшие сестры? По словам все той же Беваны, во время праздника Долгой Ночи Морена ухитрилась повздорить с одной из них, однако дело явно не дошло до по-настоящему опасных действий, если уж пару часов спустя молодая ведунья так спокойно отправилась нарушать еще не данный храмовый обет в приятной компании своих «двух лун». Да и после, во время сборов и самой обратной дороги, ни Бевана, ни остальные не припомнили какого-нибудь другого происшествия, которое могло бы так повлиять на девушку. Морена болтала с подругами и волчицами, обращалась мыслями к братьям, с которыми ей теперь предстояла долгая разлука, тихо досадовала на мерзкую пьяную выходку своей старшей сестрицы, добром вспоминала близкое знакомство и заведенное приятельство с Сигридой — родственницей Ранхильды… И если крамольное намерение к этому времени уже взросло в ее разуме и было как следует подготовлено, то Талине оставалось лишь заочно хвалить свою ученицу за сдержанность и хитрость, достойную самых опытных ее наставниц. Старшие Золотокровные, во главе с Дейрой, сами же выдумывали себе все новые дурные подозрения, припомнив уже и явление Белорыбы, и давний побег Леды и Лиры, и древний запрет носительницам Золотой крови покидать Данарию — запрет, значение которому не всегда нынче придавали даже умнейшие из цоамцев и майджи… Одновременно Верховная Мать пыталась замять эту историю, представив все как обыкновенную девичью глупость и желание приключений. Риона и Верена, как видно, старались любыми способами перевалить вину с себя на кого угодно, в стремлении отвертеться не гнушаясь даже явным оговором. Однако Талина, по общественному положению почти равная Дейре, не собиралась так просто сдавать свою давнюю доверенную помощницу, как бы ни пытались Золотокровные сделать полукровку единственной виноватой. Среди обрывочных догадок, метавшихся в разуме, не раз всплывало имя Сигриды — не с тем, конечно, чтобы так сразу объявить гельту опасной подстрекательницей, однако некоторые подозрения у Талины все же возникли. Дарение оружия, даже такого ценного и уважаемого, как прозрачный кинжал, само по себе не было чем-то предосудительным, как и посиделки за чаем с закусками… Ранхильда, расспрошенная немного позже Беваны, не скрыла, что Морена понравилась ее старшей родственнице, и это знакомство, продлись оно подольше, вполне могло бы перерасти в нечто гораздо более интимное. Конечно, любовь между женщинами у дан никогда не осуждалась и случалась довольно часто, так как мужчин все равно никогда не хватило бы на всех, а уж в Храме Черной Кости, куда мужчины не допускались, это было и вовсе самым обыденным делом. Для Главной ведуньи не была, например, секретом связь, давно существовавшая между Ранхильдой и ее подругой Танели... Как и то, что Морена, войдя в подходящий возраст, иногда становилась в этом союзе третьей. Возможная любовная связь Морены с Сигридой воображалась с трудом, хотя бы из-за слишком краткого знакомства и слишком большой разницы в возрасте. Однако старая воинская наставница, слишком много повидавшая в жизни и слишком мало привыкшая держать язык за зубами, могла, сама того не понимая, направить растерянную и напуганную девушку к опасному решению. Разговор, не вовремя направленный в недозволенную сторону, байки об отважных гельтских мореплавателях, северных кочевниках-оленеводах или об иноземных диковинах, притащенных Вороватым течением… А может, как знать, даже и указание возможных путей: ведь в обширно коллекции у Сигриды наверняка таилось не только оружие да странные обереги. Вот уж кого не мешало бы допросить как следует, не смущаясь при надобности какими угодно способами, однако эта возможность, как ни жаль, была недоступна. Слишком многих бы затронуло открытие роли Сигриды в этой истории, слишком многим навредило бы, и отношения начальниц Храма с главами семьи Золотокровных, и без того натянутые, могли бы обостриться дальше всякого разумного предела. Вызнав все возможное от подчиненных, Талина обратилась к Незримому — также не впервые за эти безумные дни, и все так же безрезультатно. Сколько бы ни устремлялась она ищущей мыслью, настойчивым зовом во тьму, объединявшую тени всех Золотокровных, сколько бы ни просила, разумно и в меру льстиво — ответом были лишь тишина и неизвестность. Очевидно, убегая, Морена первым делом предусмотрительно попросила Незримое укрыть ее от нежеланного взора и любого вмешательства чужих способностей. И Оно с готовностью выполнило ее просьбу, сделав беглую ученицу недосягаемой даже для зова чар Главной ведуньи, что противоречило тем правилам, которые так хотелось бы считать нерушимыми. Просьба Золотокровной важнее просьбы обычной даны; моление ведуньи, обращенное в чары, окажется превыше желания необученной носительницы Золотой крови; чем больше опыта, уверенности и навыков — тем вероятнее, что Незримое откликнется именно на твой призыв и не обернется против тебя по чьей-то чужой воле… Однако безжалостная правда состояла в том, что эти правила на деле были лишь основными закономерностями, которые люди прошлого отметили и запомнили, чтобы хоть как-то предугадывать поведение Незримого. Нелепы и дерзки были мечты о том, что с помощью этих «правил» можно было бы обуздать и контролировать То, Что существовало прежде всех людских законов, прежде самих людей и всего мира. Незримое, пусть даже часто проявляло Свою силу сходно и предсказуемо, все же подчинялось одной лишь Своей воле и прихоти, безмерно превосходящей любое человеческое понимание. Однако Талина, не зря уже больше полутора десятилетий занимавшая пост Главной ведуньи, не собиралась отступаться вот так просто и быстро. По собственному опыту она знала, что бесконечно отмалчиваться Незримое могло лишь в одном случае: если бы разыскиваемая была уже мертва. В ином случае, если Его продолжали спрашивать достаточно упорно, при этом не теряя должной почтительности, Оно так или иначе нарушало Свою скрытность. Все же, будучи живым разумным существом, пусть даже глубоко чуждым и безначально древним, Незримое в какой-то мере способно было поддаваться чувствам, забавляться, снисходить, раздражаться или скучать… Или же под влиянием тех самых чувств на время изменять собственным же привычкам. И Талина старалась: раз за разом прикасалась разумом к внемировому ледяному мраку, к этой обратной стороне жизни, к бессветию, таившемуся в ее тени, и к Тому, Что это бессветие наполняло. Не пытаясь принуждать и подчинять, она вывертывала свои просьбы так и этак, старалась отыскать слабые точки в чужой уверенности, что-нибудь, что в своей просьбе забыла уточнить Морена или же сочло незначительным само Незримое… «Не в вашей она власти, — коснулось сознания долгожданным ответом, снисходительно-насмешливым, однако же с едва заметной долей непрошенной радости, словно бы всесильному ледяному божеству втайне хотелось хоть кому-то похвастаться этим странным свершением. — Идет исполнять предназначение, как и другие до нее. Исполнит — сможет вернуться сюда. Если выживет. И если будет на то ее желание». «Всецело благодарю Тебя, Изначальное, за открытую истину, — Талина знала, что у Незримого не существует настоящих глаз, которые способны были бы видеть, как выглядят люди и что делают. Однако на всякий случай она очень живо представила, как опускается на колени и склоняется в почтительном поклоне, касаясь лбом земли, на старинный цоамский манер. — Если на то Твоя воля — то должна я вверить Тебе свою ученицу, сколь бы ни дорога она мне была. Не смею более донимать Тебя бесполезным любопытством, об одном лишь смиренно прошу: какой бы путь ни назначило Ты для Морены — на этом пути охрани ее, как можешь и сочтешь нужным, чтобы она с честью исполнила Твою задачу». Незримое лишь снисходительно морозно посмеивалось в ответ, довольное покорностью Своих красивых золотых питомцев и их готовностью следовать Его целям, даже не зная их. А в глубине мыслей Талины, потаенная даже от Его всепроникающей ледяной силы, закипала едкая досада. То, что прежде являлось ей лишь щедрым исполнителем молитв, могущественным защитником и всезнающим шпионом, теперь так не вовремя решило помутить какие-то собственные делишки, естественно, не принимая во внимание никакие человеческие ожидания и законы. А ее помощница — пусть не особенно даровитая, зато на диво покладистая, удобная и исполнительная — еще более некстати оказалась так же удобна Незримому в качестве орудия для исполнения Его планов. В чем именно эти планы состояли, Талина не знала и не собиралась доискиваться, однако уверена была, что задуманное Им, пусть даже не касавшееся остальных Золотокровных и дан, каким-нибудь иноземным неведомым людям было на пагубу. В этом и состоял еще один, забытый ныне, смысл древнего запрета Золотокровным покидать пределы своей страны: не из-за опасности от чуждых народов, но из-за той угрозы, что исходила от самой Золотой крови. В издавна обжитом краю, в окружении привычных соседей и подданных, эти опасные проявления замолкали, или же из-за постоянства становились привычной и предсказуемой частью жизни. Однако же в незнакомых землях, среди странных или прямо враждебных чуждых народов, при резкой встрече с чем угодно новым, тревожащим или пугающим — сила, долгие века дремавшая, пробуждалась и слишком вероятно выходила из-под контроля, поражая без разбора виновных и невинных, не щадя никого, кроме своих носительниц. О многом могла бы предостеречь Талина, унаследовавшее это тайное знание от своих предшественниц, но данные клятвы связывали ее обещанием молчания. Еще с первого века существования Храма сохранены были среди его постоянно расширяемых библиотек особенно важные архивы, до которых не допускались ни рядовые ведуньи, ни главы правящей семьи — одна лишь действующая Главная ведунья. Вступая в должность, она получала особый допуск, давая обет не разглашать узнанное, а отходя от дел, передавала это же своей преемнице. Глава Храма обычно исполняла свои обязанности едва ли не до конца жизни, гораздо дольше, чем Верховная Мать, да и поводов для смещения и переизбрания бывало меньше. Предшественницы Талины давно уж не было в живых, и теперь она оставалась наедине с оправдавшимися дурными ожиданиями, множащимися опасениями и грядущей ответственностью за побег своей подчиненной. Порой Талина и сама досадовала на этот многовековой заговор молчания и сокрытия, сплетенный давними Золотокровными при помощи майджи, цоамских советников и Незримого. Обидно было держать в руках невероятные секреты, свидетельства истории гораздо более древней и многогранной, чем пытались представить потомки завоевателей и завоеванных, но не иметь возможности поделиться этими сокровищами даже с самыми доверенными соратницами и талантливыми ученицами. Однако в старых правилах, в остережениях предшественниц находился ответ и на это: нельзя подвергать сомнению авторитет и благость Золотой крови, нельзя рисковать миром и благополучием, которые с таким трудом были выстроены нашими предками. Подданные и союзники должны верить, что от Золотокровных исходит лишь добро, а значит, в первую очередь в это должны верить сами Золотокровные. Ведь стоит простому люду узнать и увериться, что чудесное золото в крови — не дар защиты, а страшное оружие, сродни скорпионьему яду, не обернется ли привычное уважение ненавистью? Долго ли тогда правительницы удержатся у власти, хоть в Алхане, хоть в Храме Черной Кости? *** Те самые архивы, хранящие в себе невероятные тайны Золотой крови, не были единым текстом и не исходили из одного источника. Что-то из их содержания было подсказано наследственной памятью и сохранено до того, как та или иная кровная линия была прервана. Другие сведения уцелели благодаря друзьям-игви и их сложной письменности, а потом были перенесены из опустевших подземных городов на поверхность. Кое-что неясными намеками и следами всплывало в переплеске народных песен и преданий; иногда нарушали свою всегдашнюю отстраненность даже духи и странные волшебные существа, издревле делившие с людьми просторы этого мира. А что-то — вот уж неожиданно! — после Завоевания принесено из дальних стран бывшими кочевниками-майджи, приезжими цоамскими агентами, торговцами и странствующими учеными. Из этих разрозненных многоцветных нитей год за годом, век за веком сплеталась прекрасная, но одновременно печальная и даже пугающая картина, словно драгоценный гобелен, таящий отравленные иглы среди искусно вытканных узоров. Целый город в северном краю, ныне позабытый и утерянный, не людьми построенный, но ставший безопасным убежищем для Золотокровных, пришедших туда то ли с Рионы, то ли вовсе уж неведомо откуда. Гигантские подземелья, на много ли протянувшиеся под тундрой, лесом и океанским дном, стены из черных зеркал, изгибавшихся и сходившихся под невозможными углами, отражения неведомых лиц и мест, сверкание морозных узоров и пляшущие тени, весело зовущие поиграть… И цветы, бескрайние поля черных цветов, шелестящим морем окаймлявшие южный горизонт. Сотни, а может, и тысячи Золотокровных населяли город: не единая семья, а несколько разделенных ветвей, и каждая из них имела свой особенный дар, по которому именовалась. Многочисленны были повелительницы северных морозов, прозванные Зимушками, ведь смертоносная полярная зима шла за ними вослед, как неотделимая тень, и откликалась даже на самый тихий их зов. Сходны и очень близки с ними были Буревестницы, способные одной лишь песней породить страшную морскую бурю или многодневную черную метель, хоронящую под снегом даже высокие горы. Могущественны, хотя и малочисленны, были Теневые Плясуньи, от дара которых в поздние века произошло искусство ведуний, наука чар и подчинения теней. Хотя некоторые версии легенд повествовали о таких способностях, которые нынешним ведуньям, даже самым опытным и талантливым, не могли привидеться даже в самых дерзких грезах. Множество прекрасных и полезных граней природного дара Золотокровных было утеряно еще в древние, почти забытые века до Завоевания, вымерло вместе с носительницами или же просто было вытеснено в бесконечно меняющейся череде наследования… Лишь жалкие обрывки остались от способностей Миражниц, насылавших мороки для услаждения друзей или обмана врагов. Мало кто теперь смог бы вообразить себе творения Зеркальщиц, что повелевали отражениями, создавая внутри редких ценных зеркал целые миры, или прокладывали короткий путь между зеркалами, находящимися за много ли друг от друга. Почти растворился во многих поколениях дар Сердцевидных, что безошибочно различали тепло чужой крови и движение живого сердца, мгновенно раскрывая спрятавшегося в засаде недруга или охотничью добычу. В нынешние времена этот дар стал всего лишь обратной стороной морозной магии Зимушек и время от времени проявлялся среди их потомков — например, у той же Морены, неплохо помогая ей во время зимних охот и лесных блужданий с волчицами. И очень хотелось бы верить, что бесследно похоронено в прошедших веках и далеких чужих землях наследие Горькослезных — может быть, самое смертоносное из всего, что когда-то несла в себе Золотая кровь. Эта ветвь семьи, так и не сумевшая как следует разрастись, тем не менее, жуткий и темный след оставила в преданиях нескольких разных народов, иной раз очень далеких от родного края дан. Ведь их слезы, особенно пролитые от злости и отчаяния, испарялись прямо с кожи, наполняя воздух ядом, невидимым и смертоносным для всякого живого существа, кроме самих Золотокровных. Старинные сказки южных стран, пришедшие в Данарию вместе с майджи, рассказывали о девушках с золотой кожей, которых работорговцы ловили в северных краях, а потом, как редкую и драгоценную диковинку, продавали в наложницы для какого-нибудь хана или в гарем раджи. Тоскуя по родине и семье, желая отомстить иноземным варварам за унижение и насилие, пленницы плакали, обрекая на смерть сотни людей вокруг, как виновных, так и невинных, потому что для яда этих различий не существовало. Но, даже обретя свободу, Горькослезные обычно вскоре погибали в чужих краях, ведь их дар не мог защитить от голода и жажды, от пламени пожара или от метко пущенной издалека стрелы. Признанная история, аккуратно записанная в книгах и свитках, всем дозволенная для изучения, называла дан северным племенем, никогда по доброй воле не искавшим иной доли в жарких южных землях. Она убеждала, что на запад даны и Золотокровные не стремились из-за давнего враждебного соседства элорийцев, суеверно и упорно ненавидевших все, что казалось им странным; а на востоке, за древними Сомбрийскими горами, с древних времен обитали совсем иные народы, по крови отдаленно родственные цоамцам и некоторым из майджийских племен. Однако разведывательные отряды, за последнее столетие все дальше забиравшиеся на восток, приносили несколько другие известия. Во многих местах, особенно по берегам рек, даны находили давние следы человеческих поселений, но давно заброшенных и почти поглощенных вернувшимся лесом. Кое-где все же встречались живые люди, те самые родичи цоамцев, однако это были лишь жалкие полувымершие остатки некогда великих и многочисленных народов. Изучая наречия новых знакомых и стараясь узнать историю их народов, даны слышали сказания о моровых поветриях, выкашивавших людские царства или целые виды промысловых зверей, о зимах, длившихся по много лет подряд, о чудовищных пожарах, оставлявших на месте густых лесов пепельную пустошь, и о тьме, заслонявшей свет солнца, луны и звезд. А изредка в этих сказках упоминались и женщины с золотыми лицами — могущественные ведьмы, каравшие неугодных и щедро одаривавшие тех, кто сумел им понравиться; или невинно убитые девы, становившиеся мстительными призраками, или даже вовсе бестелесные духи, своей властью оживившие драгоценные золотые статуи и вселившиеся в них. У жителей восточных лесов не существовало развитой письменности, ученых книг и единого установленного календаря, так что определить, сколько столетий назад происходили все эти катастрофы и как они были связаны между собой, не представлялось возможным. Знания, верования и память предков сохранялись у них лишь в сказках, песнях и шаманских заклинаниях; время измерялось в людских жизнях и смене целых поколений, а расстояния — в дневных переходах или полетах стрелы. Местные рассказывали, что когда-то, до «гибельных времен», когда земля была щедрее, а небо ближе, в этих краях жили многочисленные народы, способные строить большие города, а могучие реки превратившие в удобные дороги. Одни из этих племен были смуглы, темноглазы и черноволосы, в точности как те, что дожили до нынешних дней. Другие же отличались светлой кожей, длинными носами, иногда светлым цветом волос и необычными серыми глазами, но вот от этих-то давно уж не осталось ни следа, ни памяти, ни имени, чтобы помянуть. Зная одну лишь группу народов, сходную с этими описаниями, данские исследовательницы сразу же вообразили себе совершенно обыкновенных гельтов, с чего-то в давние века покинувших родной край и устроивших себе на чужбине новый дом. Для пущего сходства с Данарией не хватало теперь разве только каких-нибудь чудом уцелевших игви, на что некоторые даны втайне надеялись… Но увы, сказки о подземных чудищах здесь оказывались всего лишь сказками. Следуя разнящимся легендам, неточным указаниям и грубым картам на выделанных звериных шкурах, некоторые из данских отрядов добрались даже до великого озера Ламу, о котором даны прежде знали лишь из цоамских землеописаний и хроник. Историки древней империи называли его Северным морем или же Озером Новой Луны — таинственным обиталищем прекрасных фей и бессмертных духов, спустившихся с неба. Однако, ступив на холмистые берега, поросшие лесом, пришелицы из далекой Данарии не встретили ни прекрасных созданий из цоамских сказок, ни таинственных сероглазых людей, которых уже успели заочно посчитать заблудшими родичами гельтов. Лишь поселения смуглых темноглазых рыболовов и охотников таились по берегам и в устьях рек, да паслись кое-где в травянистых долинах небольшие стада. Все больше являлось вопросов, на которые не находилось ответов ни в этом великом походе, ни у кого-то из встреченных иноплеменников, ни в покинутых родных краях. Исследуя берега Ламу и осторожно знакомясь с местными, даны отыскивали в необитаемых ныне местах то древние рисунки, высеченные в пещерах, то каменные обломки, носившие следы искусной обработки, то даже и совершенно узнаваемые остатки построек, заросшие травами, лесом, или же поглощенные водой. Вид этих развалин совершенно не походил на современные здешние постройки, однако у приозерных жителей находилось этому одно объяснение, расплывчатое и подходящее равно ко всему: дескать, жили тут и до нас какие угодно другие народы, а когда и куда подевались — про то помнить уже некому. Рябилась под изменчивыми ветрами озерная вода, то почти спокойная, то взметенная бурей, уходила вдаль, лишь чуть показывая на горизонте другой берег или вовсе сливаясь с небом. Пронзительно кричали чайки, гнездившиеся на скалистых островах, изредка показывались орлы, почитаемые местными за священных божественных птиц. Плескалась в отмели волна, удивительно холодная даже в самые ясные летние дни, а с торчащих из воды камней любопытно поглядывали на новых людей тюлени со смешными усатыми мордами и умными глазами. Великое озеро, из полузнакомой иноземной сказки наконец ставшее зримой и осязаемой былью, надежно хранило свои тайны, сколько бы их ни накопилось за тысячи тысяч лет его жизни. Возвращаясь в Данарию после своих долгих и опасных странствий, выжившие исследовательницы и землепроходицы были полны решимости щедро поделиться с соотечественницами своим необыкновенным опытом и нажитыми знаниями. Однако рвение их было преждевременно, а порой и опасно: не столько для простых дан, сколько для тех, кто ими правил. Золотокровным всегда было выгодно, чтобы подданные и союзники считали их уникальными и невероятными, единственными в целом мире, а их способности — чудом, не имеющим себе равных и с течением времени лишь становящимся все совершеннее. Хуже, чем распространение правды о вымерших сородичах, им казалось лишь возможное появление родичей живых, но доселе неизвестных. Ведуньи же совершенно не желали, чтобы тонкая наука чар, дававшая им такую власть, казалась лишь жалкими клочками былого врожденного наследия. Поэтому вернувшимся из восточных походов так или иначе приходилось помалкивать, а непокорных и чересчур болтливых неотвратимо настигала гибель, которую невозможно было приписать обычному людскому оружию. Ведуньи низших рангов, из числа простолюдинок или, реже, полукровок, обычно входили в состав исследовательских отрядов, применяя свои навыки для пользы общего дела. Именно они чаще всего собирали и сохраняли добытые знания, по возвращении передавая их своим начальницам, а заодно, при надобности, обеспечивали подчинение и молчание своих бывших соратниц по походу. Принесенные сведения становились частью архивов Храма: небольшая часть из них тщательно изымалась и засекречивалась, что-то копировалось и отсылалось в Круглый дом, гораздо больше было доступно в храмовых библиотеках всем обучающимся и даже уважаемым гостьям. И вновь мысли Талины возвращались к ее сбежавшей ученице. Конечно, Морена вряд ли успела нажить серьезные многолетние тайны от своей наставницы: до отъезда девушка охотно делилась впечатлениями от узнанного или угаданного, легко доверяла Талине нехитрые радости и печали своей юной жизни, прося мудрого совета или иногда просто сочувствия и понимания… Ее будущая судьба тогда казалась уже предопределенной: клятва ведуньи и надежное место в сообществе Храма, хотя вряд ли сулящее по-настоящему высокий ранг. Ее подругам, Ранхильде и двум сестрам-майджи, наверняка предстояло когда-нибудь отправиться на восток в составе очередной экспедиции, вместе или же порознь друг от друга. В прошлом такие путешествия выпадали и Беване: ведунья-полукровка успела за свою молодость дважды побывать на северной оконечности Сомбрийских гор и один раз южнее, на красивом перевале Рассветные Врата, через который проходила древняя дорога, неведомо кем и когда выстроенная. Но ни самой Талине, ни Морене не суждено было законно изведать эту радость, сопряженную с бесконечно многими опасностями, искушениями и тревогами. Семейное право здесь оказывалось превыше устава Храма, и потому ведуньи из числа Золотокровных должны были оставаться на родине, утоляя свою жажду странствий лишь в безопасных удобных поездках по центральным областям Данарии. Их делом было поддерживать существование и высокий статус Храма, провожая других в дальнюю дорогу и ожидая их возвращения, молиться об удаче или оплакивать сгинувших, выслушивать вернувшихся, пополнять обширные библиотеки, выбирать, что из сведений останется тайной, а что все же будет выпущено в мир… А после — решать, кто же отправится в чужие земли со следующим отрядом, и приказом являть выбранным их долю. Но теперь Незримое, так некстати вмешавшись, вздумало нарушить закон и порядок, может быть, не им установленный, однако же столько лет до этого им молчаливо одобряемый. Морена, скрытая тьмой от любого ищущего взора и недостижимая даже для самого отчаянного призыва, ускользала все дальше и дальше, в неизвестность за пределами карт и землеописаний, и Талина не в силах была воспрепятствовать этому. Главной ведунье, чьи мудрость и власть на этот раз оказались бесполезны, оставалось лишь скрытно досадовать на людей и нелюдей, подумывать о новой помощнице и смиряться с отсутствием прежней… А заодно, несмотря на заманчивые обещания Долгой Ночи, мысленно жалеть тех неведомых людей, которым Незримое уготовило участь столкнуться с Золотой кровью, ничего не зная о ее силе. *** Когда намного позже Морена пыталась в подробностях припомнить начало своего путешествия и облечь ворох мечущихся образов в связный рассказ, у нее мало что получалось, как бы она ни старалась. Воспоминания распадались на отдельные яркие мгновения, на ощущения, каждое из которых было огромным, как целый мир… Словно гобелен, в котором каждая из тысяч нитей вдруг обрела собственную жизнь и волю, больше не желая в тесноте и неподвижности оставаться лишь частью цельной картины. Само собой, в планировании мелких бытовых подробностей Незримое участвовать не пожелало, да и вряд ли сумело бы, не имея большого понятия о людской жизни. Существовала даже поговорка «просить у Незримого меда», в значении «просить того, что Оно не в силах дать». Незримое повелевало тенями, зимами, снами и безумием, а вот мед делать не умело, так как не было пчелой. Оно не смогло бы ни собрать припасы, ни отыскать подходящие лыжи, ни обмыслить самый удобный путь отхода, чтобы побег не закончился провалом в самом начале. Во всем этом Морене помогли братья, желавшие ей поскорее успокоиться на воле и вернуться, и даже, как ни странно, Сигрида, посоветовавшая девушке изведать свободу и хорошо нагуляться, прежде чем давать клятву ведуньи и навсегда связать жизнь с Храмом. В пророчества и волю Незримого старая гельта по-прежнему не особенно верила. Дорога через подземный город была похожа на сон, в котором места причудливо сменялись одно на другое, даже если путешественницы делали привал. Мгновения растягивались, как зачерпнутый ложкой густой мед, а дни, проходившие на поверхности, здесь оборачивались часами. Опасаясь обвалов или недоброй встречи с каким-нибудь подземным зверем, Морена поначалу старалась двигаться и даже дышать как можно тише, о том же попросив Снежинку и Белянку, раз уж неугомонные подруги все же увязались за ней. Однако подземная тьма, лишь немного разгоняемая светом светильника, и без того была полна звуков, непривычных слуху обитательниц поверхности. Где-то мерно и бесконечно капала вода, растя бледные стволы сталактитов и сталагмитов, чтобы тысячи лет спустя они соединялись в колонны, поддерживающие пещерный свод. Иногда где-нибудь срывался с места мелкий камешек, пробуждая долгое шепчущее эхо, словно духи прежних хозяев этого места и через сотни лет после смерти не оставили свой дом. Свет небольшой переносной лампы метался по бесконечному камню, даже после столь долгого запустения удивлявшему разнообразием и небывалым искусством рукотворной отделки. Ни один клочок породы не был здесь оставлен без внимания, ни один уголок когда-то обжитых пещер игви не обделили в своем стремлении создавать красоту вокруг себя. Стены домов, давно оставленных последними жителями, украшала замысловатая резьба, где узнаваемые изображения живых существ сменялись рельефами невиданных сложных механизмов, чертежей и схем, а то и вовсе чего-нибудь такого, что даже ведунья, изучавшая наследие подземного народа, прочитать не могла. Кое-где уцелели полированные зеркала системы освещения, чей гладкий светлый металл пощадили даже время, сырость и цепкие руки охотниц за ничейными сокровищами. Из-под каменных обломков и земляной пыли выглядывал чуть шершавый камень улиц, выглаженный в давние времена шагами множества людских ног. На плотно пригнанных каменных плитах были вырезаны указатели — стрелки, символы и надписи, обозначающие, где и на каком расстоянии что находится. Линии и фигуры были высечены и проточены ровно настолько глубоко и отчетливо, чтобы можно было в полной темноте различить их босыми ступнями или сквозь тонкую обувь, но при этом не поранить ноги и не споткнуться. Однако же, при всей своей осмысленности и подробности, эти обозначения по большей части не могли пригодиться трем пришелицам. Игвийские площади сходок, общинные дома, мастерские, склады и воспиталища, давно уж заполненные только мраком и тишиной, Морене были без надобности. Точных карт подземного города и прилегающих к нему пещер она раздобыть не успела, однако в поиске нужного пути очень кстати оказалась помощь вездесущего Незримого. В этом царстве вечной темноты, никогда не знавшей света солнца и вида вольного неба, Оно имело огромную власть, вне зависимости от того, насколько это было известно людям. Соединяясь с Его силой, мысли и чувства Морены распространялись далеко за пределы ее тела и устремлялись тысячами путей в разные стороны, пронизывая пещерные залы с высокими гулкими сводами, опустевшие полости безжизненных домов, коридоры, ходы и ущелья, даже самые тонкие трещины, ветвившиеся по древним камням… В потайных норах и висячих гнездах то тут, то там ощущались маленькие теплые биения звериных жизней — то поодиночке, то небольшими семьями, а то и многотысячными кишащими колониями. В бурлящей холодной воде подземных рек и под обманчиво-спокойной гладью бездонных озер скользили, извиваясь, те самые белые рыбозмеи, в давние века бывшие добрыми друзьями игви, но после ухода людей одичавшие. А далеко в глубине, куда юной ведунье и волчицам уж точно было не надо, смутно чувствовался неугасимый жар горячих источников, когда-то одаривавших игвийские города живительным теплом. Когда нужная дорога наконец отыскалась, Морена не стала медлить, тем более что Снежинка и Белянка торопили подругу, желая как можно скорее вновь оказаться на поверхности. То и дело путницам приходилось огибать или перелезать каменные завалы, по счастью, не перегораживавшие проход полностью, опасливо пересекать вброд ручьи, оставившие свои прежние русла, или обходить широкие озерца, разлившиеся на месте разрушенных бассейнов и фонтанов. Светильник в руках мерцал, словно испугавшись окружающей тьмы, слишком огромной, чтобы рассеять ее. Пушистые тела собаковолчиц выделялись на грани темноты и света призрачно-белыми силуэтами, а глаза отблескивали, как две пары блуждающих звезд. Незримое, старательно внушая своей добровольной марионетке ощущение уверенности и безопасности, сообщало, что поблизости нет больше никаких крупных живых существ, и указывало на мелких, помогая обходить возможные опасности. Волчицы, исполняя просьбу двуногой подруги, чутко принюхивались к воздуху, земле и воде, но не находили чего-то всерьез беспокоящего и пугающего. Но почему же тогда не единожды Морене чудилось, что в обычные звуки подземелий временами вплетается что-то еще? Почему ощущался чужой взгляд в спину, внимательный, пускай и не несущий в себе вражды и злобы? И почему, когда Морена резко оборачивалась на очередной едва уловимый странный звук позади, в глубоких пещерных тенях виделись ей мерцающие алые точки, расположенные парами? Но сколько бы ни вглядывалась ведунья во мрак, сколько бы ни пыталась расспросить тени, как бы ни звала неведомо кого, прося показаться — Незримое не выдавало ничьего присутствия, а ответом на звучащий голос было лишь неверное эхо. Морена не знала точно, сколько времени они провели под землей, но вряд ли больше трех дней, судя по количеству привалов и съеденной пищи. Снежинка и Белянка, не встречая крупной дичи, достойной их аппетита, отлавливали то заблудшего мелкого грызуна, то хрустящего огромного сверчка, не успевшего упрыгнуть, а один раз заполучили даже пятнистую летучую мышь размером с кошку: животное бестолково металось, испугавшись света светильника, и поранило крыло о скальный выступ. Однако слишком долго довольствоваться такой скудной добычей было опасно, да и припасы были не бесконечны. Поэтому увиденный издалека луч золотисто-рыжего заката, окрасивший узкое каменистое ущелье, словно удвоил силы каждой их них, облегчая походную ношу и ускоряя шаги. И кого же можно было винить, что в стремлении поскорее оставить надоевшие подземелья позади Морена на мгновения утратила осмотрительность и осторожность? Несколько каменных ступеней, только что казавшихся прочными и надежными, под очередным поспешным шагом вдруг подались вниз и в сторону, лишая опоры. Удар об осыпавшиеся камни вышиб из груди весь воздух, лишь чудом не пришедшись на руки или по голове. Забарахталась, цепляясь передними лапами за осевший край каменного пола, шедшая первой Белянка. Снежинка, замыкавшая их маленький отряд, успела вовремя отскочить назад, чтобы Морена вместе с кучей щебня и земли не свалилась прямо на нее. Предосторожность оказалось все же излишней, хотя в тот миг Морена толком не поняла, что же удержало ее от более опасного падения. Мгновенно появившаяся опора там, где только что были лишь стремительно осыпающиеся каменные обломки; что-то, зацепившее одежду; прикосновение, которое она сначала приняла за нос или лапу одной из волчиц… Лишь несколько минут спустя, выбравшись и еле вытянув Снежинку наверх по земляной осыпи, девушка поняла, что клыкастой пастью ее за кафтан никто не хватал, Белянка в миг падения не сумела бы дотянуться, а Снежинка успела отпрыгнуть, так что на нее ничего не упало. Возвращаться, чтобы разузнать правду, было опасно из-за возможности нового обвала, а Незримое по-прежнему упорно твердило, что в пещере перед выходом на поверхность не прячется никто живой, кроме немногочисленных сверчков, многоножек и парочки перепуганных лесных мышей. Так что ведунье оставалось только гадать, не является ли ее странное спасение всего лишь какой-то природной случайностью и обманом чувств, или шуткой все того же Незримого, не вовремя решившего показать Свою власть над людским разумом… Или все же во время пути по подземельям ее сопровождало и нечто совсем иное? *** Закат, предположительно, третьего дня с начала путешествия догорал переливами рыжего, золотого, красного и сумрачно-лилового, окрашивая заснеженный лес, рассеченный кружевом длинных теней. Вечерний сумрак, поднимаясь от земли, уже заполнял собой тихий вечерний воздух, готовясь слиться с ночным мраком, растекающимся по восточном краю неба. Невдалеке послышался резкий голос сороки, заметившей чужаков. Старый игвийский ход привел трех подруг на склон довольно высокого лесистого холма, ничем не выделявшегося среди соседних. Все те же скалы, изредка торчащие из-под снежного покрова, скопища сосен и елей, казавшиеся бесформенными темными пятнами среди прозрачности облетевших лиственных деревьев… Нужно было отыскать место для ночлега, но возвращаться в пещеру после недавнего оползня без крайней надобности не хотелось. Место, куда они вышли, было Морене незнакомо, однако парочка сорок, нахально обсуждавшая трех путниц, могла означать близость людского жилья. В долине у подножья холма извивался ручей, сейчас почти полностью замерзший и выделявшийся среди белого снега лишь темными пятнами полыней. А рядом, повторяя почти все изгибы и кое-где пересекаясь мостками и бродами, очень вовремя заметилась и неширокая тропинка, судя по ее виду, топтаная совсем недавно. Впрочем, такого соседства вполне можно было ожидать: выходы из игвийских пещер чаще всего располагались рядом с поселениями людей поверхности, друживших с подземным народом. В последних отсветах угасающего зимнего дня Золотокровная и две белых собаковолчицы спускались с холма, оставляя след, неровной нитью тянувшийся от неприметной скальной расщелины вниз, к тропке на дне долины. А из погруженной во мрак пещеры, впервые за столетия хоть на краткое время оживленной людским присутствием, устремлялся им вслед молчаливый прощальный взгляд.