Друг эльфов

Долгой, темной и необыкновенной выдалась вторая половина зимы, что путницы провели под сводами Зирды — пещерного города, чей вид, отдаленно отраженный наследственной памятью, казался ведунье с самого начала смутно знакомым. Может быть, здесь, или где-нибудь неподалеку, в почти забытые давние времена жила другая ветвь семьи Золотокровных, позже отчасти вымершая, а отчасти соединившаяся с родичами в глубине лесного края. Немногочисленный народ оксар, ныне живший здесь, был в родстве с другими древними племенами пустошей и северного берега, но не кочевал с оленьими стадами, а добывал себе пропитание охотой на морского зверя. Летом, когда кочевые пути проходили поблизости от Пограничного, оксары выбирались на издавна условленные места встреч для привычной меновой торговли. Так, через посредство оленеводов, попадали сюда изредка товары от гельтов и дан, а заодно и запоздалые новости с юга, больше похожие на необычные сказки. За сохранность своего поселения оксары могли не беспокоиться: когда поздней весной пустоши освобождались от снега и украшались тонким цветочным нарядом, у подножия скалистых холмов распускались черные маки. Эти цветы, встречавшиеся также в гельтских землях и в Данарии, здесь разрастались едва ли не целыми луговинами, хотя и не такими обширными, как в старые времена. Скопления маков, издали похожие на пятна бесконечно шевелящегося сизо-черного пепла, источали дурманный запах, опасный почти для любого человека, кроме самих оксар… и, как уверяла шаманка Рахи, Золотокровных. Морена не особенно в это верила и уж точно не собиралась проверять на себе, рассчитывая весной продолжить путешествие, желательно еще до того, как мрачные цветы выползут из земли на свет. Отчасти именно маки создали ту давнюю неизвестность, что окружала Пограничный полуостров и его обитателей. Кочевые племена пустошей и северного побережья встречали оксар лишь на ничейной земле, у старинных мест встреч и торговли, отмеченных выветренными каменными столбами. Вглубь полуострова и уж тем более к самому нагорью хозяева оленьих стад не совались, зная опасность для себя и своих животных. Добраться до Зирды можно было бы разве что по морю, но тут мешали скалистые берега, ветра и Вороватое течение, наполнявшее окрестные воды коварными отголосками, а к северной оконечности полуострова и вовсе подходившее вплотную. Да и не столь многочисленно было племя оксар, не столь велико их пристанище среди скал, чтоб быть желанной целью, стоящей всех этих трудностей. Известия о нем бродили среди кочевых родичей, неясными слухами просачивались иногда к береговым гельтам и на самые окраины Данарии, но дальше сходили на нет, неизбежно теряясь в ворохе других новостей и рассказов. К тому же, для посторонних, при встрече где-нибудь в пустошах, человек из народа оксар оказался бы неотличим от представителя любого другого из северных племен. Очень немногие из оксар понимали и говорили по-дански: разве только те искатели приключений, что в короткие месяцы тепла отваживались отправиться на юг, к Ладным холмам, тем же путем, которым пришли сюда Морена и ее подруги. «Драконья дорога», как здесь называли древнюю дорогу из темного стекла, помогала не спутать направление, однако долго идти по самому этому странному материалу северяне обычно не решались, остерегаясь проклятия Бога Белого Ворона. — Это значит, он нас проклянет? — озадаченно спросила Морена старую Рахи, шаманку и Мудрую Мать северного племени. — Если мы трое по этой дороге шли. — Вас — нет, — подумав немного, ответила Рахи. Она была одной из тех оксар, кто довольно хорошо говорил по-дански: за свою долгую жизнь успела побывать и во владениях Чернушек, и даже в небольшом городе Марике в устье реки Мары. Оттого и определили ей на попечение пришлую золотую девчонку — наставлять новенькую, чтоб по несознанию не натворила чего-нибудь недозволенного или не вляпалась в неприятности. — Не ляжет проклятие на снег, лед и на то, что из них рождено, — так объясняла Рахи. — Наш обычай учит, что это сказано обо всяком белом звере, а значит, твоих подруг проклятие коснуться не может. — Но я-то ведь не белая, тогда почему? — А вот про ваших, Золотых, говорится другое, — ответила Рахи, и огонь очага искрами отблескивал во тьме ее узких глаз. — Что первые ваши предки уже были прокляты. Но сестра взяла в мужья брата, проклятие встретило само себя и стало чем-то другим, стало благословением. С тех пор Золотая кровь несет в себе многие дары, что защищают вас и карают тех, кто вам вредит. Но благословение помнит, чем было рождено, и потому закрывает путь любому другому проклятию. — Немного похоже говорили в древней Элории, от нас на запад, а отсюда на юг, — припомнила Морена старинные хроники и описания иных народов, изученные в Храме. — Там учили, что Золотокровные — это злые ведьмы, на которых лежит проклятие. — На самом деле сходство было слишком отдаленным и почти наверняка происходило из простого совпадения. Однако религиозные законы элорийцев, объявлявшие преступлением и одержимостью любое отличие от большинства, любое непокорство, в давние времена наделали данам немало зла. До сих пор, даже спустя века после исчезновения Элории и ее последнего осколка — Орианты, истории о жестоких расправах темным страхом таились на страницах летописей и при удобных случаях всплывали на свет грозными остережениями, в особенности для носительниц Золотой крови и тех, кто служил им. — И нет теперь Элории, только сухие травы да забытые могилы, — усмехнулась Рахи, обнаруживая гораздо большие знания о жителях юга, чем можно было бы предполагать. — Охотились на невинных, думали, что искореняют проклятие — и навлекли его на себя и свою землю. Именно Рахи, давшая Морене место в своем пещерном жилище, учила девушку оксарским обычаям, нужным для жизни здесь, и языку. Много помогала и ее внучатая племянница Ньот — та самая девушка, что первой встретила трех путниц у окончания Драконьей дороги. По-дански Ньот знала лишь немногие слова, однако этот недостаток с лихвой восполняла знаками, выражением лица и рисунками палкой на снегу или пыли, так что понять ее чаще всего не составляло труда. Другие оксары, которым нечасто выпадало встречать таких необычных гостей, тоже выказывали к пришлой Золотокровной самый живой интерес. Дети, юркие и неугомонные, постоянно норовили пощупать и погладить то волчиц, то саму Морену, весело болтали, не смущаясь разницей языков, и часто звали поиграть или выбраться на скалы, очевидно, считая ведунью не взрослой, а девочкой лишь немного постарше их. Внимательно прислушиваясь к речи своих новых приятелей, Морена постепенно различала в ней все больше слов, а присоединяясь к рискованным, но увлекательным вылазкам за пределы пещер, успела обследовать изрядную часть древнего нагорья и даже морской берег, в тех местах, где до него вообще удавалось добраться по изменчивым зимним тропам. Взрослые, более сдержанные, чаще всего просто разглядывали Золотокровную, случись ей оказаться поблизости, отвечали, посмеиваясь, на ее пока еще неумелые вопросы, иногда даже угощали чем-нибудь из здешней еды, непривычной данскому вкусу и местами весьма причудливой. Пару раз молодые парни даже предлагали ей покурить трубку — не наркотические травы, любимые цоамцами, но нечто довольно похожее. Не желая испытывать на себе действие незнакомого дурмана, который вдобавок на Золотокровных мог действовать иначе, чем на обычных людей, Морена старалась вежливо отказываться. К великой удаче трех путешественниц, вражды и угрозы от оксар ждать не приходилось. В этом малолюдном северном краю одинокому человеку было не выжить, обычай гостеприимства был священен, а о больших войнах за землю и богатства никто и не помышлял: нужное для жизни полагалось отвоевывать у суровой природы, а не у других людей. Да и сами оксары за долгие века слишком привыкли к мирной жизни, лишь изредка нарушаемой белыми медведями, хищными китами или жуликоватыми торговцами из кочевых племен. Услышав о белых медведях, а вскоре даже поглядев издали на одного из этих опасных зверей, Морена стала спрашивать у Рахи о тех существах, которых так красочно описывали гельтские сказки и данские книги о берегах северного океана. По словам старой шаманки, ледяных драконов в этих краях не видели уже лет триста, а то и дольше; гигантские ледяные медузы обитали к северу от Закатного и лишь изредка появлялись в здешних водах; саблезубые белые дельфины и пятнистые киты стаями кочевали по океану, то седлая стремнину великого течения, то выскакивая из нее, чтобы проплыть в другую сторону. А снежные фениксы, после смерти рассыпавшиеся в сверкающую ледяную пыль и из нее же перерождавшиеся, обитали и на самом Пограничном: гнездились в скальных расщелинах, охотились на мелких грызунов, враждуя с белыми совами, ловили неосторожную рыбу и охотно подбирали остатки чужой добычи — звериной или людской. Пещерный город, обжитый народом оксар, ныне был лишь малой сохранившейся частью прежних обширных подземелий, построенных неведомо когда и кем, но, судя по размерам, уж точно не людьми. Стены, недоступные никакому известному орудию, отблескивали, как черное зеркало, отражавшее часто совсем не то, что находилось перед ним. Материал этот с виду похож был на черное стекло Драконьей дороги, или на чарный камень, хотя Морена не слышала, чтобы он встречался в этих краях. Коридоры, то расширявшиеся до размеров дворца, то сужавшиеся меньше людского роста, выводили вовсе не туда, куда казались направленными изначально; одни оканчивались древними земляными завалами, другие уходили глубоко в недра земли и были затоплены водой, третьи же устремлялись к поверхности земли, но обрывались, словно расплавленные каким-то чудовищным огнем… Как будто неведомые тысячи лет назад, когда живы были еще истинные хозяева этого места, крепость поднималась высоко над скалами, тундрой и морем, но позже оказалась уничтожена каким-то загадочным бедствием, которое не в силах был представить человеческий разум. Теперь же долгие метели одевали древнее нагорье все новыми и новыми покровами снега, под собственной тяжестью постепенно становившегося прочным панцирем. Ветер, над океаном достигавший невероятной силы и скорости, по много дней бушевал над Пограничным, отражаясь от скал и тысячами голосов без слов распевая в узких ущельях. Словно искусный мастер, не ведающий усталости, вгрызался он в отвердевший снег, вытачивая из него диковинные статуи, которые не под силу было бы создать человеческой рукой; извитые столбы, похожие на стволы тропических деревьев и гигантских лиан; белые башни в голубых и серебряных тенях, словно воспоминания о крепости, в давние века венчавшей эти горы; кружевные арки и прочные мосты через узкие расщелины. Повинуясь его прихоти, менялись привычные людям тропы, появлялись новые ориентиры и исчезали старые, и то, что казалось застывшим и незыблемым, вдруг превращалось в нечто совершенно иное. Внутри Зирды в очагах мерцало обыкновенное пламя, рыжее и горячее, но по зеркальным стенам ползли морозные узоры странных искаженных очертаний и форм. Тени, густые, как самые лучшие чернила, выглядывали из углов и спускались из-под сводов немыслимой высоты, приветствуя ведунью, как старую добрую приятельницу, приглашая поиграть или делясь забавными подслушанными секретами. Под запахами дыма, еды, людского жилья и тела таился совершенно особый запах пустоты — точнее, совершенное отсутствие всякого запаха. Или, может быть, это был лишь отголосок странных нелюдских снов, иногда посещавших Морену? Снежинка, которой Зирда изначально показалась жуткой каменной ловушкой, подозрительно оглядывалась, рычала на любопытные тени и на еще более любопытных оксарских детей, стремилась под вольное небо, на охоту, но, разлучившись хоть ненадолго с Мореной, тут же начинала тревожиться о ней… Белянка, как умела, пыталась вернуть сестре здравый смысл, нахально забиралась носом в карманы растрепанного мехового одеяния Ньот, часто припасавшей для нее угощенья, или задирала здешних голубоглазых лаек. Некоторые особенно отважные кобели искали ее внимания, однако при слишком большой разнице размеров им было нечем впечатлить собаковолчицу. — Незримое привело нас сюда, указало убежище и добрых людей, но что будет дальше? — осмелившись открыть тайную тревогу, тихо говорила девушка своим четвероногим подругам. — Зима закончится, и Оно пожелает, чтобы я продолжила путь. Где-то там, на западе отсюда, спрятана цель, которую Оно для меня назначило, и то, что я сама желаю найти, даже не зная этому имени… Но вас Оно подчинить не может и не стремится, пусть даже вы потомки Его созданий. Если это странствие окажется для вас опасно или просто не нужно — как я могу неволить вас? Поэтому и прошу, милые, вашего решения. Здесь заканчивается мир, который мы знаем. Дальше не будет уже возможности вернуться, не будет никого, говорящего на нашем языке и знающего о снежных волках и Золотой крови. Против этого чужого мира мы окажемся совсем одни, и, может, каждый день должны будем сражаться, чтобы только выжить. «И не надоело же тебе на каждой остановке у нас об одном и том же спрашивать? — посмеивалась, виляя пушистым хвостом, Белянка, успевшая чуть отъесться на мясе тюленей и белых дельфинов. — Не будь такой трусихой и занудой, никто на тебя еще даже рта не разинул, а ты уж думаешь о том, как тебя есть станут!» «Если б мы решили избрать путь, отдельный от твоего, то ушли бы еще тогда, у входа в игвийский город, — так ответила Снежинка. — Вместе мы были на берегах Мары, вместе играли в драконьих черепах и катались на льдинах, вместе останемся и теперь, куда бы ни повела нас эта дорога». Охваченная не то чтобы даже истинным страхом, но каким-то запоздалым суетливым опасением, воображаемыми дурными предчувствиями, Морена обращалась блуждающей мыслью то к наставнице и оставшимся в Храме подругам, то к братьям, через многие ли пройденного пути стараясь сообщить им, что жива и по-прежнему их любит… А то возникали в памяти лица Алиро, неугомонного Мирто, пышнохвостого котика Белки и малыша Ютто, разумной Майры, Лиры, кузины Йоны, старой Сигриды, или того юноши-полукровки Вилле… Все они остались там, в теплом многоцветном сердце родного мира, куда порой так тянуло вернуться. Сама же Морена сейчас словно задержалась на краю этого мира, на тонкой грани, отделявшей бесконечную неизвестность, и лишь мгновение оставалось до решительного и неизбежного шага. Иногда, неверными тропами между скал и снежных башен пробираясь к самому морю, девушка глядела на океан, над которым вместе с тусклым полусветом северного зимнего дня видны были едва мерцавшими искорками звезды. Рисунки созвездий были здесь немного иными, а на северном горизонте виделись и такие среди них, которые в Данарии были незнакомы. Невольно думалось: а сколько же их всего над этим океаном, покрывающим северную макушку неба? Как далеко он тянется, и сколько еще материков и стран окружает его? Течет ли Закатное возле их берегов, одаривая тамошних жителей загадками, сказками и диковинными вещицами из чужих земель? Может быть, где-то на другой стороне океана какая-нибудь другая девушка, покинувшая свой дом или же оставшаяся, нынче так же глядит в бледную даль, угадывая таящееся за ней, любуется игрой оттенков сонного низкого солнца на льдах, на многоцветные завесы северных сияний и бесцветный блеск редких снежных радуг — очередной шутки Незримого, созданной в подражание творениям Богини. Но если правы были ученые игви, много знавшие и о мире за пределами родных подземелий, если мир — это жемчужина, то значит, чтобы добраться до земель, лежащих на западе или на востоке, можно не огибать северную макушку мира, а пересечь ее. Этот путь, возможный для снежных фениксов, ледяных драконов и подводных существ, для человека пока еще оставался недостижимой мечтой: кроме морозов и метелей, препятствием были Закатное течение, ненадежность льдов, отсутствие пищи и путевых примет, а также хищные звери, населявшие это холодное царство. Но все когда-нибудь свершается в первый раз, и кому же предназначен этот будущий подвиг? Может быть, даже и какой-нибудь особенно безрассудной Золотокровной, не зря ведь Незримое одарило Своих случайных созданий способностью переносить даже самый страшный мороз. Себя, впрочем, Морена безрассудной считать пока не решалась. — Есть старые сказки, тоже про ваших, Золотых, которые только здесь и помнят теперь, — говорила как-то Рахи темным вечером, в пахучем беспорядочном тепле ее жилища, когда пещерный город постепенно погружался в сон. — Когда-то Зирда была больше, чем сейчас, а земля уходила дальше к северу. А Золотые — предки твои — приплыли сюда, течение их на берег вынесло. Они нашли город, маки их щадили, вот они и остались тут жить. Наши подумали, может, это свои какие-нибудь, не стали прогонять. Про благословение Белого Ворона потом только узнали. Чудно и странно выходило то, что рассказывала старая шаманка, припоминая древние сказки своего народа. Получалось, будто бы Золотокровные не пришли сюда с юга, как можно было бы сообразить, зная общеизвестную историю Данарии, а приплыли по Вороватому течению с запада. Потом, обжив Зирду и неведомо как не погибнув от ядовитых маковых испарений, они из маленькой семьи постепенно превратились в большое племя, где разные ветви отличались разными способностями. Когда кому-то из них становилось слишком тесно в общем доме — эти отважные устремлялись на юг и на восток, искать себе подвигов, богатства и новых мест… Что, опять же, оставляло слишком много пугающих вопросов. И лишь когда мир изменился, а часть полуострова стала уходить под воду, последние из остававшихся тут Золотокровных покинули то, что осталось от Зирды, отправившись также на юг. А оксары, проводив давних соседей, вновь стали единственными обитателями пещерного города под защитой скал и мрачных цветов. — Но как же они могли приплыть, если Закатное не щадит ни один корабль, даже самый прочный? — ум Морены уцепился за самое первое несоответствие, все прочие оставив на потом. — За всю известную историю до нас и гельтов доплывали только обломки, вмороженные в лед, больше ничего. — Не было у них корабля, — торжественно пояснила Рахи, явно ожидавшая такого вопроса. Тихо перестукнули костяные бусины в ее тонких височных косах. — Одна только льдина, как большая лодка, под парусом из тени. Вода ее точила, но Белый Ворон помогал, лед снова нарастал. — Белым Вороном твой народ зовет Незримое? Или считает, что ваш бог отчего-то создал и нас тоже? — У нас Белый Ворон, у вас Незримое, а так одно и то же, только имена разные, — так отвечала мудрая Рахи, открывая то, о чем, может быть, не знали в Данарии даже самые ученые из старших ведуний. Оксарские предания учили, что в давние времена, долгими усилиями и стараниями, Бог Белый Ворон сотворил народ оксар — в том виде и облике, в котором они пребывали и ныне. Он даровал им умение выжить там, где гибнет всякий иной человек или зверь, противостоять самым могучим чарам и самому искусному обману; скрыться от самого острого взора и нюха, полагаясь лишь на свою ловкость и сообразительность. Живучи, выносливы и разумны оказались творения, и радовался Белый Ворон, наблюдая за ними из черноты теней, белизны снега и синевы льдов. Но шло время, и оксары стали казаться Ворону чересчур скучными — однообразными и тусклыми, как тундра и северные берега, служившие им домом. И вот, наскучив долгим бездельем и возжелав яркости и блеска, прежде неведомых, Белый Ворон коснулся крылом и дыханием одной женщины в южных землях, и ее дети стали первыми мире людьми с Золотой кровью. Они были вторыми его созданиями — прекрасные плоды скуки и случая. Им досталась большая сила и многие добрые дары, но красота и золото в крови, которое невозможно было утаить, делали их слишком уязвимыми для других людских племен, охочих до легкой наживы или враждебных ко всякому, кто на них не похож. Белый Ворон, не желая безвременной гибели своих красивых блестящих созданий, указал им дорогу к Зирде, и таким образом дети его труда наконец познакомились с детьми его игры. — Но если Первые Золотокровные были рождены на берегу Рионы, — задумалась Морена, выбрав еще одну неправильность и вызывая в памяти многочисленные карты и землеописания, которых предостаточно изучала в Храме, а не столь давно еще и видела у Сигриды, — то это к югу или юго-востоку отсюда, как они могли тогда оказаться на западе, чтобы плыть по Закатному? — Сказки прожили сотни лет и прошли тысячи уст, — улыбнулась северянка. — А книги пишутся в угоду тем, кто платит. Как нам теперь узнать, в чем была истина, и стоит ли она того? *** В одну из долгих ночей северной зимы, когда ветер притих, а звездное небо не скрывала облачная пелена, Морена отметила Праздник Источников, желая испытать собственную удачу и в очередной раз насладиться красотой здешних суровых мест. В компании Снежинки и Белянки, ни в какую не пожелавших пропускать такое событие, она отправилась на северную оконечность Зирды, проходя где подземными коридорами, где открытыми тропами среди скал и осыпей, пока не добралась до берега моря. Оксары с любопытством поглядывали ей в след, некоторые интересовались, чего это трем подружкам понадобилось за пределами теплого дома… Однако никто не пытался воспрепятствовать ее замыслу, достаточно веря в способность Золотокровной выживать во владениях зимы. В конце концов, именно зима была богом-создателем и покровителем обоих народов, и в самый ее разгар Морена сумела дойти из своих родных земель до Зирды, почти до самого побережья северного океана. До своего путешествия Морена ни разу не видела настоящего моря: ни Злого, к которому неизменно стремилась такая знакомая ей Мара, ни Дельфиньего, куда далеко на юге впадали великая Риона и почти высохшая Лива, ни даже Янтарного, от которого в пути ее отделяла лишь небольшая часть Ладных холмов… Однако наследственная память, где причудливо смешивались отголоски жизней многих поколений женщин Золотой крови, подсказывала образы хотя бы двух северных морей, виденных когда-то прямыми предками Морены. Море, омывавшее Пограничный полуостров, было сродни Злому, однако не во всем подобно ему. Западнее не было ни одного большого мыса или острова, что мог бы преградить путь Закатному течению, и могучая океанская река здесь показывала всю свою мощь, оставляя людям лишь неглубокие заливы и полосу спокойной воды вблизи берегов. Впрочем, и из этого народ оксар, как и другие береговые обитатели, давно научился добывать все нужное для жизни. Здесь они рыбачили, добывали морского зверя и птицу, собирали водоросли и принесенную морем древесину, среди которой попадались обломки кораблей из неведомых западных стран… В жилищах пещерного города за столетия накопилось довольно много безделушек, притащенных Закатным течением и сгодившихся только на украшения. Однажды Морена даже пересказала Рахи свои занимательные беседы с Сигридой, подробно описав странную фигурку, якобы выловленную гельтами из вод Злого моря. Словесное описание пришлось дополнять рисунками на песке, хотя больших способностей в этом у девушки не было, несколько раз шаманка переспрашивала особо заинтересовавшие ее подробности, но точного ответа в итоге дать не смогла. По ее словам, вариантов изображения Белого Ворона существовало множество, и та кукла вполне могла быть одним из них, однако кошачьи лапы и раздвоенный стрижиный хвост как-то не вязались ни с одной из известных версий. Да и тонкость работы была необычна для нынешних жителей побережья: стекла здесь не изготавливали, а чарный камень не сумели бы обработать столь изящно, даже если бы откуда-нибудь раздобыли. Рахи предположила, что если статуэтка действительно была поднята движением воды с морского дна, то она могла быть творением прежних обитателей Зирды, хотя бы тех же древних Золотокровных. Но наследственная память молчала, да и в нынешних данских сказках и бестиариях тоже не встречалось упоминаний каких-нибудь похожих существ. Оставалась еще одна возможность, которую сейчас все равно не удалось бы проверить: что под «прежними обитателями» надо было понимать не людей двух народов, а тех, кто был здесь еще до них, тех неведомых, что когда-то создали Зирду. В конце концов, кому дано было знать, сколько еще племен за прошедшие века и тысячелетия жило на этих берегах, сколько их оставило здесь свой след, который не всегда удавалось прочесть и понять пришедшим позже? *** Дождавшись редкого тихого дня, когда ветер почти не тревожил скалы и прибрежные воды, Морена отправилась на северную оконечность Зирды и самого Пограничного, там, где когда-то земля тянулась еще дальше к вечным ледяным шапкам, а ныне стремнина Закатного течения проходила едва ли не у самых скалистых берегов. Могучая океанская река не давала укрепиться сплошным ледяным полям и без устали перемалывала целые ледяные горы, дробя их о камни берегов, отмелей и редких безжизненных островов на своем пути. Еще задолго до того, как из-за скалистых перевалов становилось видно само море, до людского и звериного слуха доносился его голос: мерные вздохи прибоя, а за ними — тяжелый неумолчный шум, похожий на гул течения бурной реки в узком ущелье. Эти звуки напоминали Морене с детства знакомое пение реки Мары, обильной и на ущелья меж каменных обрывов, и на опасные пороги, и на коварные камни, которые для знающих становились бродом, а несведущих могли погубить. Там, на тех берегах, Морена росла и познавала мир, пробовала свои силы в чарах, впервые изведала самую нежную дружбу с созданиями двуногими и четвероногими, а позже и любовь, которой не касались законы о неплодных… На берегу Мары, где среди гальки медленно становились черным прахом древние драконьи кости, однажды первый раз она испытывала себя, убежав подальше от Храма и оставшись на ночь без присмотра и защиты старших, вне надежных стен дома. Из оружия у нее были лишь едва освоенные простые чары да небольшой стальной кинжал, какой носила при себе любая девочка. Никто не составлял ей компанию: Ранхильду, в то время юную девушку, она не решилась посвятить в свой план, опасаясь, что гельта расскажет старшим или сама попытается удержать ее. Танели и Айла тогда еще не были для Морены столь близкими подругами, а Снежинка и Белянка даже вовсе не появились на свет. Короткая ночь теплого данарийского лета пала стремительно, точно на мир опустился бескрайний темно-синий полог, расшитый бесчисленными крохотными бриллиантами. Звезды, поначалу казавшиеся одинаковыми, складывались в причудливые рисунки созвездий, казавшиеся невероятно близкими, а между ними тихо изливалась на ждущую землю бездонная и безмерная тьма Незримого. Костер зажигать не хотелось, и Морена просто сидела на сухой коряге, вслушиваясь в шепот словно бы уснувшей реки, в таинственные шорохи близкого леса и голоса его обитателей. Незримое, не собиравшееся бросать Свою ведунью, пусть и такую маленькую, сообщало, если какое-нибудь дикое существо интересовалось людским теплом и запахом, а пару раз даже помогло отогнать непрошенных гостей. Уже тогда Морена успела понять, что без этой могущественной помощи и щедрой милости выжить ей было бы намного сложнее, если бы вообще удалось. Но ведь для этого она и решилась тогда на рискованную прогулку, не боясь ни бесчисленных опасностей дикого леса, ни грядущего наказания от Талины. Для ведуньи главным оружием было не острое лезвие, а умение вовремя призвать силу Незримого, подходящим способом обратить ее против любого врага или в укрытие для самой себя. Много было в последующие счастливые годы таких вылазок, ночных посиделок на берегу или купаний в грозно-веселых водах Мары, когда приходилось крепко вцепиться в надежный камень, болтаясь в мощном течении, как мокрое белье. Немало опасных или просто необычных существ удалось Морене повстречать. Один раз на границе неверного света костра возникла словно бы из ниоткуда высокая черная тень, похожая на человека в длинном плаще, вот только чутье, дарованное Незримым, не нашло источника живого телесного тепла. Запоздало полыхнул в душе страх: привычные чары годились для отпора живому противнику, а вот против злобного духа или нежити большинство знакомых способов не сработало бы. Такие существа в Данарии встречались очень редко, и потому даже умнейшие из ведуний не всегда знали, как их вовремя обнаружить и как с ними сражаться. Вспомнились жуткие истории о Безликих — таинственных и смертельно опасных существах, в старые времена приходивших в Данарию откуда-то с юго-запада. В последний раз их видели немногим более двух сотен лет назад — не столь давно, так что память оставалась еще довольно ясна. Видом своим Безликие напоминали людей, закутанных в длинные черные плащи, но под их одеяниями не скрывались живые тела с теплой кровью и бьющимся сердцем, а под надвинутыми капюшонами не видно было лиц — лишь пустые черные дыры, из-за чего эти существа и получили свое название. Любого обычного человека — дану, майджи, гельта или цоамца — могли они свести с ума, насылая страх, или отравить одним лишь прикосновением, точно их невидимая призрачная плоть была подобна скорпионьему жалу или змеиным клыкам. Однако обладатели алой крови не были для них интересны, ведь Безликие искали Золотокровных — неспешно, но слишком верно, словно уже знали откуда-то, где находится их цель. Выказывая притворное почтение, приходили они к Верховным Матерям и Сестрам, говорили о своем повелителе, предлагали сделку, условия которой Золотокровных не устраивали, а последствия были непонятны… Незримое могло отогнать темных духов от носительниц Золотой крови, однако даже с Его помощью очень сложно было обнаружить их приближение, пока они сами не позволяли увидеть себя. Но сколько бы Оно ни прогоняло Безликих, те возвращались вновь, подбирались к Золотокровным напрямую или через посредниц, пытаясь соблазнить обещаниями, обмануть, а то и просто запугать, в чем были до отвращения искусны. И тогда главы правящей семьи и самые ученые ведуньи, решив заручиться новой помощью, обратились к Могильщикам — могущественным духам, которые умели повелевать мертвой плотью и изгонять злобных призраков. Могильщики редко вмешивались в дела живых, предпочитая вольно бродить по кладбищам, пустошам и вымершим поселениям, оживляя ночную тьму пением костяных флейт. Еще в давние века, когда стала иссыхать река Лива и погибла древняя страна Элория, Могильщики облюбовали руины ее городов, равно успешно изгоняя оттуда мародеров, разбойников и разных злобных нелюдских существ, любящих тьму и забытые захоронения. Впрочем, обитали они и в самой Данарии, хотя отыскать большие кладбища и при этом избегать обилия живых людей здесь было трудно. В тот раз Золотокровным и их подданным улыбнулась удача: Могильщики по каким-то своим таинственным причинам тоже сочли Безликих врагами, а потому согласились помочь данам в борьбе с ними. Нарушив свою привычную спокойную жизнь, Могильщики разыскивали злобных пришельцев, где только могли, при помощи своего дара заставляли иссякнуть их яд и развеяться призрачную плоть, а невидимые духи ускользали прочь, туда, откуда появились, где бы ни была их родина. Так Безликие были изгнаны из Данарии, и вот уже больше двух сотен лет не давали о себе знать, как будто превратились в дурной сон или иноземную страшную сказку. Но что если спустя столько времени эта сказка вновь решила сделаться недоброй явью? Замерев около костра и понимая, что от грядущих нескольких минут или даже мгновений может зависеть вся ее жизнь, Морена изо всех сил вглядывалась в тихо приближающийся черный силуэт. Незримое, которому она привыкла доверять, сейчас мало чем могло помочь — разве только подтвердило, что это существо не имеет теплой крови и бьющегося сердца. Золотокровная могла, конечно, воспользоваться чарами, атаковать наудачу, чтобы хотя бы отвлечь предполагаемого Безликого, а потом постараться сбежать. Хотя, если верить старым историям, эти создания даже в полной темноте видели человека не хуже, чем ведуньи при помощи Незримого. Все ближе и ближе подходило существо, и Морена чувствовала на себе его нечеловеческий взгляд, а легкий ветерок летней ночи шевелил свисающее темное одеяние, словно многолетние клочья пыльной паутины. Как ни напрягала девушка взгляд, ей не удавалось разглядеть, есть ли что-нибудь под накинутым капюшоном, хотя то и дело чудился отблеск двух бледных искорок — глаз. Встретив ее взгляд, существо остановилось, лишь пару шагов не доступив до очерченного по земле защитного круга. — Добрый вечер, юная госпожа, — голос был подобен шуршанию сухих трав Пустынного пояса, но выговор выдавал в подошедшем цоамца. — Тебе нет нужды бояться меня. Этой ночью никто не причинит тебе вреда — ни живое существо, ни умершее. Неспешно подняв руки, он показал пустые ладони — тонкие изящные кости, облепленные полупрозрачной мумифицированной кожей. А затем столь же плавно откинул капюшон, под которым все-таки было самое настоящее лицо: череп с такой же мертвой кожей, разве только украшенной татуировками, значение которых Морена не смогла определить. Из темных провалов глазниц смотрели с вежливым любопытством глаза, видимые лишь бледно-желтыми искрами. Одеяние, сначала показавшееся ведунье просто черным балахоном, на самом деле было развевающимися клочьями погребальных саванов, украшенных потускневшими узорами и письменами на разных языках. На поясе висела костяная флейта. — Приношу извинения, уважаемый, — вежливо ответила Морена, когда Могильщик — а это был именно он — подошел ближе, к самому кругу. — Я не ожидала встретить здесь кого-нибудь из вашего вида и по ошибке приняла тебя за Безликого. Если желаешь, можешь остаться у моего костра, я не возражаю против хорошей компании. Меня зовут Морена, из семьи Золотокровных. — Охотно приму твое предложение, госпожа Морена, — кивнул нежданный гость. — Ныне я, как и все подобные мне, на вашем языке зовусь Могильщиком, но в людской жизни я носил фамилию Шень, и ты можешь называть меня так. Что же до существ, которых вы зовете Безликими — тебе нет нужды ожидать их появления. Они сгинули много лет назад, когда ты еще не родилась на свет, и больше не вернутся. Коротка была та давняя ночь середины лета, проведенная у костра в столь неожиданном обществе, однако Морене тогда показалось, что в эти несколько волшебных часов могли бы уместиться целые годы. Господин Шень оказался прекрасным собеседником, рассказчиком и слушателем, и чересчур юный возраст новой знакомой, казалось, вовсе не смущал его — или же дело было в присущей всем Могильщикам деликатности? Уступив просьбам девочки, он сыграл на своей флейте несколько мелодий, которые ныне вряд ли кто помнил даже в его родном Цоаме, а потом, видно, очень соскучившись по обыкновенному случайно-доверительному разговору, рассказывал о своей жизни, окончившейся в далеких восточных землях многие века назад. О жестоких битвах, в которых ему доводилось участвовать; о кровных родителях, оставшихся в памяти сына лишь именами; об уважаемой приемной семье, сестрах и братьях, и о жене — прекрасной иноземке, в чьей крови алый цвет мешался с невероятным живым золотом. — Вступая в брак, обещал я быть для нее опорой и защитой в любой беде, — тихий голос господина Шеня мешался с шорохом ветра в ночной листве и неумолкающим пением близкой реки. — Но не смог сдержать этой клятвы. А когда нам пришло время прощаться — пообещал, что отыщу ее родину и предков, о которых ей не довелось знать. И это обещание исполнить мне не помешала даже смерть. — Значит, женой твоей была полукровка? — изумилась Морена, прикинув расстояние от данских земель до Цоама, а также поняв из слов Могильщика, что людская жизнь его происходила за несколько столетий до начала майджийского Завоевания. — Такая же, какие рождаются в моей семье? — Не совсем такая же, но сходство несомненно, как я уже убедился, — задумчиво отвечал Шень, захваченный воспоминаниями. — Но кровной своей семьи и настоящего места рождения она не помнила — с малых лет воспитывалась чужими людьми, так же, как и я. Мы с ней стали друг для друга единственной настоящей семьей — больше не одни против этого огромного мира. Может быть, Шень в ту ночь порассказал еще очень много, может быть, столь же многим успела поделиться и Морена — даже тем, о чем остерегалась говорить с наставницами или подругами. Ведь Могильщик, с одной стороны, не имел никакой выгоды в том, чтобы выдать кому-нибудь узнанные секреты, если бы в них была хоть какая-нибудь важность. С другой же — жизнь и долгое посмертие научили Шеня умению слушать и снисходительности к маленьким и неопытным. А когда чудесная ночь закончилась и зеленой земли коснулись первые лучи раннего летнего рассвета, Могильщик ускользнул, ни единым звуком не потревожив невероятную тишину этого застывшего часа. Морене показалось, что лишь на миг прикрыла она глаза, поддавшись отгоняемому сну — и вот уже небо на востоке оделось розовато-золотистыми шелками, а возле догоревшего костра, внутри ничем не нарушенного защитного круга, оставалась лишь она одна, точно лишь пригрезилась ей эта добрая встреча. Ни разу с тех пор, бродя по берегам Мары или выезжая со старшими ведуньями в более дальние путешествия, не встречала Морена господина Шеня или других Повелителей мертвых. Лишь иногда, самыми благодатными летними ночами, доносился вдруг дальним неверным отголоском нежный звук костяной флейты. И легким осадком неотвеченного вопроса остался в памяти рассказ Могильщика о его необыкновенной возлюбленной, неведомо как из данских земель занесенной в далекий Цоам, тогда казавшийся едва ли не обратной стороной мира. Конечно, если верить древним сказкам разных народов, еще за много веков до Завоевания обитательницы будущей Данарии могли иногда попасть на чужбину — обычно как добыча работорговцев, захваченная на границах лесного края. Большинство из них вскоре погибало, как растения, грубо вырванные из родной почвы, однако некоторые выживали и могли оставить потомство, которому суждено было расти в чужом краю, не зная родины своих матерей… Или же разгадка была в другом, и какая-нибудь забытая ветвь семьи Золотокровных, отделившаяся в древние времена, нашла себе новый дом далеко на востоке? Что если встреча с Золотой кровью во время Завоевания не была для цоамцев первой, как об этом повествовала официальная история? И что если еще в те давние века, впервые увидев необычных людей, другие цоамцы задались тем же вопросом, что и господин Шень? *** Вопрос этот показался из глубин памяти еще тогда, когда Морена слушала рассказы Рахи о Золотокровных, приплывших к берегам Зирды по Вороватому течению. Конечно, удобно было следовать привычному учению, считая дан изначальными обитательницами северных лесов и речных берегов; и достойна была великая Риона зваться местом рождения Первых Золотокровных. Но Данария уже осталась позади, и трех беглянок окружал незнакомый мир, неизмеримо более огромный и странный, чем все, о чем повествовали древние летописи и сказания разных земель, чем даже то, что являлось в самых дерзких и соблазнительных видениях Долгой Ночи. И этот мир — случайно или же следуя какому-то неведомому предначертанию — раз за разом подсказывал, что истина прячется вовсе не там, куда указывает дозволенная и благонадежная история. Крупицы правды, пока еще неведомой, таились в старых сказках, данских или чужеземных, в неверных воспоминаниях и красочных снах, где неуправляемый вымысел причудливо смешивался с проявлениями наследственной памяти. Чему из них суждено было оказаться открытым и узнанным? Что еще из странной выдумки могло бы вдруг стать самой настоящей действительностью? Может быть, суждено трем подругам в этом пути случайно попасть в укрытую миражом теплую долину, где жили когда-то Озерные Братья? Или набрести на могильный курган Глупого Вождя, прославившегося тем, что в древние времена пытался вызвать на поединок само Незримое, хвалясь своим могуществом? А может, встретилась бы им Госпожа Сова, ну или хотя бы попалось волшебное перо, упавшее с ее наряда? Или — чем уж не шутит судьба и Богиня — затесался бы к ним в спутники кто-нибудь из кукол элорийского колдуна, которым, по легенде, обязан своим существованием Пустынный Пояс. А вдруг той самой сказкой, которую Морене суждено было отыскать, стал бы тот самый непонятный «свет», который сотни лет назад напрасно искала Элана Полуигви, Драконья Всадница? Загадочное желание отняло ее покой, повело прочь от благополучной жизни, от родных подземелий, а потом — и от тех мест, что в поздние века прозваны были Данарией. Странствуя по миру, Элана искала то, чему сама не могла найти точного названия, она звала это лишь «светом», говоря притом, что не имеет в виду свет огня, небесных светил или сияющих растений и животных. Современницы, даже бывшие с ней в близкой дружбе, не могли ее понять и постепенно стали считать безумной. В конце концов, верхом на своем друге-драконе, поднялась она под самое вольное небо, в последний раз увидев родные земли, и направилась навстречу восходу — к далекому краю земли, где солнце поднималось из-за вод великого восточного океана, где подступал к теплым побережьям древний Цоам, а к северу от него на берегах и островах жили иные народы, о которых даны даже теперь знали очень немного. И так навсегда и осталось тайной, кого встретили и что обрели Элана и дракон в этом невероятном пути, как долог он был, где и как закончился. А главное — удалось ли Полуигви отыскать то, чего она так желала, пусть и не умела назвать? Поддаваясь растерянности, ведунья привычно обращала свой разум к Незримому, почтительно моля Его рассеять сомнения, даровать силу и решимость, а если будет на то Его великая милость — открыть хоть немного цель и смысл назначенного ей похода. В конце концов, именно Оно Своей прихотью изъяло Морену из родной страны, из семьи и сообщества ведуний, лишило привычной удобной жизни и уже готового места в ней, бросило в неизвестность, навстречу бесчисленным опасностям, противостоять которым было превыше сил одного маленького человека. С одной стороны, девушка была благодарна за те приключения и перемены в жизни, которых она давно смутно желала, но боялась искать сама. С другой же — иногда привычная вера ослабевала, и Золотокровной хотелось хоть немного больше знать о том, ради чего все это затевалось. Но сколько бы Морена ни пыталась выспросить у Него правду, которую была Ему уж точно известна, ответом было лишь загадочное и словно насмешливое молчание. Воистину, как и предсказывал Вайно, ныне имя ее являло свою сущность: девушка словно сделалась маленьким камешком, который могучий ледник Незримого все влек и влек вперед, не спрашивая согласия и не делясь целью, по своей прихоти вознося, отбрасывая или же размалывая в глину и прах. *** День Источников — первый из больших праздников после Долгой Ночи — Морена встретила на берегу северного океана, именно для этой цели выбравшись из-под темных сводов Зирды, несмотря на предостережения новых знакомых из племени оксар. В Данарии в это время уже ослабевали самые крепкие морозы, приходившие после зимнего солнцестояния, а день прибавлялся в длину, предвещая рождение еще неблизкой новой весны. Здесь же, гораздо севернее, солнце лишь немного начало разгонять зимнюю тьму, однако холод и жестокие ветра еще не истратили своей силы. Но в том и заключался один из главных даров Незримого, что несла в себе Золотая кровь — никакой мороз не был угрозой для ее носительниц. Изначальный смысл Дня Источников к нынешним временам уже прочно забылся. Некоторые ученые ведуньи предполагали, что праздник этот пришел в Данарию откуда-то с юга, где весна наступала раньше, и духи вод пробуждались, взламывая лед на родниках, реках и озерах. Во всяком случае, праздничные ритуалы неизменно предполагали омовения в каких-нибудь чистых водоемах под открытым небом, что удобнее было устроить, когда лед уже таял. Однако в данских землях к этому времени только-только ослабевали самые крепкие морозы, и потому ледяной покров был прочен, как строительный камень. Таким образом, праздник превращался в испытание людской отваги и выносливости. Сначала самые приметливые и ученые, сообразуясь с поверьями и приметами, избирали на водоеме подходящее место, потом совместными усилиями разбивали прочный ледяной покров, вырубая полынью. А уж потом все желающие показать свою храбрость и силу погружались в темную воду, стараясь нырнуть поглубже, насколько хватит дыхания — если, конечно, этому не мешало сильное течение. Для некоторых — особенно на больших реках — испытание заканчивалось увечьями, болезнью или даже гибелью, и про таких в народе говорили, что водные духи за что-то немилостивы к ним. Однако несомненная опасность не отпугивала желающих, которых набиралось множество даже в самые долгие и лютые зимы. Некоторые во время пребывания во тьме подводного мира словно бы прозревали нечто, прочим недоступное, утверждали, что разговаривали с духами, видели будущее, а то и блуждали краткое время в каком-то ином мире, не похожем на свой. Впрочем, ведуньи, искушенные в науках, склонны были считать эти видения всего лишь мороками от нехватки воздуха. Мара, у берегов которой Морена провела большую часть своей жизни, даже в самые крепкие морозы не покрывалась сплошным льдом, так свирепо было ее течение. Однако неугомонные храмовые ученицы и ведуньи помоложе все равно ухитрялись устраивать и ритуалы Праздника Источников, и даже фокусы посложнее, в которых очень помогали чары, дарованные Незримым. Бывали там и гонки на льдинах, и прогулки над порогами и водопадами по совершенно прозрачному ледяному мостику, и даже кружевные леса и замки, выращенные над рекой все из того же волшебного льда. Здесь, у северных берегов, Вороватое течение шумело и ярилось не хуже неистовой Мары, и это место было достойно того, чтоб испытать отвагу ведуньи, пусть даже из свидетельниц тут были лишь две собаковолчицы да тайно последовавшая за подругами любопытная Ньот. Неприметными ходами покинув Зирду и отделавшись от некоторых особенно навязчивых оксарских парней, норовивших под предлогом защиты и помощи набиться в компанию, Морена добралась наконец до одного из мест, давно уж примеченных для необыкновенной задачи. Девушка загодя разузнала у новых приятелей, где вода не таит гибельных водоворотов или коварных малых течений между скал, а заодно — не нарушит ли она своей прогулкой какого-нибудь оксарского обычая или табу. В неярком свете короткого дня поздней зимы тени скальных утесов вытягивались до невероятной длины, сливались, почти ночной тьмой укрывали долины и узкие ущелья, словно Незримое таким способом показывало Свою власть над этим краем, который никто и не думал у Него отнимать. Словно лужи щедро разлитых чернил, синих и фиолетовых, окрашивали они бледные фигуры, башни и горбы, выточенные ветром из слежавшегося снега. Робкие солнечные лучи прибавляли к этим небогатым краскам оттенки пыльно-желтого и рыжеватого: горизонт над пустошами затягивала легкая дымка. Когда три подруги, пробираясь извитыми тропами и прокладывая новый путь по ледяным мостикам, выходили на освещенные солнцем места, тень Морены разливалась по земле подвижным озерцом темноты, поглощала тени Снежинки и Белянки, что, впрочем, не причиняло волчицам никакого беспокойства; сливалась с тенями ближних скал, любопытно втягиваясь в расщелины, заполненные эхом неумолчного голоса моря. Очевидно, Незримое нынче было в благодушном настроении, насколько это возможно было сказать о существе столь древнем и чуждом. Скальная лестница, людьми лишь чуть доведенная до ума, вывела на небольшой гальчатый пляж, наполовину скрытый тенью нависавшей скалы, наполовину одаренный в этот час светом шедшего к закату солнца. Дарованное Незримым чутье телесного тепла вскоре подсказало Морене, что Ньот выбрала себе удобное место для наблюдения, знакомым путем забравшись на соседнюю скалу, с которой отлично просматривалась небольшая бухта. Кроме двух девушек и двух волчиц, никакое крупное существо сейчас не нарушало покой этого места: не бороздили темную воду саблезубые дельфины, не выныривали среди ледяного крошева любопытные тюлени, не выползали на пригретые камни клыкастые моржи, и даже, к великой удаче подруг, не занесла сюда нелегкая самого опасного зверя — вечно голодного белого медведя. Словно бы сами великие духи океана, решившие поближе поглядеть на пришлую Золотокровную, беспрепятственно допустили ее в свое обиталище. Лишь несколько нарядных лисиц в белом зимнем меху то и дело выглядывали из неприметной норы на одной из скал пониже, да сверкающий снежный феникс, будто сотканный из тончайшего ледяного кружева, уселся на высоком камне, красуясь и посматривая на странную двуногую: редко доводилось птице встречать в родном краю что-то столь яркое и почти равное ему по блеску. Разум и чувства подсказывали, что воздух, даже чуть впитавший солнечное тепло, все равно колюч и морозен, а вода, тихо звенящая осколками льдинок, будет еще и того холоднее. Но, справившись с завязками и выскользнув наконец из нескольких слоев одежды, Морена не ощутила ничего мучительного или пугающего. Холод обнимал тело, очерчивал собою границы живого тепла, но, повинуясь своему изначальному создателю, не спешил отнимать это тепло, как привык поступать со всяким прочим человеком. Таков был дар, полученный Золотокровными от Незримого: осознавать холод, сколь угодно жестокий, но не страдать и не гибнуть, соприкоснувшись с ним. То, что у других народов достигалось многими тренировками и считалось чудом выносливости, Золотой крови досталось без всякого труда. Вода обняла ноги, невероятно плотная после знакомых пресных вод Мары. Босым ступням непривычно и даже иногда больно было ступать по твердой неровной гальке: все же Морена не приучена была ходить без обуви. Колыхающиеся на поверхности льдинки покалывали и щекотали кожу. Морена почти услышала, как удивленно вздохнула Ньот, притаившаяся под скрывающей накидкой между пригретыми солнцем камнями. Снежинка осталась сторожить одежду, привольно разлегшись прямо поверх кафтана, платья, штанов, сапог и меховой накидки. Белянка рыскала по гальчатому пляжу, вынюхивая среди камней что-нибудь интересное и раз погнав обнаглевшего белого лиса… Мелководье оборвалось внезапно, так что задумавшаяся Морена не успела разглядеть границу синеватой темноты под осколками льда и засвеченной солнцем поверхностью воды. Один шаг, ушедший в пустоту — и вокруг нее, словно гигантский мягко-беззубый рот, сомкнулся зыбкий полумрак незнакомого подводного мира. Мелькнули перед глазами серебристые пузыри резкого выдоха, лишь чудом не сменившегося гибельным вдохом, явились из шевелящейся полутьмы очертания облизанных водой валунов и древних скальных обломков, уползающие куда-то вверх. А еще ниже и дальше виднелись смутные силуэты, похожие на остовы древних каменных строений, созданных уже не силами земли и моря, а руками разумных существ. Там, скрытый от солнца и человеческих глаз, отчасти давно сметенный неумолимой силой Закатного, лежал под океанскими водами древний дом оксар и Золотой крови — Зирда, что за ушедшие века могла сменить множество имен на разных языках. Присутствие Незримого, словно пронизавшее бесконечностью морозных нитей камни и воду, здесь чувствовалось горазд сильнее, чем на поверхности, и в это мгновение Морене показалось даже, что весь ее путь был лишь затянувшимся сновидением, и она снова в Алхане, и сейчас не конец зимы, а середина — Долгая Ночь. В судорожном биении сердца откликнулось эхо музыки барабанов; слабый свет солнца, рассеянный водой, притворился отблесками праздничных костров. А снизу, из глубины, поднимались вокруг словно щупальца невесомого мрака, тянулись к телесному теплу, обнимали легче тумана и проникали под кожу, внутрь, туда, где легкие отчаянно просили воздуха, а сердце, изнемогая от голода, из последних сил разгоняло по жилам живое золото крови. И не понять уже было меркнущему сознанию: касаются ли ее тела сотканные из тени руки, или же укутывают коконом морские травы, или скользят все ближе любопытные рыбозмеи, только не белые, а слепо-темные… Или здесь, на морском дне, тоже выросли черные маки? Мелькнула наверху еще одна тень, затмив остатки солнечного света. Взбаламутилась пеной и ледяным крошевом вода, а затем на плече Морены сомкнулись острые волчьи клыки. *** Приключение, едва не закончившееся бесславной и дурацкой гибелью, Снежинка и Белянка припоминали своей двуногой подруге еще очень долго и с весьма надоедливой назидательностью, которой трудно было ожидать от зверей, даже столь умных. Снежинка, тогда оказавшаяся ближе, вовремя заметила, что Морена упала под воду в глубоком месте, и сразу кинулась вытаскивать ее. Белянка, подоспевшая минутой позже, кинулась тормошить девушку, елозя носом по ее телу и отыскивая возможные раны. Впрочем, в этом смысле ведунье повезло: остался лишь небольшой след от зубов Снежинки на плече и царапины от камней на ногах, да еще пришлось откашливаться и отфыркиваться после набившейся в горло соленой воды. Ньот, напуганная увиденным, предлагала Морене скорее одеться и возвращаться домой, почему-то посчитав, что у дара Золотокровных есть какой-то предел, и Морена с трудом смогла успокоить новую подругу. В конце концов, отдышавшись и придя в себя, юная дана еще немного посидела у кромки воды, обсыхая и наслаждаясь видом, и зимний мороз по-прежнему не мог навредить ей. Снежный феникс, понаблюдав за смешным копошением неуклюжих двуногих и четвероногих внизу, мелодично свистнул, а потом, рассыпая вокруг искристое сверкание, взмыл в небо. Сделав круг над бухтой, пляжем и скалами, птица устремилась на север, вскоре сделавшись лишь похожей на звезду точкой на краю неба, а потом и вовсе исчезла из виду. Потревоженная одиноким порывом ветра, плеснула в берег волна, окатив ноги Морены и обрызгав едва начавшую обсыхать шерсть Снежинки. Мелькнуло на фоне темной гальки что-то небольшое и белое, что ведунья сначала приняла за еще одну льдинку или обманный солнечный отблеск. Однако, присмотревшись, заметила, что странный предмет не колышется на поверхности воды, а лежит под ней, прямо там, где она сама топталась лишь несколько минут назад. Тогда ничего белого там не валялось, а значит, неведомую штуковину недавняя волна могла притащить откуда-то с большей глубины. В конце концов, уже в нескольких шагах от берега могло оказаться что угодно, теперь поднятое со своего места возней неуклюжей купальщицы. Убедив подруг, что не собирается снова никуда топиться, Морена пошарила рукой, отмахиваясь от кружащихся льдинок и щурясь на солнечные отсветы. Среди шершавых округлых камней и мелких острых обломков пальцы встретили тонкую грань, узнаваемый резной орнамент… Из воды, принесенный прибоем, явился костяной браслет удивительно тонкой работы, с резьбой в виде причудливого морозного узора — чем-то похожий на те, что носила Морена во время праздников в Храме, разве только на этом не было нитей из алого цоамского шелка. Ньот, с любопытством оглядев находку, почему-то не смогла определить, из чьей кости вырезано украшение, и сказала, что узор на браслете не похож на оксарский. Может быть, он был изготовлен в каком-нибудь другом племени Побережья, попал сюда при обмене товарами, а потом был потерян. А может быть, Вороватое течение притащило эту вещицу вместе с обломками какого-нибудь корабля из неведомых западных стран. Под своды Зирды вся компания вернулась уже в темноте, лишь стараниями знавшей эти места Ньот не спутав тропинки. Рахи, узнав от внучатой племянницы о дневном приключении, строго отчитала Морену за неосторожность и завтра велела никуда не шарахаться, а заняться накопившимися домашними делами. Сама же Морена, поздним вечером устроившись спать между теплыми телами волчиц, на грани яви и сна успела задуматься: чьим же подарком был этот браслет, теперь помещавшийся среди ее вещей в неприметном мешочке, вместе с подаренным братьями жемчужным ожерельем. Постарались ли это духи океана и ветра, поднявшие такую удачную волну? Или же все это было очередной странной шуткой Незримого, чье могущество там, под водой, ощущалось на удивление явно? Ночью девушке приснилась необычная статуэтка, которую она когда-то видела у Сигриды и с которой, кажется, началось все это безумное приключение с походом на север. Во сне помесь человека, птицы и кошки была не куклой, а живым существом — столь же холодным, как занесенный снегом камень. В дымчато-черном стекле его тела, как кровь по прозрачным жилам, бродили неяркие искры голубого и белого света, то дробясь среди микротрещин, то скрываясь за тенями. Двигалось диковинное создание так, словно не могло решить, подражает ли оно животному или все же человеку: то становилось на четыре конечности, то поднималось на две. Сложенные черно-сизые крылья и раздвоенный стрижиный хвост несколько нелепо возились сзади, но перья на них — во сне Морена почему-то была в этом уверена — при малейшей угрозе обернулись бы гибельно-острыми лезвиями. Существо бесшумно прохаживалось вокруг, разглядывая ведунью своими сияющими глазами без зрачков, похожими на лунные бельма, и помаргивало прозрачными веками. Серебристо-белая коса была полураспущена, как будто ее обладатель долго не вспоминал о своей прическе и потерял заколку или ленту от нее. — Ты — ледяная кукла, создание Незримого? — во сне ответ, взятый из старой сказки, казался до смешного простым и единственно верным. — Как та, что убила Глупого Вождя? Ведунье очень любопытно было узнать, как звучит его голос, однако существо не сказало в ответ ни единого слова, лишь негромко фыркнуло и пожало плечами, будто обозначая разом и «да», и «нет», и «что вообще за глупые вопросы!». Под ногами захрустело, и Морена, поглядев, поняла, что ступает не по гальке или песку, а по сплошному ковру костяных обломков: по большей части совсем мелких, но попадались в этом скопище и куски побольше, отличного белого цвета, годные на украшение или еще какое изделие. Ожившая кукла, поискав и подняв один, отрастила на пальце длинный тонкий коготь, не уступавший лезвию кинжала, и стала проворными движениями колдовать над костью. Вскоре обломок чьей-то конечности преобразился в уже знакомый Морене браслет — так, как никогда бы не удалось сделать человеческими руками. — Красиво, — нерешительно одобрила девушка, когда браслет оказался на ее запястье. — А чья все-таки это кость? Ведь не кита и не моржа, верно я догадалась? Существо, как и в первый раз, ничего не ответило, но оскаленная улыбка с мерцающими острыми клыками навевала такие мысли, которые Морене не особенно хотелось подтверждать. *** На излете зимы, когда окрепшее солнце немного разогнало лед и снег, а на пригретых полянах полезли из земли первые ростки маков, три данарийских беглянки покинули гостеприимную Зирду, попрощавшись с народом оксар и направившись вдоль океанского побережья на запад. Ньот, то ли из дружеских чувств, то ли из непоседливости и любопытства, вызвалась в провожатые хоть на несколько дней, а ее соплеменники глядели на уходящих со скал. Были там и парень по имени Найко, часто угощавший Морену тюленьими глазами и предлагавший ей ароматное курево; и старый тощий Ятен, певший вечерами у очага протяжные старинные песни; и маленький шустрый Енгсу, так часто бывавший для Морены проводником в прогулках среди опасных скальных тропинок… Помахали на прощание сестры Тоюна и Аюма — обе почти ровесницы Морены, учившиеся от нее данскому языку и много расспрашивавшие о приграничных областях Данарии. Что-то звонко крикнула совсем юная Мейте, тоже едва не напросившаяся проводить путешественниц… Мелькнуло лицо Майю — племянницы Рахи и, соответственно, матери Ньот, что помогала Морене шить накидку из тюленьего меха. Выбралась и сама старая шаманка — устроилась на освещенном солнцем скальном карнизе, заслоняя ладонью темные глаза. Проводить Золотокровную и ее спутниц вышли многие: все же нечасто оксарам доводилось встречаться с данами, особенно с правящей семьей, а принимать их в своем доме и заводить дружбу и вовсе казалось делом небывалым. Сейчас от их маленького народа уходило в неизвестность живое приключение, необыкновенное событие, нежданно разнообразившее ровный поток привычной жизни. Конечно, через несколько дней вернется Ньот, теперь уже одна, передаст прощальный привет, расскажет, что делается неподалеку на западном пути и куда дальше думает пойти Морена… Думалось пока что смутно: из подсказок был только неизменный приказ Незримого, определивший основное направление. Но девушка рассудила, что, если уж Ему что-то не понравится или покажется неправильным, Оно не замедлить указать Своей ведунье на ошибку. Драконья дорога, поманившая обратно в Данарию, была отвергнута, и теперь перед тремя путницами открывался уже совершенно незнакомый и непредставимо огромный мир за пределами всех известных карт и землеописаний. Запад служил путеводной звездой, а за дорогу пока что сошло побережье океана, тянувшееся в нужном направлении. Вспоминались невероятно живо рассказы Танели о ее предках — вот уж кому бы одолеть этот путь с неведомой целью! Конечно, майджи, после Завоевания осевшие в Данарии, давно уж позабыли кочевую жизнь, переняв многие обычаи новых соседей. Айла и Танели никогда не жили в юрте, хотя отлично управлялись даже с самой строптивой лошадью. Отец их был торговцем из города Линаты, что на берегах Рионы, а мать с юности обучалась шаманству и целительству. Девочек отдали на обучение в Храм, что считалось огромной удачей и честью, а их старшие брат и сестра должны были наследовать отцовское дело. Бывало, погожими днями на берегу Мары, когда юных учениц отпускали с Острова Черной Кости, Танели брала из конюшни одну из своих любимых лошадей, вместе с Мореной взбиралась в седло и давала застоявшемуся животному волю бежать как вздумается… Проникаясь настроением всадниц лошадь, казалось, отращивала невидимые крылья, внизу проносились мелькающие цветы и травы, ветер щекотал лица, развевал волосы и гриву, и Танели азартно выкрикивала что-то на почти забытом наречии предков. В те невероятные минуты она словно и впрямь становилась странницей бесконечных земных путей, готова была мчаться все дальше и дальше, прочь от ставших новой родиной лесов, лугов и огромных рек, по цветущим степям и багряным пустыням, до многоцветных гор на границе Цоама, до самого последнего моря, рождающего рассвет… Сейчас Морена надеялась, что ее подруге будет даровано то, что по закону дозволялось любой ведунье, кроме носительниц Золотой крови. После обучения в Храме присоединиться к одному из отрядов, отправляющихся исследовать земли на востоке, торить первую тропу по неведомым краям, основывать посты и отмечать, где спустя годы пройдет новая граница. Узнавать новые племена, языки и обычаи, уметь договориться даже с теми, кто еще не понимает твоей речи, впечатлить заносчивых и успокоить недоверчивых. А она, беглая Золотокровная, сейчас бредет наугад ровно в противоположную сторону, не зная, что принесет ей грядущий день и доведется ли еще когда-нибудь встретиться с дорогими подругами своей юности. Но, может быть, в какие бы истории каждая из них ни ухитрилась попасть, в конце концов они все же смогут рассказать их друг другу.