Друг эльфов

Хоть Чернушки и звались данами, на деле же их следовало бы считать отдельным племенем, родственным по крови и языку. Эта семья-община, численностью почти в тысячу человек, издавна обосновалась в Ладных холмах — приграничной местности, которая одной стороной выходила к южному берегу Янтарного моря, а другой приближалась к северной оконечности западного пустынного пояса. В самих Чернушках даже в нынешние времена замечалась еще элорийская примесь: смугловатый оттенок кожи, иной, чем у майджи и цоамцев, гораздо более высокий рост и кудрявые черные волосы. Говорили они, в данскую речь внося то тут, то там слова из нескольких наречий, бытовавших когда-то в Элории. Жили также данским обычаем, однако мужчин здесь было почти поровну с женщинами, так что воли им доставалось побольше, как и обязанностей. Привыкнув чувствовать себя полными хозяйками в своем диком краю, далеком от оживленных дорог и больших городов, Чернушки не особенно стремились сверх необходимого выбираться в многолюдные местности. Впрочем, во многом это оказывалось и к лучшему: одной из семейных черт был ершистый и гордый характер, часто заставлявший из обиды устраивать опасную вражду; ввязываться в драки, дерзить, не придавая значения ни возрасту, ни званию, а втемяшив себе в голову какую-нибудь навязчивую мысль — следовать потом ей с безумным упорством, даже вопреки разуму и закону. На прочих дан, зная свои отличия и гордясь ими, Чернушки поглядывали свысока, в том и другом смысле, считая тех трусоватыми и чересчур послушными малявками. Против власти Золотой крови окраинные жительницы никогда не восставали, однако и священного трепета перед правящей семьей не испытывали. Чары были для них в основном непонятной и оттого не очень интересной сказкой, а Храм Черной Кости, Круглый дом и столица Алхана — лишь точками на карте и названиями в редких письмах. Посторонние нечасто добирались до главного обиталища Чернушек — крепости Лады, построенной на склоне холма, над берегом небольшой реки Оллис. Однако, несмотря на известную репутацию задир и дикарок, эта семья чтила обычай гостеприимства и охотно принимала к себе всех, пришедших с миром. Таким путем среди Чернушек время от времени появлялись новые люди, не связанные родством, но принятые в семью и уравненные в положении с кровными родичами. Другим данам, свято чтившим материнский род, это казалось очень странным, и именно с зарождением этого обычая было связано появление самой семьи Чернушек. Потому что вдобавок к родовому имени у них существовало также и еще одно прозвище — Полуигви. Началась вся эта странная и печальная история больше шести веков назад — как раз незадолго до Завоевания. В те дни Ладные холмы были еще менее обитаемы, чем теперь, и большинство поселений находились на южной оконечности, где холмы уменьшались и вовсе сходили на нет. Немного дальше к северу, среди лесистых склонов, таились выходы поселения игви, когда-то процветавшего, но ко времени Завоевания почти заброшенного. Люди, названные предками первых Чернушек, в те далекие времена жили совсем не в Ладных холмах, а южнее — где точно, теперь доискаться уже не получилось бы. Яна была ученой и мудрой женщиной из племени дан, целительницей, знавшей средства от множества болезней и ран, способной спасти даже тех, кого все другие сочли бы обреченными. Умела она, кроме главного своего дела, читать знамения в мире вокруг, предсказывать погоду и урожаи, изготавливать обереги на удачу и толковать сны. В более поздние и мирные времена такая умелица, должно быть, стала бы ведуньей в Храме, даже не имея в себе ни толики Золотой крови. Но в одном было бессильно все ее мастерство и знание: Яна была неплодна, и причина этого недостатка крылась так глубоко, что не поддавалась исцелению. По данскому закону, бытовавшему уже тогда, неплодная женщина не имела права на брачное сожительство с мужчинами своего племени, немногочисленными и от того слишком ценными, чтобы тратить их дар впустую. Яна жила в родном поселении, при семье своей старшей сестры, помогала людям и пользовалась всеобщим уважением. Однажды, разыскивая очень полезный и ценный серебряный мох, Яна забрела в пещеры неподалеку от своей деревни. Освещая себе путь походной лампой, она шла все глубже по каменным тропам, проложенным игви, спускалась по лестницам, ныне редко знавшим людские шаги… На берегу тихого подземного озера она отыскала нужный ей мох, а заодно — встретила мужчину-игви по имени Аймо. Игвийское поселение — безмятежно вымирающие остатки некогда великого древнего города — располагалось в нескольких ли от данской деревни, и люди двух племен часто встречались, дружили, обменивались знаниями и помогали друг другу, если в том возникала надобность. Однако пещеры у самого озера давно были необитаемы, и подземный народ лишь изредка наведывался туда — половить рыбу или пещерных сверчков, или за тем же лекарственным серебристым мхом. По меркам своего племени Аймо был довольно молод и даже красив: высокий и по-змеиному гибкий, белый, как диковинное растение, никогда не видевшее света; со сверкающими алыми глазами, мягкими волосами, похожими на длинные клочья паутины, и необычно длинными цепкими руками, способными мгновенно выхватить живую рыбу из темной воды. Учуяв Яну, а потом и разглядев ее, он бесшумно следовал за ней по пути к озеру, но лишь там решился показаться. Аймо был ловким охотником и рыболовом, а вот к наукам способностей не выказывал, чем очень огорчал своих родных. Сестра его была старейшиной в их поселении, а отец — ученым ведуном. Никто не понимал, как в такой семье мог уродиться человек вроде Аймо — едва осиливший даже грамоту, а летописям, рецептам и расчетам всегда предпочитавший охоту, дальние странствия по пещерам или упражнения с оружием. Удивительно, но при таком несходстве привычек и нравов Яна и Аймо все же подружились, вместе бродя извитыми подземными дорогами, а в темные ночи встречаясь под вольным звездным небом. Никто из родственников с обеих сторон не возражал против подобной связи: данский обычай не запрещал неплодным спать с инородцами, а игви к тому времени уже перестали так отчаянно цепляться за возможность продолжения рода, смирившись с угасанием своего некогда многочисленного племени. Аймо познакомил Яну со своим отцом Тойво и сестрой Хелми. От них данская ведунья выучилась сложной игвийской письменности, а также еще многому из обширных знаний подземного народа, которыми все равно уже мало кто мог воспользоваться. Эта дружба и любовь могла бы быть украшением долгой мирной жизни, прощальным даром прекрасного мира одному народу в конце его истории, а другому — добрым напутствием в начале… Но не суждено было этому сбыться, потому что с юго-востока в страну, еще не имевшую единого имени, уже стремилась могучая волна майджийского нашествия, и земля, до того не знавшая ни больших войн, ни многотысячных армий, содрогалась от топота конских копыт. Прослышав о сожженных и разграбленных городах к югу, о данах, угнанных в рабство, а пуще того — о зверствах, учиняемых захватчиками над пойманными игви, жители двух маленьких поселений не собирались покорно сидеть на месте и дожидаться страшной участи. Хелми, сестра Аймо и старейшина игви, посовещалась с уважаемыми Матерями и Сестрами данских семей, и вместе они решили, что открытое сопротивление такому людскому множеству бессмысленно. Немногие остались: их делом было прикрывать отступление остальных, уничтожить следы, которые могли бы выдать путь бегства, а после — нападая из засад, причинять завоевателям столько вреда, на сколько хватит сил и смекалки. Остальные же, взяв самое ценное, а прочее спрятав или уничтожив, отправились в дорогу — подземными путями на север, в надежде, что волна завоевания утратит силу или пройдет от будущего убежища стороной. Этим убежищем оказались Ладные холмы: сначала — заброшенное поселение игви, к которому и вела сохранившаяся подземная дорога, а позже даны обжили одну из лесистых долин между крутых склонов. Основанное там поселение позже обрело укрепленные стены и стало зваться Ладой. Предчувствия и надежды оказались правдивы: так далеко на север майджи не добрались, и к жителям холмов присоединялись все новые и новые беглецы из захваченных южных областей. Яна, которая тогда была уже пожилой женщиной, оказалась в числе спасшихся, волею судьбы и своих дарований став одной из их предводительниц. Однако не было в ее сердце ни гордости, ни облегчения от того, что страшной участи удалось избежать. Аймо, ее друг и любимый, был слишком отважен, чтобы просто отступить и отдать врагам родной дом. Вместе с Хелми и немногими обреченными храбрецами из своего племени он остался сражаться с захватчиками, не видя для себя уже никакого будущего, кроме славной гибели в битве. Во главе беглецов-игви оказался Тойво, наследовавший своей дочери и утративший в этой войне обоих детей. Мудрый ведун вопрошал тени, и во мраке пещер под Ладными холмами бестелесные гонцы нашептывали ему вести одновременно горькие, ужасные и полные бесполезной славы. Хелми и Аймо вместе со своими товарищами охотились на завоевателей, словно стая бесшумных ночных хищников. Так умели воевать игви, и тому же учились у них друзья-даны: скрываться в тени, прятать звук шагов и дыхания в пещерном эхе и лесных шорохах, мастерить ловушки не на зверя и рыбу, а на двуногую добычу, наносить удар прежде, чем жертва успеет что-нибудь заподозрить… Незнакомая ночь нового дикого края становилась для майджи источником ужаса, словно все страшные сказки разом решили сделаться былью. Настороженно собирались пришельцы в своих временных стойбищах и наспех обжитых захваченных поселениях, ночами жались к ярким кострам, выставляя дозоры, а светлым днем опасались поодиночке соваться в густой зеленый лес или таящиеся в холмах темные пещеры. «Зря мы задержались здесь, — слышались тут и там речи самых суеверных, — в этих лесах живут демоны, кровожадные духи, охочие до свежей людской крови!» «Мы научены сражаться с людьми и охотиться на диких зверей, но как противостоять тому, что нельзя поразить стрелой или саблей? — рассуждали темноглазые воины, привычные к бескрайним травянистым степям, а не к непролазным чащам, сумрачным даже в самый ясный день. — К западу отсюда лежит край, похожий на нашу родину: не стоит ли отправиться дальше и поискать удачи в той стороне?» «Какие же вы воины, как можете зваться храбрецами и разумными мужчинами, если отступаете перед первой же страшной сказкой, в которую так легко поверили? — вразумляли вожди, шаманы и цоамские советники. — Вовсе не призраки преследуют нас, не мстительные духи, а такие же люди, как и мы. В своих родных лесах они умело скрываются, только и всего, однако они также созданы из плоти и крови, а значит — уязвимы для нашего оружия». Майджи, от века не знавшие единой власти, не все даже родственные по языку и крови, и на этот раз разделились. Одни племена и кланы отправились на запад, к пустошам и дальше, искать лучшей доли и более легкой добычи; другие же, сочтя дальнейший путь слишком трудным, а еще неизвестную цель — сомнительной, предпочли осваиваться в том краю, что уже почти покорился им. Стремясь отвоевать желаемое и заполучить себе новый дом, недавние кочевники быстро учились и приспосабливались, разгадывая хитрости своих противников. Оставшиеся в тех местах даны и их союзники-игви были малочисленны и не могли рассчитывать на помощь своих племен, а майджи, даже те, что решили не продолжать поход, все равно в сотни раз превосходили их числом. Как ни отважны были лесные воины из двух союзных народов, все же их поражение в этой войне было неизбежно. Один за другим они встречали свою смерть: в жестоком бою, попавшись в ответную засаду, встретившись с незнакомым доселе искусством цоамских колдунов, от ран, голода или болезней… Или же — при самой большой неудаче — в плену, в руках завоевателей, очень изобретательных на расправу и месть. Обо всем этом нашептывали верные гонцы-тени мудрому Тойво, и с каждой роковой вестью, с каждым знакомым именем, задолго до природного срока внесенным в книгу мертвых, словно откалывался кусочек его сердца, оставляя незаживающую рану и незаполнимую пустоту. Рассказывали потом, что ведун, не наученный жестокому ремеслу войны, но искусный в обращении с кистью, изображал серебристо-сияющей краской на стенах своего пещерного дома всех погибших: и родичей, и друзей из племени дан. Алые глаза его готовы были ослепнуть от слез, однако он не оставлял своего занятия, боясь, что после него некому уж будет сохранить эту память. И было в те горькие дни даровано ему чудо: Богиней ли, Незримым ли — неведомо. Как ни затуманено было зрение Тойво, как ни ослабели его руки — рисунки оставались ясными и правдивыми, и как живые глядели с каменных стен лица навек ушедших, нанесенные тонкими светлыми штрихами, на этих изображениях — еще не тронутые горем, гневом и ужасом, еще полные радости и надежды, такие, какими Тойво помнил их в утраченные мирные дни. И едва ли не всякий день, если только находились время и силы, приходила к нему Яна, обмирая от молчаливого ужаса, но вопреки любым доводам разума не решаясь рассечь нить последней надежды; ожидая роковой вести, но всякий раз не слыша ее. Оплакивала она своих соплеменниц и даже кое-кого из близких родственниц, оплакивала давних добрых знакомых из подземного народа… Но каждый раз, всматриваясь в новые памятные рисунки Тойво, не находила среди них лица Аймо. Тем временем к жителям Ладных холмов присоединялись все новые беглецы с юга. Когда часть майджи двинулась дальше на запад, на их пути оказались остатки древней страны Элории: Орианта и более мелкие поселения и общины, разбросанные по берегам обмелевшей реки Ливы. Тамошние жители издавна с угрюмым недоверием относились к данам, игви и Золотокровным, считая их в лучшем случае опасными варварами и колдунами. Однако в те страшные дни хотя бы часть элорийцев нашла в себе силы развязаться с древними предрассудками. Эти люди, отправившись на север от своих земель, оказались в Ладных холмах и там волей-неволей объединились с данами, более привычными к жизни среди лесов. Среди этих беглецов была девочка-сирота, никому особенно не нужная и прибивавшаяся то к одним, то к другим, как бродячий щенок. Покойная мать ее была невольницей из какого-то племени с далекого юга, поэтому дочь также считалась рабыней. Кожа, гораздо более темная, чем у всех прочих жителей Элории, делала ее среди них чужачкой, особенно когда у людей не всегда была возможность позаботиться даже о своих родных детях. Едва не погибнув в дороге от голода и холода, терпя удары и питаясь отбросами, девочка все же сумела вместе со своими бывшими хозяевами добраться до Ладных холмов. У данских племен не существовало обычая рабовладения и торговли людьми, как скотом, так что всякая невольница здесь считалась свободной. Одинокую темнокожую девочку заприметила Яна и, заглушая собственную тоску и страх, взяла к себе на воспитание, назвав приемной дочерью. Родственницы Яны удивлялись этому решению, однако не перечили уважаемой и мудрой женщине, решив, что ее поступок все же имеет какие-то разумные причины. Девочке тогда было на вид около семи лет, но точного своего возраста она знать не могла, как и правильного звучания имени, данного ей матерью. Сама она невнятно произносила его как что-то похожее на «Ани», элорийцы выговаривали скорее как «Аинэ», а Яна, подумав над этими двумя вариантами, составила из них имя Айна — вполне обычное имя для девочки из данского народа. Было у новоназванной Айны еще и прозвище, оставшееся с нею на всю жизнь и сделавшееся родовым именем ее потомков — Чернушка. В то время, когда маленькая Айна только привыкала к своей новой благополучной жизни, училась данскому языку и целительскому искусству, далеко к югу от Ладных холмов последние из лесных воинов отдавали свои жизни в неравном противостоянии с захватчиками. В жестокой битве, оставшись одна против десятка майджи, пала отважная Хелми, и поднявшийся рассвет окрасил розовато-золотистым сиянием ее остывшую белую кожу, покрытую высыхающей кровью. Враги насадили ее голову на копье, и ветер трепал легкие белые волосы, словно клочья разорванного знамени. В тот день, казавшийся чернее самой глубокой ночи, люди в Ладных холмах сосчитали нарисованные лица в жилище Тойво и поняли, что лишь одного не хватает еще среди них. Аймо, возлюбленный Яны, храбрый охотник, ставший воином, остался последним после гибели сестры и всех своих товарищей. Но как ни был он ловок и скрытен, майджи все же сумели подстеречь его. Израненный, он оказался пленником, и месть за всех убитых им должна была стать ужасной. К тому времени цоамские ученые и майджийские шаманы уже узнали, чего боится подземный народ, и потому изобрели для пойманного игви подходящую казнь. Майджи привязали Аймо к столбу на безлесном взгорке, где не было ни единого клочка тени, и оставили на волю солнечного света. А после — собравшись, смотрели с мрачным удовлетворением, как покрывается ожогами белая кожа, как она пузырится и трескается, обнажая кровоточащую плоть, как целыми клочьями отходит кожа с головы, вместе с прядями белых волос… Они вспоминали своих соплеменников и товарищей, убитых отравленными стрелами в ночи или ловушками на лесных тропах, и в душах их не было места милосердию. В тот час мудрый Тойво рисовал на стене своей пещеры последнее из недостающих лиц, но не успел закончить свой труд. От горя и ужаса сердце игвийского ведуна остановилось, и он умер в одиночестве и отчаянии, в миг смерти осознавая, что из своей семьи остался последним. Когда же другие люди вошли в пещерное жилище, то увидели, что последний рисунок так и остался незаконченным: лишь половина лица Аймо глядела со стены, прочее же размывалось несколькими нечеткими штрихами. Яна горько оплакивала смерть возлюбленного, однако женское сердце более стойко в горе, и потому она не оставляла своих обязанностей старейшины, целительницы и приемной матери. Дочь, пусть и не кровная, стала для Яны еще одним светом любви и радости, еще одной причиной жить и надеждой на будущее. Это было нарушением данского обычая, свято чтившего кровное родство, однако в дни бедствий законы теряли силу, да и не нашлось тогда в данском племени никого, кто посмел бы обвинить мудрую старейшину. Лето сменилось доброй урожайной осенью, когда лишь изредка доносились с юга отголоски тревожных вестей, а потом могучая северная зима на долгие месяцы укрыла испуганную землю сверкающим снежным нарядом, спрятав следы от пожаров и жестоких расправ. Позже говорили, что именно глубокие снега, непроходимые для лошадей, трудности с пропитанием и морозы, смертоносные для южного народа, вынудили майджи задуматься о союзе с местными жителями. Но для беглецов в Ладных холмах зима означала лишь передышку вдали от врагов, временную иллюзию прежней мирной жизни… И полное отсутствие новостей из большого мира, которые уже ничем не могли порадовать и обнадежить. После смерти Тойво среди игви не осталось никого умеющего подчинять и расспрашивать тени, а надежные наземные дороги к Ладным холмам не вели. Айна Чернушка освоилась среди данских детей, выделяясь лишь внешностью, и без сомнений звалась дочерью Яны, уже забыв имя своей кровной матери. Если же кто-то пытался задеть ее, называя чужачкой и безродной сиротой, она не давала обидчицам спуску, не смущаясь ни численным превосходством, ни разницей роста и силы. Приемная мать учила Айну целительству и знанию растений, искусству предсказывать погоду и слышать Богиню в бесчисленных голосах живого мира… Но Чернушке гораздо больше нравилось хорошенько подраться, не всегда даже находя для этого настоящий повод, и взгляд ее все чаще обращался на длинные кинжалы, охотничьи сети, топоры и копья, что были у многих старших дан. Не раз Яна удерживала дочь от опасных игр и приключений, грозивших гибелью: умом старая целительница понимала, что в новом изменившемся мире ее дочери придется научиться защищаться, однако сердце женщины переполнял страх новой утраты вскоре после стольких случившихся. И вот однажды зимним вечером, когда на небосклоне гасли едва показавшиеся звезды, а с востока надвигалась густая метель, Айна в очередной раз убежала гулять и долго не возвращалась домой. Яна, чувствуя мощь приближающейся снежной бури, все больше поддавалась страху: все же ее дочь не была даной по крови, а значит, несмотря на привычку и теплую одежду, могла быстрее замерзнуть. Яна выходила из дома, на окраину деревни, вглядывалась в густеющую тьму, звала, но в ответ слышала лишь шум крепчающего ветра и скрип голых ветвей. Она спрашивала всех детей, всех подружек Айны о том, кто и где видел ее позже всего, не говорила ли она, куда собирается пойти и что делать… Дети рассказали, что еще днем играли около небольшой пещеры на склоне одного из ближних холмов, из которой вытекал ручей. Взрослые тоже знали это место: от пещеры вглубь холма вели несколько узких лазов, соединявшихся с подземными жилищами игви. Взрослому человеку обычных размеров не удалось бы пробраться по ним, а вот отважному ребенку это было вполне по силам. До пещеры уже не хватило бы времени добраться раньше подхода метели, так что Яне оставалось лишь связывать свой страх прочными узами и надеяться всеми силами души, что ее дочь сейчас в безопасности, в одной из немногочисленных обжитых пещер под скальной толщей. Буря бушевала несколько дней, и за эти дни Яна, склоняясь от надежды к обреченному ужасу и обратно, словно постарела разом еще на десяток лет. Невольно шло ей на ум, что напрасны были все утешения, и дочь ее, обледеневшая, бездыханная, похоронена под снегом где-нибудь в лесу, и что некому уж было откликнуться на зов тем вечером… Когда метель наконец поистратила свою силу и ушла на излете к Янтарному морю, Яна все же отправилась в поселение игви, чтобы проверить единственную и почти истаявшую нить последней надежды. Как оказалось, вовсе не напрасно: Айна действительно была там, благополучно переждав снежную бурю в безопасном подземном доме. Игви, среди которых давно уж не появлялось потомства, с добротой относились к данским детям, и в их компании Айне не угрожала никакая опасность. Яна собиралась было как следует отругать свою безрассудную дочь, а дома — еще и наказать дополнительной работой, чтобы меньше сил было на разную дурь. Однако первые же слова Айны, невероятная новость, которой девочка спешила поделиться, развеяли это намерение. Потому что среди игви сейчас находился человек, которого старая целительница больше всего мечтала бы встретить… И которого уже много месяцев считала мертвым. Аймо, последний из лесных воинов, прикрывавших отступление своих соплеменников, совершил невозможное: пережил плен майджи и сумел живым вернуться к остаткам своего народа. Пророческим оказался рисунок его отца, последнее незаконченное творение мудрого Тойво, на котором лишь одна половина лица оказалась прорисована четко. Лишь половина лица у Аймо осталась еще узнаваемой, вторую же безжалостный солнечный свет превратил в бесформенный кусок обугленной плоти с темным провалом пустой глазницы. Не осталось больше мягких волос, похожих на паутину, а тело, раньше столь красивое и ловкое, ныне осталось лишь искореженным подобием себя прежнего… Однако выносливость и живучесть, развитую долгими годами пещерных странствий и охоты, не так просто было уничтожить. Может быть, и было бы лучше Аймо умереть еще в первый день у столба на холме, однако тело игви даже против желания разума упорно сопротивлялось зову смерти. На третий день майджи сочли своего пленника мертвым и сняли со столба, собравшись закопать на окраине леса. Разумно было бы для надежности отсечь его голову от тела, но жизнь Аймо случайно сохранило, вероятнее всего, простое людское небрежение, смешанное с торопливостью. Игви были гораздо больше приспособлены выживать под земляными завалами, чем люди поверхности, и потому ночью, очнувшись, Аймо смог выбраться из неглубокой могилы. Как ему, почти лишенному тогда зрения и рассудка, удалось добраться до входа в родные пещеры, да еще и не попасться на глаза майджийским дозорным, игви и сам не мог толком объяснить, смутно помнил только, что какое-то безымянное чувство подсказывало верную дорогу. Выслушав это объяснение, его соплеменники и даны поразмыслили и додумались: не душа ли мудрого Тойво, немного помедлив раствориться в мире, в последний раз помогла безрассудному сыну? Аймо осознал себя уже в подземельях, на берегу чистого пещерного озера, того самого, где он когда-то впервые показался на глаза Яне. Вместе с вернувшейся памятью о прежней жизни и добрых мирных днях в его душе появилось неотступное желание: во что бы то ни стало найти дорогу туда, где теперь жила Яна, и вновь встретиться с ней. Ослабевшее тело двигалось с трудом, помощи ждать было неоткуда, а подземные дороги на север были Аймо до того недостаточно известны, так что лишь зимой удалось ему отыскать своих ушедших сородичей, а вместе с ними и племя дан. Но еще прежде встречи с Яной ему довелось познакомиться с Айной, ничуть не испугавшейся его изуродованного лица и тела. Игви, никогда еще не видевший людей с такой темной кожей, был изумлен, когда странная девочка назвалась дочерью Яны: он-то помнил, что его любимая была неплодна, а теперь уже и слишком стара, чтобы зачать и родить ребенка. Но еще больше удивили его другие слова Айны, не по возрасту смышленой, отважной и дерзкой: «Если моя мать любит тебя, то значит — ты отец мне?» «Да у этой малявки смелости на десятерых хватит!» — посмеивались игви, помня легенду об Элане и представляя, на что дерзнула замахнуться Айна, пусть и сама этого не понимала. У дружбы игви и дан была давняя история, однако мало бывало случаев, чтобы дети с поверхности долгое время воспитывались и жили среди подземного народа. Все же человеку, предназначенному жить среди лесов и лугов, под вольным небом, невозможно было бы вырасти по-настоящему здоровым в сумрачных пещерах, годами не видя солнечного света и не ощущая касаний свежего ветра на коже. Подобное было по необходимости возможно лишь там, где подземный народ, оставляя древние глубокие города, переселялся совсем близко к поверхности, а данские поселения находились рядом с выходами из подземелий. Игви часто давали временный приют заплутавшим или беглым, однако насовсем взять на свое попечение данского ребенка решались только если не находилось совсем уж никого, кто мог бы о нем позаботиться. Так что ребенок из другого народа, так уверенно готовый назвать игви отцом, был для подземных людей по меньшей мере удивителен. «Твоя девчонка сверх меры дерзка, и причиной этому твое попустительство, — потеряв всякое терпение, говорили Яне старшие Матери и Сестры данского племени, все больше убежденные в ее ошибках. — Открыто называя чужачку дочерью, ты противишься воле Богини, что сделала тебя неплодной, и обманом пытаешься получить то, что Она не сочла нужным тебе даровать. Теперь же Айна следует твоему примеру, называя игви своим отцом, желая заполучить то, что по воле Богини невозможно». От этих злых, но правдивых слов в сердце Яны закипал бессмысленный гнев: не на Богиню даже, когда-то определившую ее судьбу, а на людей, теперь казавшихся отвратительно неблагодарными. Скольких из них исцеляла она, десятки раз спасая от смерти, скольким помогла появиться на свет, сколько устроила благополучных брачных союзов, не давая воли горечи и зависти… И, наконец, как много сделала она в страшные дни нашествия, во время бегства и заселения Ладных холмов, помогая сестре и родственницам как старейшина племени. И вот теперь, после стольких неоспоримых заслуг, после стольких ее трудов и безропотных жертв, соплеменницы бросали ей в лицо обвинения, называя проступком то, что никому и никак не вредило. Более снисходительные заступались, припоминая легенды о Ритве, Моро и Элане. Однако Элана Драконья Всадница жила за несколько веков до Завоевания, и никто не мог даже с точностью доказать, в каком именно из людских и игвийских поселений этих обширных земель. Конечно же, если она вообще существовала, а не была особенно удачной выдумкой какой-нибудь сказочницы: ведь даже сами игви, сведущие в сохранении своей истории, не могли с уверенностью утверждать, что ведунья Ритва действительно жила когда-то, сражалась на поединке с гельтской воительницей, любила данского юношу и родила от него необыкновенную дочь. В любом случае, странное действо, разыгранное Яной, Аймо и Айной, все больше походило на какую-то дурную уродливую насмешку. Подумать только: бездетная старуха, от мудрости и учености доживающая до безумия; покалеченный игви, словно вернувшийся из-за смертной грани к остаткам своей разрушенной жизни; темнокожая девчонка из неведомо какого рода и племени, которую без раздумий бросили бы умирать, не окажись Яна чересчур жалостлива… И вот эти-то люди, не смущаясь ни равнодушия или насмешки одних, ни возмущения других, теперь зачем-то стремились в герои новой легенды, если только было б кому-нибудь не стыдно потом пересказывать этакую нелепицу. «Не стоит их болтовня твоего гнева, — так сказал Аймо, узнав о трудностях своей любимой. — Волю Богини они знать не могут, и нет такого закона, чтоб запрещал приемную дочь звать просто дочерью. А если уж они из-за меня так сбесились — ну так я и не против быть отцом для Айны, если ты, милая, мне это позволишь». Чудно было храброму игви от того, как повернулась его жизнь: от мирного житья и бесплодной любви провела через битвы, казнь и неизмеримую боль и даровала утраченную возможность оставить после себя потомство — пусть даже родное лишь по имени и воспитанию, а не по крови. И вот однажды, тихой зимней ночью, у выхода из пещерного поселения, Аймо и Яна произнесли слова брачных клятв на языках своих народов. В данских племенах, где один мужчина мог быть по очереди мужем нескольких женщин, к брачному сожительству относились больше как к временной работе, не допуская насилия, но забывая о любви. Древние слова брачных клятв произносили как пустую малозначащую формальность, а все чаще и вовсе пренебрегали ими, рассуждая, что ни само действо, ни нужный результат от этого не меняются. Яна, знавшая старинные обычаи, помнила, что неплодным брачных обетов приносить не допускалось, и потому, много лет любя Аймо, не называла его мужем. Однако теперь уже сам игви, взяв себе в голову нелепую идею, все-таки уговорил возлюбленную. В народе игви женщин и мужчин обыкновенно бывало поровну, так что очень многие из них вступали в брак, даже в те поздние времена, когда детей рождалось все меньше и численность подземного народа необратимо уменьшалась. Однако слова древней священной клятвы, приносимой при вступлении в брак, по обычаю предназначались лишь для игви. Любовное и плотское сожительство с человеком из иного племени формально не считалось браком, хотя не осуждалось и в позднейшие годы воспринималось равноценно. Аймо стал, может быть, единственным из подземного народа, кто открыл инородцам слова брачного обета своего племени. Во тьме зимней ночи, когда Богиня спала, а Незримое загадочно смотрело из пустоты за пределами мира, он обещал любить Яну до конца своей жизни, не предпочитать ей никакую другую женщину, быть с ней в радости и в горе, делить удачу и беду — запоздало скреплял словами то, что и так прежде исполнял столько лет. Вместо привычных данам обращений к Богине, которыми люди поверхности обыкновенно скрепляли брачные союзы, звучали в этот час причудливые имена странных многоликих божеств, которых издревле почитал подземный народ. Долгие века, а может, и тысячи лет, когда о данах в этих краях еще и не слыхивали, игви поклонялись своим богам, которых изображали не похожими ни на людей, ни на известных животных. Это были химеры с множеством лиц, увиденных в трещинах на камне, щупальца и хвосты, колыхающиеся в неверных тенях, отблески глаз на текущей воде и слюдяная чешуя… И у каждого лица, у каждого образа из темных снов было свое имя — такое, что трудно было бы выговорить его звуками какого-нибудь иного языка. Пока подземный народ процветал, игви были благодарны своим древним богам за безопасность и щедрые дары. Однако по мере вымирания, выяснив, что молитвы не могут вернуть утраченную плодовитость и избавить от вырождения, люди пещер постепенно решили, что боги то ли оставили их, то ли вовсе никогда не интересовались судьбой своих почитателей. Все больше игви признавало веру бессмысленным пережитком давних времен, а богов — всего лишь выдумкой, призванной объяснить законы мира, еще не постигнутые наукой и разумом. Немного сохранилось еще обычаев и обрядов, в которых оживали имена и лица этих божеств, напоминая о временах их славы и утраченной силы подземного народа. Одним из таких обычаев была брачная клятва, впервые произнесенная ныне под вольным небом, а не под каменным сводом. Тихая речь растворялась в шорохе ветра и близкого леса, слова улетали прочь, столь же бессмысленные и невесомые, как сухие листья, опадающие с ветвей. В темноте не было видно ни глубоких старческих морщин и седины Яны, ни изуродованного страшными ожогами лица Аймо… Лишь тепло объятия да соприкосновение двух близких душ, которое, в общем, ни для кого больше не имело ни малейшего значения, оставаясь лишь нелепой блажью, прихотью, рожденной из тоски и безнадежности. Не было свидетелей у этого призрачного бракосочетания, кроме, разве что, таинственно-равнодушного Незримого, и не было смысла даже в самых искренних клятвах — в попытке заполучить недостижимое. Но разве было что-то плохое в обещании, пусть ровно ничего не стоящем, но данном с добром в сердце и честно исполненном? А в теплой пещере у очага ждала своих родителей Айна — чужое дитя несуществующего брака, без родства названная родной. С того времени среди дан она звалась не только Чернушкой, но и Полуигви — сперва в насмешку, однако позже сама взяла это прозвище уже с дерзкой гордостью. «Чокнутые, вы оба! — говорили некоторые даны, когда новость о необыкновенном брачном обряде все же разошлась среди них. — Ради черномордой этой — стоило ли так изворачиваться?» «Дважды нарушена воля Богини, — занудствовали другие. — Повезет еще, если не покарает Она за такую дерзость. Яне и так много было в жизни дано: спать с игви ей никто не препятствовал, воспитанницу эту никто и так не отнимал. Нет ведь, пожадничала, все ей мало было…» «Ну вот охота людям была поиграться в сказку, — снисходительно посмеивались третьи. — Зато, оцените, все мирно, без всяких там поединков и похищений! Главное, чтоб Чернушка нигде дракона не прикормила, а так совсем даже хорошо». Даны так и не сумели прийти к согласию, и Яна, вскоре устав от постоянных глупых вопросов, шуток и осуждений, сложила с себя обязанности старейшины. С помощью игви она обустроила себе новый дом в одной из пещер совсем рядом с выходом на поверхность, так что по желанию могла легко выбраться к солнечному свету и вольному ветру, а потом так же легко вернуться под каменный свод, где подземную темноту рассеивал лишь послушный свет беспламенных светильников. Аймо, о солнечном свете сохранивший лишь самые плохие воспоминания, не против был бы жить поглубже, однако уступил жене, зная, что для людей поверхности постоянная жизнь в подземельях вредна. Айна была довольна новым жилищем, где их маленькая семья наконец-то оказалась вместе, и по десяток раз за день успевала сбегать туда и обратно. Несколько счастливых лет было им отмерено, и в должный срок Яна тихо умерла во сне, прожив один полный цикл и еще четыре года, то есть шестьдесят восемь лет — по данским меркам срок изрядный, даже дольше обычного. Аймо, по игвийскому счету еще далеко не старый, дождался, пока его дочь достигнет взрослых лет и научится сама о себе заботиться. А после, простившись с Айной и соплеменниками, он добровольно закончил свою жизнь, кинжалом вскрыв себе вены. Он был погребен рядом с могилой своей жены, на лесистом склоне недалеко от пещерных жилищ, и по сей день люди из рода Чернушек помнили и чтили это место. Айна после смерти отца какое-то время странствовала по окрестностям Ладных холмов, доходя и до Янтарного моря, и до границ Пустынного пояса, минуя мрачные Горелые курганы и отыскав даже древнюю дорогу, уходящую сквозь пустоши на север, к большому океану. Но потом она вернулась в то поселение, что считала родным, и там обзавелась своей семьей. Ее потомки, взявшие те же прозвища как родовые имена, превратили странную прихоть Яны и Аймо в закон: в этих землях названное родство полностью уравнивалось с кровным. Приемные дети в праве наследования были равны с родными; не позволялись браки между приемными сестрами и братьями; и даже кровная линия самих Чернушек не раз прерывалась, начинаясь заново от какой-нибудь приемной дочери, унаследовавшей родовое имя. Когда после Завоевания установился мир, майджи привыкли к оседлой жизни, а даны умножились в числе, Чернушки оказались окраинными жителями новой растущей страны, не совсем чужаками, но уже и не своими. Сказалось и то, что до Ладных холмов волна майджийского нашествия так и не дошла: здесь осели самые упорные, не знавшие покорности, хитрости и вынужденных уступок, до последнего не желавшие смириться с новыми жителями данских земель и согласиться на союз. И по сей день жители центральной Данарии считали Чернушек опасными отщепенцами, не желавшими ничьей власти над собой, непокорными и дерзкими, способными на бунт не ради какой-нибудь ясной цели, а всего лишь из желания бессмысленного сопротивления. Это устоявшееся мнение, впрочем, далеко не всегда оказывалось правдиво, хотя Золотокровных в Ладных холмах вряд ли когда-нибудь видели, а заочно — не очень-то жаловали. Однако Морена надеялась, что в этот раз непокорство Чернушек сослужит ей добрую службу: что хозяйки Ладных холмов, считавшие себя на своей окраине едва ли не отдельной крохотной страной, не станут выказывать преданность правящей семье и выдавать беглую Золотокровную. *** Надежда юной ведуньи оправдалась: стражи семейства Чернушек, заметив пришелиц, встретили их настороженно, однако без прямой враждебности. Даже в этих глухих краях достаточно знали о свойствах Золотой крови, чтобы остеречься проливать ее, так что Морену после недолгих расспросов проводили в крепость Ладу — главнейшее поселение здешних мест, пусть и не самое большое. Там с Золотокровной пожелала говорить глава семьи, Джани Чернушка, по виду — полугельта с рыжеватыми волосами и цепким взглядом серых глаз. Правительница Ладных холмов отнеслась к нежданной гостье с обоснованным недоверием, однако, расспросив и сделав вид, что поверила, задерживать все же не стала. — Алхана далеко отсюда, Храм Черной Кости еще дальше, — так сказала Джани, поняв опасения Морены. — Если твои родичи сумеют узнать, какой дорогой ты прошла, и придут сюда по твоему следу, то мы вынуждены будем ответить на их вопросы. Но сейчас нам никто не приказывает останавливать идущих через наши земли, если они не совершили здесь никакого преступления. «Убирайся скорее, куда шла, и без лишнего шума, — не прозвучало вслух, но было понятно им обеим, а также немногим свидетельницам. — Пока вести из столицы не нагнали тебя». Ведунья не стала искушать судьбу и раздражать Незримое промедлением, как бы ни хотелось ей подольше отдохнуть в этом едва начавшемся странствии. Главный дом семейства Чернушек, укрепленный каменный замок на склоне высокого холма, совсем не походил на обычные круглые дома данских семей и племен. Морена едва успела рассмотреть его, провожаемая внимательной стражей, так что в другое время, не будь ее поход такой сомнительной затеей, очень рада была бы задержаться здесь, узнать ближе, как живут эти люди, говорящие на данском языке, но давно уж выбравшие держаться наособицу. Многое она, конечно, могла припомнить из храмовых книг, летописей и землеописаний, однако реальность, сейчас окружавшая ее, была гораздо увлекательнее черных знаков на светлой бумаге свитков и страниц. Но страх слишком промедлить, оказаться замеченной и попасться был сильнее усталости. Потерпеть поражение едва ли не сразу после такого удачного начала значило бы навлечь на себя гнев и кару Незримого, не исполнить Его ожиданий и бессмысленно растратить те дары и возможности, которыми Оно так щедро ее оделило. Поэтому Морена попросила приюта лишь на несколько дней и позволила Чернушкам проводить себя до одной из небольших заимок, скрытых среди холмов. Там, среди немногочисленных лесных охотниц, она смогла наконец отдохнуть, привести в порядок тело и мысли, а заодно и те немногие нужные пожитки, что так тщательно собирала в Алхане и скрывала после отъезда из нее. Придававший храбрости кинжал с паутинкой внутри прозрачного лезвия, пока не пригодившийся небольшой лук с запасом охотничьих стрел, уже сослужившие добрую службу легкие лыжи, прокладывавшие путь на поверхности глубокого снега… Снежинка и Белянка с любопытством обследовали новые места, сводя знакомство со здешними охотничьими собаками. Морена не осмелилась бы напрашиваться в охотничью вылазку по чужим лесам, однако помогала по хозяйству и в разделке дичи, как привыкла поступать дома, и как по неписанному закону поступали почти все жительницы Данарии. А когда уговоренные дни истекли, мелькнув кратким добрым воспоминанием, три подруги вновь отправились в путь, пополнив припасы и выбрав сначала протоптанную в снегу тропку, идущую почти в нужном направлении. В последний раз мелькнул за холмами венец крепости Лады и трепетавший на ветру цветной флаг: на зеленом полотнище изображены были белая подземная черверыба и черная хохлатая змея, свернувшиеся в нежном объятии. Передышка, пусть и столь короткая, пришлась очень кстати, и дорога сейчас казалась даже легче, чем после расставания с Беваной и остальными. Не раз Морена мысленно тянулась назад, к тем, кого оставила, не решившись ни предупредить, ни попрощаться. Избегая больших дорог и многолюдных поселений, беглая ведунья не смогла бы узнать новости из столицы, даже если бы ее исчезновение получило огласку. Незримое, неотступно сопровождая ее мысли, не позволяло даже при помощи чар связаться с Беваной или Талиной, тут же напоминая, что сама Морена сейчас также невидима для них. Как никогда верно было сейчас старинное напутствие «Да пребудет Незримое в твоей тени», которым ведуньи издавна благословляли странниц, чей путь был им угоден. Часто тень Морены вдруг падала и разливалась по земле совершенно не сообразно положению солнца, словно устав скрываться и удерживаться в одних очертаниях. Частица Незримого начинала жить своей нелюдской жизнью, сама выбирала путь и указывала его Морене, притягивая и подгоняя. Ранними зимними вечерами, когда приходила пора обустраиваться на ночевку, тень сворачивалась вокруг девушки и двух волчиц, еще более темная, чем близкая ночь, заполняла лесную хижину, навес из еловых лап или нору в снегу, берегла от холода и ненужных сомнений. На второй день пути через необитаемую часть Ладных холмов, в землях, где не было ни дорог, ни жилья, и по много месяцев, может быть, не проходило ни единого человека, Морена заметила среди светлых оттенков заснеженного леса необыкновенный многоцветный отблеск. Словно бы радуга, заплутав и перепутав ушедшее лето с суровой зимой, соскользнула с неба и свила себе гнездо на остывшей земле, одарив белизну снега всем богатством своей расцветки. Озадачившись, принюхались волчицы, но чуткое обоняние не сообщило им о присутствии какого-нибудь опасного хищника. Морена же, припомнив из читанных книг лишь одно явление, сходное по немногочисленным словесным описаниям, осмелилась сразу обратиться с вопросом к Незримому, чье близкое неотступное присутствие становилось все более привычным. И Оно ответило, снисходительно похвалив догадливость ведуньи, ставшей Его разумным орудием. Там, впереди, в неприметной долинке, и вправду таились другие Его создания, обитатели зимнего леса, о которых мало кто из людей слышал, а уж встретить их вживую и вовсе не удавалось почти никому. Предания и труды ученых объясняли, что эти существа были той же природы, что и предки священных снежных волков: творения Незримого, созданные в подражание живым существам, рожденным Богиней. Плотью их были снег и лед, кровью — зимний мороз, а пищей — свет, пойманный в грани ледяных кристаллов. И если снежным волкам удалось однажды пережить весну и в награду за свою стойкость получить от Богини настоящую плоть и теплую жизнь, то прочие создания Незримого так и оставались лишь гостями этого мира, приходящими с первым снегом и большим морозом, а после весенних оттепелей истаивавшими. Лес вокруг расцвечивался переливами радуги, и Морена уже почти перестала сожалеть, что отправилась в опасный путь зимой. Она заранее предупредила Снежинку и Белянку, и три подруги старались идти как можно тише и осторожнее, чтобы резким движением, эхом голоса или даже сильным теплым вздохом не разрушить хрупкую недолговечную красоту зимних созданий. По оголенным ветвям деревьев, между темными стройными стволами, уходя к самым верхушкам крон или переплетаясь с торчащими из сугробов сухими травинками, мерцала в свежем зимнем воздухе паутина, выстроенная из мельчайших кристаллов чистейшего льда. Каждая нить сверкала, как ожерелье из крохотных безупречно ограненных алмазов несравненной прозрачности, и ясный солнечный свет, касаясь ее, рассыпался на все цвета радуги, обретая словно бы еще большую силу и новую красоту. Сперва попадались лишь отдельные паутинки, еще более тонкие, чем даже та, что обрела свое вечное пристанище в прозрачном лезвии кинжала Морены. Но чем дальше, тем гуще становились переплетения сверкающих нитей, образуя полупрозрачные узорные занавеси и стены, мягкие клубки, гнезда и норы, а потом и целые города с множеством входов и выходов, лазов и круглых окошек… И повсюду, куда ни падал очарованный взгляд ведуньи, спешили на свет обитатели этого великолепия, такие же сверкающие и прозрачные, как их прекрасный дом. Сотни и тысячи ледяных пауков, передавая друг другу тревожную весть, покидали таинственное нутро своих жилищ и выбегали наружу, готовясь встретить нежданную опасность, пусть даже не в силах были дать ей настоящий отпор. Не видя особенной красоты в радужном блеске и не в силах побороть инстинктивное отвращение при виде многоногих созданий, коротко гавкнула Снежинка, ухватив Морену за рукав и потянув назад. Белянка, не в меру любопытная, потянулась было теплым носом к ближайшему неосторожному паучишке, но тот поспешил удрать. — Тихо! Это ж родственники ваши, как не стыдно! — одернула ведунья четвероногих подруг, не желая без надобности обижать пауков, которые, в отличие от некоторых своих летних сородичей, даже не были ядовиты. Зная свою беззащитность перед человеком или крупным сильным зверем, они предпочитали строить паутинные города там, где эти создания обычно не бродили. И вот теперь, когда обнаглевшее двуногое и парочка не менее обнаглевших четвероногих подобрались прямо к их порогу, ледяные пауки старались отпугнуть незваных пришелиц последним оставшимся способом. Собрались вокруг сплошным шевелящимся ковром, поднимали полупрозрачные лапки, пощелкивали челюстями, слишком маленькими, чтобы причинить настоящий вред, и над заснеженными полянами в полосах радужного сияния разносился неумолчный звонкий треск. Окруженная этим шевелящимся множеством, шумящим, как обледенелые заросли под сильным ветром, Морена в задумчивости стояла неподвижно, словно прикинувшись еще одним деревом в этом диком лесу. Среди беспокойного многоцветья и мечущихся отблесков ее золото уже не казалось таким ярким, как на фоне чистого белого снега, но это ничуть ее не тревожило. Снежинка и Белянка, недовольно скалившиеся на многоногую ледяную мелочь, становились то солнечно-рыжими, то по-летнему зелеными, то голубыми, как кусочки ясного неба… Высоко над их головами, обходя верхние нити паутинного города, пробежали по тонким древесным ветвям две пестрые белки, чей зимний черно-серо-белый мех делал их почти незаметными на фоне темной коры. Однако от Незримого, щедро дававшего Своей служительнице полезные способности, не могло скрыться никакое телесное тепло, сколь бы искусно ни пряталось оно от обычного взора. Летящие прыжки пушистых зверьков и их удивленное стрекотанье разрушили краткое наваждение, и Морена, развернувшись, решительно направилась обратно по своим следам — на прежнюю дорогу, от которой лишь ненадолго позволила себе отклониться ради необыкновенного зрелища. Ледяные пауки, потревоженные ее движением, провожали трех подруг новой волной возмущенного шелеста — такие же холодные, как и То, Что создало их. «Ну и чего ради мы там торчали? — пусть собаковолчицы не владели данской речью, однако понять их не составляло труда. — Эти твари даже не съедобные!» — Зато вид-то какой был! — улыбнулась Морена. — Дома никто их не встречал, только на картинках, а тут еще и город такой большой, наверно, их с осени не трогал никто. Рассказать кому — так не поверят! Кольнуло непрошенной и нежданно горькой мыслью: кому рассказывать-то собралась? И книги с теми самыми картинками, и люди, их читавшие, остались уж далеко позади, отделенные многими ли заснеженных лесов и холмов. А впереди, куда указывает тень, напитанная волей Незримого, куда ведет пока еще неизвестная дорога — что там? Докуда доведет она, где свернет, с кем сулит встречи и чем они обернутся? Доведется ли хоть с кем поделиться увиденными чудесами, зная, что слушающие поймут и что им будет до этого хоть какое-то дело? В который раз шевельнулось глупое сомнение, которое Морена уже почти научилась отгонять: а ведь не поздно еще вернуться. Не обязательно даже отыскивать тот самый путь, которым забралась уже так далеко. Эти земли — все еще Данария, а уж до Алханы добраться всегда возможно. Повиниться, сделав самый глупый вид, отговориться, что только обижена была на сестер, особенно на гадкую выходку Верены, и о побеге из родной страны даже не помышляла. Принять наказание, которое вряд ли будет по-настоящему жестоким, а потом все станет как раньше: оставшееся учение и новые обязанности в Храме, подобающие взрослой ведунье, проводы уходящих на восток отрядов и отчеты вернувшихся, пополняемые книги, договоры с цоамцами, новости, приносимые с юга майджийскими торговцами, ледяные мосты через Мару и походы по ее берегам в компании подруг… А братья, с ними как? Чувство врожденной связи, сейчас намеренно приглушенное Незримым, доносило до нее лишь главное: что ее прекрасные луны живы и здоровы. Умом девушка догадывалась, что братья должны были попытаться отыскать ее после побега, дотянуться разумом и разузнать хоть что-нибудь — если не по собственному замыслу, то по просьбе Рионы, знавшей о связи близнецов. Но Незримому, избравшему Морену для исполнения какого-то Своего плана, вовсе не нужно было, чтобы у Его марионетки оставались еще какие-то нити, управляемые не Им. После случившегося во время Долгой Ночи ведунья была благодарна уже за то, что Оно не оборвало ее связь с братьями полностью, не вырезало из ее души и разума всю любовь и память о них, как могло это сотворить с любым людским чувством. А в следующий миг, точно в ответ на эту мысль, пробудившееся было сомнение потускнело, словно подергиваясь инеем и засыпая холодным сном. Воспоминания об оставленном позади ослабли, повинуясь молчаливому бесстрастному приказу, и сильнее, чем прежде, сделалось стремление вперед, к цели, пока еще не названной. Беглой Золотокровной напоминали, хоть и довольно бережно, кем дарована ее сила и в чьей власти находится ее существование. *** Постепенно Ладные холмы становились все ниже, лес редел и прижимался к земле, исхлестанный отголосками зимних ветров Северного океана. До него самого было еще далеко, однако привычный облик мира здесь менялся: дальше к северу начинались травянистые пустоши, где еще задолго до прихода гельтов кочевали народы гораздо более древние и странные. Мрачным рубежом, последними вратами прочь из знакомого мира стали Горелые курганы, которые Морена до этого видела лишь на старых картах, в том числе и во время тех самых посиделок у Сигриды. Мир за этой неочерченной гранью казался необыкновенно голым, облизанным зимними бурями и тяжкими языками давно исчезнувших ледников, с неровными полосами снега и стелящимися по земле деревцами и кустарниками. Где-то в этом необозримом просторе вились бесконечные тропы, вытоптанные оленьими стадами и их погонщиками, и вполне мог кто-нибудь из них повстречаться трем подругам, так неосторожно выбравшимся в эти дикие места, словно притихшие и на свой манер оценивавшие пришелиц… А пока под ноги идущим как-то сама собой незаметно подстелилась дорога, вымощенная не камнем, а жидким темным стеклом, накрепко вплавленным в неподатливую мерзлую землю. Словно окаменелая шкура гигантской змеи, сброшенная в неведомые давние времена, вилась она сквозь пустоши, уводя на север — к древним нагорьям Пограничного полуострова, к Вороватому течению, что тысячи лет дробило ледяные горы о серые каменные берега. К загадочному месту, которое в древних хрониках называлось то обителью Незримого и Его ледяных созданий, то тайным святилищем кочевников и местом сбора их кланов… А то и забытым древним домом одной из ветвей Золотой крови, которую сотни лет назад поглотило море. На черное дымчатое стекло, скрывавшееся под нанесенной землей и вновь появлявшееся, не ложился снег, и не было пока нужды в лыжах, что в лесу сослужили добрую службу. Чутье телесного тепла, дарованное и усиленное Незримым, помогало находить добычу на охоте, а другие проявления Его силы, неразрывно связанные с Золотой кровью, привычно берегли от мороза, гибельного для большинства обычных людей. Морена хорошо понимала, что без этой могучей помощи не сумела бы не то что добраться сюда, но даже и преодолеть подземный город игви. Однако Незримое было напрямую заинтересовано в том, чтобы Его орудие успешно добралось до назначенной Им цели, и потому не жалело усилий для лучшего исполнения этой задачи. Тень Золотокровной, становившаяся все длиннее и темнее, утрачивала людские очертания, сумрачными тихими днями тянулась на много шагов вперед, настойчиво указывая путь, вне зависимости от положения солнца на небе. А когда короткий северный день заканчивался, тень отрывалась от земли, обретая плоть, заполняла собой воздух вокруг, сливалась с бездонной ночью и устремлялась в черноту звездного неба, словно стремясь встретиться с Тем, Что породило ее. Дни, короткие и все реже одаренные сиянием солнечного лика, сливались воедино, не поддаваясь счету, дорога вела и вела трех подруг, забирая на северо-запад, и часто Морене казалось, что лишь вчера или даже сегодня миновали они Горелые курганы, и стоит лишь оглянуться назад и присмотреться — увидишь на горизонте успокаивающие очертания Ладных холмов и темную кромку леса. То и дело темное стекло древней дороги пересекали следы животных, а иногда и человека, но сами разумные обитатели северного края редко встречались путницам. Время от времени их присутствие ощущалось за невысокими холмами, долетали запахи стойбища, манили обещанием недолгого приюта в теплом жилище и дружелюбной людской компании… Но вмешивалось Незримое, настойчиво дергая поводок, крепившийся к каждой мельчайшей частице золота в крови, и приходилось идти дальше, лишь смутно жалея о несбывшемся. А когда дорога из темного стекла наконец закончилась — впереди поднимались темные скалы древнего нагорья, порушенные ветрами, бурями и безжалостным временем. Из каменных трещин, из-под неровных снежных наносов, соперничая с живучими цветными мхами и низкими кустарниками, выползали сухие стебли травы, похожей на какой-то вид мака. Тень, поползав немного туда-сюда, точно слепо ищущая бестелесная рука, сотканная из ночной темноты, в конце концов смирно улеглась у ног, удивив и Морену, и волчиц. Где бы ни была дальше верная дорога — путницам предстояло отыскать и выбрать ее самим, без навязчивых, но часто спасительных указаний. — Что, устало? — за шуткой скрывая растерянность, спросила ведунья, впрочем, не особенно ожидая какого-нибудь понятного ответа. — Сколько дней уж меня дергаешь, тащишь куда-то, а теперь полениться, что ли, решило? Незримое, скрывшись, загадочно молчало, словно и в самом деле решило дать Себе передышку или отвлеклось на что-то более интересное. Белянка, чутко принюхиваясь, уже рыскала вокруг, исследуя неяркие кусты, снег и мох, а возле старой каменной осыпи обнаружила неосторожную мохнатую мышь, впрочем, не годившуюся в качестве приличной охотничьей добычи. Снежинка, как обычно, более осмотрительная, предпочитала держаться поближе к Морене, по старой привычке считая двуногую подругу существом неосторожным и бестолковым, способным по глупости перепутать отраву с едой или опасного охотника с добычей. Впрочем, даже так старшая волчица не забывала зорко оглядывать окрестности, за внешней дикостью этого негостеприимного места чуя следы пребывания человека. Сосредоточилась и Морена, предположив, что Незримое не просто так притащило их сюда. Постепенно открывались ищущему взгляду узкие тропки, скрытые среди камней и уходящие к неприметным скальным ущельям. Ветер менял направление, и слабым отголоском коснулся носа едва долетевший издали запах жилья и дыма очага. Небо, недавно еще ясное, заволакивало мутной дымкой: невидимый еще океан решил потрепать неподатливый полуостров очередной бурей. Пока что беглой Золотокровной и ее четвероногим спутницам счастливо удавалось избегать встречи с особенно опасными проявлениями северной погоды или же пережидать их, находя укрытие. Так следовало сделать и сейчас: решиться, выбрать одну из тропинок, надеясь или на возвращение внимания Незримого, или на собственное умение, везение и смекалку… А еще — на дружелюбие тех, кто уже по крайней мере несколько минут тихо наблюдал за пришелицами. Люди, явившиеся из глубины нагорья, скрывались так искусно, что даже их телесное тепло трудно было уловить, используя присущее ведуньям чутье. Звуки шагов терялись в шуме крепчающего ветра и шорохе иссохших трав; подходили эти пока еще неведомые разведчики так, чтобы ветер не доносил их запаха до чутких носов волчиц… Но как бы ни прятали тепло многослойные одежды, как бы ни скрывались их обладатели за камнями и осыпями, зная здесь каждую земную складку и неровность — теперь Морена сумела отыскать их, пусть даже и в той мере, в которой позволяли они сами. Наблюдателей было трое: двое из них вряд ли превосходили размерами саму Золотокровную, третий же, судя по отголоскам телесного тепла, был несколько крупнее. Никаких больших зверей рядом с людьми не обнаруживалось. Морена поспешно припоминала все, что читала в книгах или слышала от старших об обитателях северных пустошей и побережий: вспоминалось не так много, потому что ближайшими северными соседями дан были все же гельты, а не малочисленные остатки более древних народов. Некоторые летописи пугали читательниц описаниями кровавых обрядов жертвоприношений, жуткими рисунками Бога Белого Ворона, который был чем-то подобен Незримому… Но другие с обнадеживающей уверенностью утверждали: никакое из оставшихся коренных племен севера не было опаснее или кровожаднее, чем те же гельты, цоамцы или майджи, а уж тем более не могли бы они сравниться с изощренной жестокостью древних элорийцев. Золотокровные и племя дан в разные времена своей истории сумели пережить вражду со всеми упомянутыми народами, а в большинстве позже обрести союзников. И потому встреченных рыбаков, оленеводов или охотников не стоило сразу и безоглядно считать непримиримой смертельной угрозой. Они решились показаться и приблизиться, когда поняли, что и так уже замечены. Бесшумно, как тени, вынырнули из неприметных укрытий на скалах, со звериной осторожностью и грацией скользнули вниз, не тревожа ни камешка, ни кустика травы. Теперь, яснее ощущая движение и тепло, Морена сумела примерно понять их пол и возраст: молодая женщина немного старше нее, но заметно выше ростом, явно главная в отряде, и двое юношей помладше. Опережая незнакомцев, устремилась к подругам Белянка, знавшая, что перед лицом возможной опасности разделяться не следует. Дернулся, увидев ее резкое движение, один из мальчишек, потянул было лук из-за спины и стрелу из колчана, но соплеменница успела остановить его. Услышав резкий окрик, глухо зарычала Снежинка. Подходили осторожно, справедливо сочтя двух крупных собаковолчиц опасными противницами в случае драки. Женщина приближалась тихим осторожным шагом, держа на виду пустые широкие ладони, но во взгляде ее глубоких темных глаз не было страха или злобы, разве только оценивающее внимание, легкое нахальство… и узнавание. Юноши держались чуть поодаль, стараясь наблюдать за окрестностями и одновременно не выпускать из виду свою отважную предводительницу. Не доходя до Морены всего нескольких шагов, незнакомка остановилась и плавным движением отодвинула высокий ворот шубы, оставлявший видимыми снаружи лишь ее глаза. Лицо женщины оказалось широким и скуластым, с плоским носом и необычной серо-смуглой кожей. Когда она заговорила, мелькнули во рту торчащие клыки — гораздо длиннее, чем у людей из южных племен. Голос ее был низок, а говор — непривычен, но странные для данского слуха звуки сложились в слова, которые нетрудно было понять. — Золотая кровь благословенна.