Друг эльфов

Это наш дом, И живем мы в нём все вместе, Тут есть свой ритм, И ноги просятся плясать. Наше семейство - Чудесное созвездие, Так много звёзд, Им надо каждый день блистать! © м/ф «Энканто»

*** Сон был наполнен тьмой, пронизанной неживым лунным светом, и гибельным холодом могучей бледнокрылой зимы. Мороз окружал со всех сторон, очерчивал границы телесного тепла, лишь чуть медля проникнуть внутрь, но скоро, очень скоро от немеющей кожи должен был неотвратимо устремиться глубже, обращая кровь в жилах каменным льдом и незримыми когтями касаясь испуганно бьющегося сердца. По ночному небу в рваных полосах облачной вуали ползла огромная полная луна, и потоки ее негреющего сияния обливали заснеженные склоны близких холмов и кромки бледного льда у берегов реки. В промороженном воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка, однако тени, отброшенные голыми черными деревьями, ни минуты не оставались неподвижны. Изломанные трещины мрака, расчертившие мерцающий снег, ветвились и переплетались, расширялись и оборачивались бездонными пропастями, в глубине которых таилось нечто неизмеримо большее, чем обыкновенная ночная темнота. Силуэты странных созданий, чей облик трудно было бы описать словами людских языков, вспархивали в воздух, обретая призрачную плоть, пронизывали беззвучным полетом лунный свет и начинали в зимней ночи невесомый танец, пытаясь дотянуться до молчаливых небесных звезд. Река, тихо шумевшая под склонами, лишь у берегов была подернута кромкой льда, а в середине мощное течение пока еще противостояло морозу. Полоса незамерзшей воды сейчас казалась лишь еще одной тенью, трещиной непроглядного мрака среди отраженного сияния ночного светила. Лишь неумолчный глухой гул напоминал о том, какая сила обитает там, бесконечно стремясь от сокрытого истока к неведомому устью. Над черной водой поднимались струи серебристого тумана, похожие то на призрачные густые травы, взраставшие под светом луны, то на мертвенно-бледные руки в чешуе инея, то на развевающиеся длинные волосы сказочных утопленниц-русалок. И неотступно чудилось за этим мнимым неживым покоем присутствие чего-то внемирного, нелюдского, немыслимо чуждого и бесконечно древнего, точно вся картина в бесчисленных перемешанных оттенках черного и белого была лишь декорацией, искусно сотворенной неведомым художником, а каждое существо — марионеткой на незримых нитях в руках кукловода. Стоило лишь безрассудно осмелеть и устремить взгляд во тьму, как тьма начинала глядеть в ответ. За ровным гудящим голосом реки беззвучными казались шаги женщины, что неверной спотыкающейся походкой шла вперед, не осознавая близкой и страшной гибели. Лица ее не было видно, однако, судя по фигуре и движениям, она была еще не стара и телесно здорова. А вот разум ее сейчас пребывал в темном зачарованном сне, порожденном лунным сиянием и той силой, что неотступно таилась в каждой тени вокруг. В холодном свете удавалось разглядеть растрепанные светлые волосы и поношенную мужскую одежду явно с чужого плеча — очевидно, не слышный никому иному зов застиг ее среди самого обычного ночного сна. Осталась позади узкая каменистая кромка берега под склоном, и под ногами идущей оказался светлый лед, кое-где припорошенный снегом и пронизанный темными пятнами вмерзших коряг и камней. Все ближе становилась середина реки, широкая полоса черной воды, где колыхающийся туман смешивался с неверными лунными отблесками. А лед, вопреки всем известным законам природы, прорастал и укреплялся лишь чуть впереди ее неверных шагов, уводя все дальше от надежного берега, словно пытаясь сковать реку узким мостом. Шаг, еще и еще один… Холод внезапно вспыхнул с утроенной силой, безжалостно обжигая, лишая дыхания и пронизывая режущей болью. Приговор, которому чужды были людское милосердие и справедливость, был приведен в исполнение с неотвратимостью плавно опустившегося острого меча: повинуясь беззвучному приказу того, что им повелевало, разросшийся лед мгновенно исчез, и женщина, так и не вышедшая из гибельного лунного забытья, была бесследно проглочена хищным течением реки. Ни руки, ни края одежды, ни светлых волос не мелькнуло более над темной водой — лишь замерцали отблески лунного света да завихрился бледный туман, но скоро успокоился, будто вновь уснул и он. *** Арагорн проснулся внезапно, как будто его резко толкнули или тоже окунули в ледяную воду, и некоторое время лежал неподвижно, бессмысленно вглядываясь в окружающую тьму. Судорожно, до боли колотящееся сердце постепенно успокаивалось, вместе с окончательным пробуждением возвращалось и понимание: темнота вокруг — всего лишь его собственная спальня, где и без света не заблудишься — все на своих местах, все постоянно и привычно за много лет. Снаружи — ясная безлунная ночь позднего лета, хоть и более прохладная, чем бывало в этих краях еще лет двадцать назад. И уж точно не было тут никакой безымянной реки меж лесистых холмов, не было мертвенного сияния луны сквозь рваный облачный саван и неведомой женщины, исчезающей под черной водой. Однако стоило лишь прикрыть глаза в надежде приманить сбежавший сон, как образы недавнего видения возвращались, словно отпечатавшись изнутри на сомкнутых веках. «Значит, снова», — промелькнула мысль, против воли полная усталого раздражения и будто даже обреченности. Утопленница во сне явилась королю впервые лет за семь, и ничего доброго такой сон не предвещал — это раз за разом подтверждалось при каждом новом ее появлении. В спальне было темно, а вскоре донесся снаружи приглушенный звон башенного колокола, отмечавшего середину ночи. В голове все навязчивее крутились и метались догадки и предположения — какой окажется и кого именно коснется пока еще неведомая беда. Будет ли это дурное стечение обстоятельств, людское злодеяние или же нечто иное, на что нынешний изменившийся мир был до отвратительного щедр? Кто из разросшейся семьи, разбросанной по разным городам и краям, на сей раз окажется целью или случайной жертвой? Воображение, проснувшееся прежде здравого смысла, готово было разом выдать десятки и сотни вариантов, один другого хуже, да еще и отрисовать их в мельчайших мерзких подробностях, прежде чем разум успел бы спохватиться и посадить ненужные мысли на крепкий поводок. Поворочавшись и поняв, что так сразу уснуть теперь не удастся, Арагорн все же выполз из кровати, пытаясь понять, действительно ли воздух в комнате душен и наполнен пылью, или же это ощущение тоже порождено тревогой и мрачными мыслями. Первые шаги отдавались в левой ноге болью — временами некстати напоминал о себе давний перелом, который у тела уже не достало возможности заживить бесследно. Впрочем, за прошедшие несколько лет оставалось лишь смириться да утешать себя тем, что хоть шею тогда не сломал, неудачно упав на обмерзших после ледяного дождя ступенях. Спустя несколько шагов боль ослабла, превратившись лишь в привычное неудобство. В свете зажженной свечи вытянутые тени, заплясавшие по стенам, казались недобро живыми, подслушивающими каждый звук, подглядывающими за каждым движением. Или не казались — по нынешним дурным временам ни в чем не получалось быть уверенным. Вода в умывальном кувшине была холодной, а в пристроенном рядом небольшом зеркале отразилось лицо — помятое лицо старика с растерянным и почти испуганным взглядом. Однако образы недавнего сна потускнели и отступили, а следом наконец-то проснулись здравый смысл и воля. Теперь уже легче оказалось привычным способом остановить бесполезное кружение гнетущих мыслей в голове, пленить страх прочными узами, чтоб не смел и носа высунуть, а уж тем более брать власть над разумом… На смену обжигающей болезненной тревоге приходил знакомый уже вывод, не очень-то ободряющий, но дававший мятущимся мыслям хоть какую-то опору: чему бы ни суждено было случиться — сделаем в ответ все возможное, чтобы отвести беду. В этом заключались те обязанности, которые Арагорн когда-то взял на себя по праву рождения и собственному выбору: долг не только короля, но также хозяина дома и главы семьи. «А если не справишься? Если старость и угасание сил обернутся неудачей?» — беззвучно шептала то ли какая-то позорно малодушная часть разума, то ли чуть отступившая тень, которую свет одной свечи бессилен был прогнать. Очередным усилием воли король приказал мерзкому шепоту заткнуться, от кого бы он на самом деле ни исходил. Большой жары нынче не следовало ожидать даже в самый разгар солнечного дня, не то что ночью, однако воздух в спальне по-прежнему казался застоявшимся и пыльным. Хотя, вероятнее всего, именно казался: проветривали тут в последний раз только вечером, а старания слуг не давали накопиться пыли и грязи. Приоткрытая оконная рама чуть стукнула, немного сильнее потянуло ночной свежестью, пламя свечи беспокойно заплясало и задергалось, но не погасло. Не то чтобы в открывании окна в такое время был хоть какой-нибудь настоящий смысл, однако, против всякого разумения, это помогло: легкий прохладный ветерок, пробравшийся с улицы, напомнил, что настоящая жизнь не исчерпывается одними только дурными предчувствиями и ожиданием беды. Тени покачивались на стенах и потолке, и чудилось временами, что вместо очертаний знакомых предметов проглядывали в них силуэты странных химер, похожих то на людей, то на животных, то вовсе уж неведомо на кого. Но стоило лишь попристальнее взглянуть на них — и обманные образы исчезали, словно скрываясь от нежеланного любопытства. Тихо шевелилась светлая занавеска, сейчас казавшаяся понизу темно-золотистой, а верхом уходившая в темноту. Метнулась на огонек одуревшая ночная бабочка, притворившаяся очередной беспокойной черной тенью. Слабый свет свечи отвоевывал у вездесущей темноты лишь часть комнаты со знакомой до мелочей обстановкой, а о том, что сейчас происходило за пределами этого крохотного освещенного круга, можно было узнать, лишь перестав полагаться на одно только зрение и доверившись слуху. Несмотря на самый глухой и пустой час ночи, Цитадель и протянувшиеся ниже городские ярусы вряд ли погружались в полную тишину дольше, чем на несколько минут подряд. На легких крыльях едва ощутимого свежего ветерка долетела откуда-то приглушенная расстоянием разудалая песня на умбарском наречии: должно быть, праздновали на Первом уровне какие-нибудь приезжие или полукровки. Нежно мяукнула кошка, прогуливаясь по широкому карнизу, блеснули зеленоватые глаза, привычные проницать темноту, не ища в ней света. Шелестя крыльями, метнулась беспокойная птица, кем-то вспугнутая с места своего ночлега. Негромко стукнуло открывшееся еще где-то окно, мелькнул слабый отблеск фонаря, впрочем, сразу же прикрытого. С новым движением свежего ночного ветерка потянуло чем-то жареным со стороны кухонь: работа там не затихала полностью даже глубокой ночью. Скрипнула дверь, прошуршали по крытой галерее быстрые шаги, мужской голос замысловато выматерился, впрочем, без особой злобы, на сквернослова сердито зашикали… Луны не было, а слабый свет звезд не рассеивал густую темноту, окутавшую сейчас наружные галереи, лестницы, переходы и дворики Цитадели, за исключением разве что тех немногих мест, где даже в этот час горели фонари или факелы. Темнотой умело пользовались те, кому знакомы здесь были каждый камень, каждая ступенька и каждый угол; те, кто по месту жизни или работы был тут своим: охрана, прислуга, а также те люди, что совмещали обе этих обязанности. Закрытые главные ворота никогда их не смущали: при надобности для них нашлись бы удобные тайные ходы и лазейки, о которых не полагалось знать чужакам. Легкий шорох раздался из-за двери, за которой таился небольшой коридорчик-переход, соединявший покои короля и королевы. С той стороны открылась вторая дверь, но спустя несколько мгновений тишины осторожно закрылась вновь. Нетрудно было догадаться, что могло разбудить Арвен точно в то же время, что и ее мужа: слишком часто сон, явившийся одному из них, становился общим; бывало, обоим одновременно приходила одна и та же мысль, какое бы расстояние ни разделяло их наяву. А значит, душу ее мог сейчас наполнять точно тот же темный страх, имевший, увы, слишком много вовсе не воображаемых причин. Едва различимо послышались голоса королевы и ее старшей служанки — говорили полушепотом, так что разобрать удавалось только отдельные слова и обрывки фраз. «Девочки», «душа не на месте», «плохая ночь»… При свете дня, в шумной и пестрой череде повседневных дел, лиц и голосов, навеянный сном страх легче было бы представить всего лишь нелепым домыслом, однако сейчас, в ночной темноте, лишь кое-где несмело разогнанной слабыми огоньками, он на краткое время обретал ядовитую силу, с которой тяжело было бороться. Ведь каждое явление таинственной утопленницы предвещало опасность для кого-то из большой семьи, однако как точно недоброе предзнаменование сбудется и кого именно коснется — никогда не получалось угадать заранее. Снова послышались тихие женские голоса, звякнули ключи, открылась еще одна из дверей, прозвучали удаляющиеся быстрые шаги… Днем, среди бесчисленных и многообразных посторонних шумов, разобрать все эти звуки было бы невозможно, да и времени на бестолковое подслушивание не находилось. А вот ночью, особенно когда случалось так вот проснуться в самый тихий и пустой час, человеческий слух словно бы сравнивался по остроте с кошачьим. «Мяу», — будто в ответ на мысли, вновь забравшиеся куда-то не туда, вежливо раздалось из-за окна. Приоткрытую раму слегка толкнули, и в слабом свете свечного огонька показалась сначала толстая мохнатая лапа, а затем и кошачья морда с хитрыми зелеными глазами и торчащими кисточками на ушах. Очевидно, заметив снаружи свет и незакрытое окно, кошка решила прервать свою ночную прогулку и заглянуть в гости. — Привет, — тихо сказал Арагорн, когда животное спрыгнуло на лавку рядом с ним и полезло обнюхиваться. — Хорошая Булка, хорошая, — кошка, звавшаяся в детстве Булочкой, а потом и просто Булкой, сразу узнала одного из тех людей, что признавала «своими», и теперь отиралась об него всем телом, бодаясь лбом и щекоча лицо задранным пышным хвостом. — Полегче, а то спихнешь меня с лавки, чудище мохнатое. — Впрочем, на кошку, едва не вчетверо превосходившую размером своих беспородных собратьев, его слова не произвели должного впечатления. Наконец, вдоволь потоптавшись и оставив на рубахе и штанах человека неведомо сколько своей роскошной шерсти, Булка улеглась рядом, положив голову ему на колени, упитанной тушкой заняв всю оставшуюся часть лавки, а хвост свесив до самого пола. — Ну вот что нам делать-то? — тихо бормотал Арагорн, смутно радуясь тому, что Булка — всего лишь обыкновенная домашняя кошка и не одарена способностью понимать человеческую речь. Иногда хотелось высказать кому-нибудь накопившиеся мысли, однако слишком хлопотно было бы объяснять их кому угодно разумному, да еще беспокоиться потом, не надумал ли слушатель себе чего лишнего и не разболтает ли кому постороннему. — Если приснилась утопленница — значит, снова случится какое-нибудь несчастье, хотя оно и без нее часто обходится. Сил уже нет всякий день ждать беды, все гадать, кто окажется следующим. Чувствую ведь, что неспроста она является, есть в ней какой-то секрет, знамение или подсказка для нас… Двадцать лет уж прошло, но так и не разгадали мы эту загадку, хоть, кажется, старались, как могли. Как знать, может, она указала бы и на исток Злозимья, хотя глупо сейчас на это надеяться. Кошка, конечно, не сказала в ответ ни слова, лишь негромко муркнула, пошевелила ухом с торчащей кисточкой и легонько боднула человека лбом — любишь, мол, болтать всякую чушь среди ночи, так хоть почеши и погладь в благодарность, что слушаю тебя. Исполнив ее пожелание, ощущая пальцами мягкую шерсть, движение дыхания и тепло живого тела под ней, Арагорн в который раз мысленно подивился, как такая громадина может без всяких трудностей шастать даже по самым узким карнизам и отдыхать на тонких древесных ветвях, только бы выдержали они ее вес. Двух большелапых и толстомордых породистых котят три года назад подарили Эльдариону, но тогда новые питомцы казались не более чем милой забавой для его младших детей и двух приемных сестренок. Никто и не предполагал, что за пару лет сытой благополучной жизни у добрых хозяев детеныши вымахают в самодовольных лохматых монстров размером побольше средней собаки. Когда Булка и ее брат Пряник решали вместе улечься на своего любимого хозяина, то закрывали его почти полностью словно бы шевелящимся мохнатым одеялом. «Этак они тебя просто раздавят!» — посмеивался иногда Элендил, младший сын Эльдариона, видя такие проявления ласки и привязанности отцовских питомцев. Впрочем, жизнь гигантских кошек, несмотря на гордое звание домашних любимцев принца-наследника, не ограничивалась одними лишь вольными прогулками по крышам и карнизам да сытными угощениями во всякое время дня. Обширные кладовые и кухни Цитадели были слишком заманчивым местом для крыс, которые на обильной пище быстро отъедались так, что едва пролезали в собственные норы. Стоило заметить и извести одну — как на ее место являлась другая, а то и приводила с собой банду хвостатых родственниц. В ловушки попадались в основном незадачливые молодые крысята, лишь начинавшие свою воровскую карьеру, а опытные вредители, выказывая почти человеческий ум, научились избегать даже самых лучших крысоловок гномьей работы. Вступить в битву с крупной и наглой крысой решалась далеко не каждая кошка обычного размера, и, если с противником не могли справиться коты, жившие при кладовых и кухнях, наступал звездный час Булки и Пряника. Храбрые мохнатые бойцы, одолженные для важной работы, с гордостью демонстрировали людям трупики задавленных крыс, которые иной раз сами были величиной едва ли не с обыкновенную кошку. За удачную охоту, а еще за то, что ничего не расколотили и не опрокинули, брат и сестра обычно получали в награду что-нибудь вкусное от старшей поварихи или помощницы смотрителя кладовых. Очередная заполошная пора охоты на грызунов обещала начаться близкой осенью, когда кладовые забивались запасами к зиме, а на улице становилось холоднее, и голохвостые вредители по обыкновению искали теплого хлебного места. — И не стыдно тебе, вон, бока и пузо себе наела, скоро со своих любимых карнизов падать станешь, — мягко пожурил Арагорн Булку, когда кошка перевернулась, подставляя почесать живот с более светлой шерстью, в просветах которой кое-где виднелась нежная кожа. — Ничего, осенью Мелочь опять будет тебя одалживать, крыс погоняешь, жир немного растрясешь… — Эта бессмысленная односторонняя беседа и следовавшие за ней мысли успокаивали, напоминая, что настоящий мир простирается далеко за пределы власти дурных снов, пусть и тысячу раз пророческих, а королевство Гондор за долгие века своего существования сумело пережить и гораздо более страшные угрозы, чем Злозимье. За кончающимся летом последует сухая ясная осень, а за ней — очередная зима, долгая, темная и суровая, как в далеких северных землях. Но сколько бы людских жизней ни забрали страшные морозы, обращающие кровь в жилах каменным льдом, или метели, пляшущие по несколько дней и наметающие сугробы выше домов; сколько бы несчастных сами ни наложили на себя руки, ведомые безнадежным страхом или загадочным теневым безумием — выживших все равно окажется больше. Слишком хорошо людской род умеет приспосабливаться, защищая себя, сколь бы суровые испытания ни подбросил ему мир. Легкий шорох вновь раздался от двери, за которой находился переход в комнаты королевы. Едва различимо угадались знакомые шаги — больше от того, что Арвен не старалась подкрадываться и таиться от мужа. Должно быть, увидела уже слабый отсвет свечи в щель под дверью и поняла, что не она одна поднялась с постели в самый темный и глухой ночной час. Но отчего же медлит, раз уж подошла, ведь излишней робости за ней раньше не водилось — за те годы и десятилетия, что они жили здесь, за те десятки и сотни раз, что она вот так же наведывалась в гости к мужу. — Я знаю, что ты там, — показалось, или в ответ на слова за еще закрытой дверью прозвучал едва слышный облегченный вздох? — Заходи, не стесняйся. Арвен зашла, тихо прикрыв дверь за собой, и ее белое ночное платье в свете свечи казалось золотистым. На грани света и тени выделялась она едва уловимым туманным мерцанием, редко видимым среди яркого дня — сквозь плотные покровы тела сейчас показывалось чудесное сияние души, обитавшей в нем. Ни долгая жизнь, ни рождение восьми детей не смогли отнять даже малой частицы ее красоты и силы, словно выбор отказаться от эльфийского бессмертия был на самом деле лишь ничего не значащими словами. Однако и в движениях ее, и во внимательном взгляде, брошенном на мужа, не было сейчас покоя и уверенности — лишь отчетливые следы недавно пережитого страха, теперь уже немного притихшего, но не исчезнувшего совсем. Слишком давно Арагорн знал свою Вечернюю Звезду, слишком хорошо изучил и запомнил ее привычки, выражения лица и глаз, оттенки звучания голоса, мельчайшие движения ушей, безошибочно выдававшие настроение, если только она не задавалась целью скрыть его нарочно… Оставив кошку дремать на лавке и закрыв окно, он перебрался обратно на кровать, потянув лежащее в ногах свернутым второе одеяло. Арвен уселась рядом, прильнув теплым телом и обняв мужа так крепко, словно боялась, что он вот-вот куда-нибудь исчезнет. От ее мягких темных волос, заплетенных в длинную толстую косу, едва уловимо пахло цветочным мылом. Одна прядь, выбившаяся из плетения, длинно темнела на фоне шеи и светлой ткани платья. «Уфф», — тихо вздохнула эльфийка, уткнувшись носом ему в плечо и словно выдыхая прочь тревогу и страх. — Снова этот сон? — тихо спросил Арагорн, глядя на едва шевелящиеся по стенам тени, разбавленные тусклым рыжеватым золотом, и осторожно поглаживая пальцем заостренный кончик уха жены. Ухо было удивительно нежным и чувствительным и чуть пошевеливалось в ответ на его прикосновения. — Снова, — опять вздохнув, подтвердила Арвен его недавние догадки. — Утопленница. — Испугалась, что что-то случилось с девочками? — по обрывкам разговора и тихим звукам, услышанным недавно, легко было многое угадать и додумать, хотя напрямую сознаваться в невольном подслушивании не хотелось. — Самой теперь уже немного стыдно, — подняв взгляд и неловко попытавшись улыбнуться, призналась королева. — Но сначала, когда проснулась, мне показалось… Как будто я совсем одна и вокруг пусто, я не чувствовала… Никого, — дрожь пробежала по ее телу от жуткого воспоминания, уши плотнее прижались к голове. — И тебя — тоже, — выдохнула она, с трудом решившись открыть причину своего страха, на сей раз не сбывшегося и потому уже казавшегося глупым. Способность ощущать присутствие людей или иных живых существ рядом была присуща довольно многим из эльфийского народа, а у Арвен, благодаря примеси майарской крови, проявлялась особенно сильно. В обычное время, даже не задумываясь об этом, королева отмечала, что рядом с ней находятся те, кого она знает и к чьему присутствию привыкла: муж, дети, слуги, кошки… Это же чувство при случае помогало определить, если поблизости вдруг объявлялся кто-то незнакомый, или же тот, кому не полагалось находиться в это время в этом месте. Несколько раз это чутье сберегало и саму Арвен, и ее семью от большой беды, если замеченный ею новый пришелец таил какие-то опасные намерения. И если бы вдруг эта способность, прежде неотделимая от своей носительницы, каким-то образом исчезла, пусть даже и ненадолго, для Арвен это было бы схоже с внезапной потерей зрения или слуха. — Сначала я подумала, что это продолжение сна, — призналась эльфийка, устроившись поудобнее и, кажется, не собираясь отцепляться от мужа. — А потом — что все-таки что-то случилось… «Вот оно что». Слишком просто было угадать остальное, не высказанное вслух — то, что внушило Арвен такой страх, пусть на этот раз и не ставший явью. Больше всего на свете сейчас Арагорн желал бы успокоить любимую, сказать уверенно, что все будет хорошо, что никому и ничему в мире не под силу разлучить их… Но эти слова, пусть и такие желанные, оказались бы ложью. Сколь бы много счастливых лет ни было отмерено им двоим — теперь это время неумолимо близилось к своему завершению. Не удалось бы рассчитать и сказать с точностью, сколько именно лет жизни ему еще осталось, но он понимал, что лет этих не так уж и много. И задуманные слова ободрения замирали, бесполезные и не имеющие смысла. Оставалось лишь обнимать жену, словно этим он сейчас мог оберечь ее от любой опасности — хоть от дурного сна, хоть от теней, живущих чуждой призрачной жизнью, хоть от темноты, что нынче таила в себе слишком многое. Почувствовав себя в безопасности, Арвен должна была оставить страх позади и вновь обрести утраченную уверенность — хотя бы на время. — Все в порядке, моя звездочка, — прошептал он, снова погладив ее по нежному ушку, словно доверчиво пригревшегося котенка. — Я здесь. «Пока еще здесь». Сейчас, в знакомом тепле его объятий, она казалась беззащитной и хрупкой, хотя на самом деле, конечно, вовсе такой не была — удалась в бабушку по материнской линии, хотя мало кто за внешней красотой давал себе труд заметить иные ее достоинства. Однако если разум находился в смятении, то мало оказывалось пользы от телесной силы и выносливости. — Когда она снится — не могу потом перестать думать о ней, все время кажется, что еще чуть-чуть — и смогла бы спасти, остановить… — шептала Арвен, сдерживая тихую зябкую горечь. — Каждый раз пытаюсь преодолеть, пытаюсь позвать, сдвинуться с места, но не могу, как будто сама вмерзла в лед. Она исчезает под водой, как будто ее разом проглотили, и не остается ничего, ни следа, ни голоса… А то, что ее погубило, смотрит из теней, окружает и смеется мне в глаза. Оно спрашивает: как ты думаешь, кого я выберу следующим? — Это лишь сон, милая, ничего больше, — но оба они знали, что эти слова утешения — не более чем жалкая попытка выдать желаемое за действительное. — До зимы еще далеко, и здесь нет его власти, чем бы оно ни было. А взгляд против воли скользил снова по стенам и темным углам, всматривался в тени — не глядят ли в ответ, не таят ли в зыбких очертаниях контуры чуждых лиц, темные провалы глаз и сотканные из мрака когти? Не подслушивают ли самый тихий шепот, радуясь боли и страху, ловя чужие секреты и обращая их в подлое оружие? Но тени, которым далеко еще было до темной зимней силы, казались просто тенями, лишенными разума и таинственной злой воли. Свеча в незатейливом кованом подсвечнике догорала, круг ее золотисто-рыжего света становился все меньше, и тьма, на краткое время немного рассеянная, вновь сгущалась и наполняла комнату. Ночь была непроглядна, бездонна и прохладна, сквозь кажущуюся тишину наполнена едва различимыми звуками и потаенным движением. И словно бы не было тут сейчас короля и королевы возрожденной великой страны — лишь человек из рода дунэдайн и эльфийка, выбравшая смертный удел. Ставшие друг для друга едва ли не целым миром — и невероятно маленькие и растерянные среди мира настоящего, что ныне становился все более странным и враждебным, как в старые недобрые времена. — А девочек я все-таки тоже проверила, еще перед тем, как зашла к тебе, — призналась Арвен, уже успокоившись и, кажется, начиная вновь задремывать. — Ничего с ними не случилось, здоровы, как и вечером, и спят уже давно. Айсель снова читала на ночь глядя, так и уснула с книгой в охапке. Надеюсь, хоть им-то во сне никаких ужасов не является. — Хотелось бы верить, что у нас им нечего бояться, — согласился Арагорн, невольно припомнив, как именно две праправнучки стали его приемными дочками. Сомнения, одолевавшие его семь лет назад, напоминали о себе и сейчас: разумно ли было брать на воспитание детей, привыкших к южной жаре — теперь, когда зимы, накрывавшие Гондор, были по-северному темны, многоснежны и смертоносны? Не безопаснее ли девочкам было в Умбаре, в многочисленной семье их деда? Однако у самих девочек на этот счет было совершенно определенное мнение, и потому их приемному отцу оставалось лишь успокаивать себя мыслью, что сделанного все равно обратно не разделаешь. Очень уж постарались тогда, сговорившись, Эльдарион и его старший сын Валакар: первый умудрился вроде бы случайно познакомиться с Айсель и проникнуться к ней сочувствием, а второй думал, куда бы пристроить двух осиротевших внучек, не прижившихся в его доме. Да и у самого короля, то ли случайно, то ли от чьего-то скрытого намека, возник в то время смутный замысел, который он не облекал в точные слова даже наедине с собой. Арвен, к его удаче, с радостью согласилась стать приемной матерью, и это значило, что тот самый невысказанный план — хрупкая нить в мечущемся мраке будущего — начал исполняться… Что бы ни случилось с тем, кто его задумал. К тому же, опыт воспитания девочек у королевской пары уже был, другое дело, что не всегда удачный и безоблачный. Однако Айсель и Фарисса пока что оказывались более осмотрительными и везучими, чем их старшие приемные сестры, хотя беспокойства от этой неугомонной девичьей банды все равно было много. Ночная прохлада, впущенная недавно через открытое окно, теперь медленно растворялась в комнате и оседала на коже, создавая словно бы невидимые границы: вот тут, где прикрыто одеждой — теплое, а рядом, где обнажено — уже немного озябло, точно сейчас не лето, а середина осени. Осторожно пощупав второе ухо жены, Арагорн почувствовал, что чувствительный заостренный кончик тоже становится прохладным. «Кто бы раньше подумал, что теперь по жаре будем скучать». Мысли постепенно замедляли свое беспокойное кружение, готовые уступить возвращающемуся сну. Впереди, отделенный оставшимися ночными часами, маячил новый день, когда можно будет подумать и о самых вероятных угрозах, и о способах им противостоять… Сам Арагорн в глубине души понимал, что всех своих потомков — более полусотни человек всякого пола и возраста, разбросанных по нескольким странам и разным городам — в одиночку уберечь не сможет, тем более, что со многими из них ему даже вовсе не доводилось встречаться вживую, и над их обыкновенной жизнью он был не властен. Оставалось лишь надеяться на тех, кто в действительности имел власть и ответственность в разных семейных ветвях, кто уже свыкся с постоянным присутствием опасности и не нуждался в лишних предупреждениях. — Сначала я даже думал написать Валакару, Гильраэн и близнецам, — поделился он отвергнутой мыслью с женой. — Но потом подумал немного лучше, и понял, что это смысла в этом нет. Несчастий нынче и так хватает, а что именно предвещал наш сон — все равно заранее не угадаем, да и никаких настоящих доказательств у нас нет. Так что остается позаботиться от тех, за кого отвечаем мы сами, а насчет остальных надеяться на их собственную осмотрительность и удачу. — Ты прав, это выглядело бы странно, — согласилась Арвен, уже начинавшая потихоньку клевать носом. — Мы проснулись посреди ночи, а беспокоиться из-за этого должны еще пара десятков человек, — эльфийка не сдержала тихий смешок, вновь пошевелив ушами. Рядом с мужем ей было уютно и тепло, а недавние тревоги и страхи, казалось, покинули ее и растворились в ночи, стоило лишь высказать их вслух. — Если хочешь — оставайся тут, — предложил ей Арагорн, подумав, что его жене сейчас вряд ли хочется покидать пригретое место. — Не так уж мы с тобой растолстели. Хотя постоянно делить одну спальню было просто неудобно, в прежние годы их супружества Арвен очень часто захаживала к мужу и оставалась на всю ночь. Да и сейчас он, конечно, ничего не имел против ее присутствия: переночует, а ранним утром, когда придет пора вставать и привычно звать слуг, вернется к себе. — С такой-то подушкой меня точно никакие кошмары не достанут, — сонно улыбнулась эльфийка, обрадованная таким предложением. — Ильву я предупредила, чтоб не ждала меня. — Ильвой звали старшую из служанок королевы, часто ночевавшую в комнатке при покоях госпожи. — Спасибо тебе, — шепнула она после недолгого молчания, — что выкрутасы мои терпишь. — Ну что ты, звездочка, — глядя, как она устраивается на половине кровати, не удержался от ответной улыбки Арагорн. — Знал же я, на ком женился, хоть с выкрутасами, хоть с чем еще. Свет от погашенной свечи ненадолго задержался следом призрачного огонька под веками, но скоро его поглотила темнота, скрывшая и спальню, и тех троих живых существ, что провели тут часы оставшейся ночи. Оставались лишь едва уловимый звук спокойного дыхания да знакомое тепло дремотной близости. Устроившись поудобнее, Арвен снова обняла мужа, почти используя его в качестве подушки, на что он, конечно, ничуть не возражал. Булка, до того тихо наблюдавшая за людской возней, заскочила на кровать, потопталась, повозилась и свернулась поверх одеяла, придавив ноги теплой тяжестью. «Ох, сколько шерсти будет на одеяле»… — мысль проскользнула на тонкой грани сна и яви, однако сгонять кошку обоим супругам было лень. Оставшаяся ночь, словно смилостивившись, обошлась без кошмаров и недобрых пророчеств, однако пустой и безмысленной не была. В самый темный час перед еще ранним летним рассветом океан сна всколыхнулся незримыми волнами, принеся с собой новое видение, которым одарил сразу обоих. Этот сон также был пронизан холодом, однако не таил в себе страха и угрозы; вместо неживого света луны его наполняло золотистое сияние солнца, едва ли перевалившего за полдень, снег и лед не покрывали холмы белым саваном, а красовались среди серых гор длинным ледником, необыкновенно похожим на Белое Древо. Ледяной язык, ползущий от горных вершин к подножьям, тут и там пересекали огромные голубоватые тени, отброшенные ближними утесами. А по этой совершенно неподходящей дороге, не смущаясь бесчисленными опасностями, упорно ползла куда-то вверх крохотная букашка, в тени казавшаяся просто темной, а в солнечных лучах сверкавшая, словно ожившая крупинка чистого золота. И коснулось двух спящих разумов словно бы посланием без слов, явлением тех древних сил, что от века сражаются с тьмой в этом мире и могут помочь любому существу, не избравшему путь зла — смотрите, и после пробуждения удержите в памяти. Чем бы ни была эта упорная золотая искра, в чем бы ни состояла цель ее опасного пути по безлюдным землям, во всем этом крылось нечто важное, пусть даже пока еще не разгаданное. Однако как ни старались видящие овладеть своим сном — зыбкая ткань видений не повиновалась даже тренированному разуму, меняясь и ускользая, как туман под порывами крепчающего ветра. И не рассмотреть уже было ни формы, ни очертаний загадочной искры на светлом ненадежном льду, лишь яркий блеск, то и дело скрывающийся в очередной огромной тени. А когда ночь закончилась и смотрящий на восток Белый город окрасился в розоватые оттенки первых лучей рассвета, выбравшегося из-за Мордорских гор, видение исчезло, будто увлеченное отливом обратно в бесплотный океан, оставив после себя лишь очередную из многих загадок, на которую только предстояло искать ответ. *** Спустя пару дней наконец вернулся из дальнего путешествия Эльдарион, гостивший в Умбаре у Валакара — своего старшего сына от первой жены. Элендил и Амариэ радостно приветствовали отца, наперебой выспрашивая у него новости о старших братьях, сестрах и племянниках, с одними из которых они были знакомы лично, с другими же — лишь заочно. Айсель и Фарисса получили длинное письмо от своей тетушки - младшей жены Валакара. Среди немногочисленной поклажи, которую только предстояло распаковать, таились и более вещественные подарки, однако их черед еще не наступил. Для южных областей Злозимье оставалось лишь занятными жутковатыми сказками, избытым страхом переселенцев, глупой мечтой среди ужасной пустынной жары или душащей сырости зеленых джунглей… Однако даже без всяких таинственных проклятий и оживающих теней Харондор оставался опасным местом. Многочисленные племена, разные по крови и языку, подчинялись своим вождям и жили по обычаям предков, лишь внешне признавая власть Гондора, о котором знали слишком мало. В городах властвовали князья или богатейшие старшины купеческих союзов, а между этими силами, таясь в тенях разукрашенных тронов и набитых золотом сундуков, действовал тысячеликий и неистребимый Паучий клан, объединявший воров, контрабандистов, пиратов, фальшивомонетчиков, торговцев дурманными веществами и еще сотни мастей преступников, чьи темные дела чутко приспосабливались к изменениям мира под солнцем. Оправдывая свое название, Паучий клан раскидывал свои незаметные липкие нити далеко за пределы земель, в которых когда-то зародился. Никто, хоть раз попав в поле зрения «паучьих», не мог уже ускользнуть от сотен незаметно наблюдающих глаз; на самый хитрый замок нашлась бы отмычка и пара ловких рук, а кинжал или игла с ядом отыскали бы слабое место даже в самой надежной броне. Теневой союз, о котором редко говорили открыто, был опаснейшим противником, однако и выгоднейшим союзником. От Паучьего клана часто зависела победа того или иного претендента в борьбе за княжеский трон, благосостояние купца или мастера, успех торгового дела, безопасность кораблей или сухопутных караванов. И не отличить было, под чьим благопристойным и законным обличьем скрывается взломщик, прознатчик, искусный убийца, а то и влиятельный «воротила» теневого сообщества. Однако и внутри этого темного мира постоянно шла борьба за власть, очень удачно сравнимая со сражением множества ядовитых пауков, запертых в одной тесной банке. Каждый рвался наверх, слабость проигрывала силе, а сила становилась жертвой ума и подлости, и победитель, пожирая павшего соперника, напитывался его ядом. Пересекаться с Паучьим кланом, пусть и не особенно близко, Арагорну доводилось еще в бытность Торонгилом. Но даже этого небольшого опыта странствовавшему по южным городам следопыту хватило, чтобы понять, как опасна эта сила. Таясь среди людских народов, пронизывая перенаселенные города от грязных трущоб до богатейших дворцов, преступный союз ничуть не походил на орков, троллей, призраков, темных колдунов и существ, всей этой нечистью повелевавших. Открытое господство над всем миром не было целью «пауков»: милее им были темные местечки за тронами владык, как бы те ни именовались и на каком бы языке ни говорили. Когда южные области были вновь присоединены к Гондору, в душу короля нет-нет да и закрадывались опасения: какое еще неизбежное наследство свалится вместе с новообретенным? Как оказалось, тревога была не напрасной, хотя прошло много лет до того, как она из домыслов обернулась действительностью. Арагорн, уверившись, что Паучий клан не удастся искоренить, пытался лишь ослабить его, не давая полной воли и загоняя в самую глубокую тень. Но у одного из главарей «пауков», по совместительству богатого умбарского купца, были гораздо более дерзкие планы… А также прекрасная юная дочь — самое подходящее орудие для их исполнения. Теперь, годы и десятилетия спустя, Арагорну было известно, в чьи цепкие руки сходятся все сотни и тысячи прочных липких нитей, пронизывающих, кажется, весь нынешний Гондор и выходящих за его пределы. Он отлично знал человека, уже почти тридцать лет возглавлявшего Паучий клан, а также знал, кто и почему при надобности станет его самым отчаянным защитником. Это знание бесповоротно связывало руки, налагало узы и обязательства, тяготящие, несмотря на огромную и несомненную выгоду… Однако за неимением другого выхода приходилось смириться, потому что в ином случае заложниками вражды оказалась бы вся его разросшаяся семья. *** Следующие дни встретили лишь самыми обыкновенными делами, бесконечным и привычным исполнением обязанностей, хоть семейных, хоть государственных, да нежданно выказавшимся холодным дыханием еще не начавшейся осени. Подготовка к первым осенним ярмаркам сменялась отчетами представителей торговых гильдий и ремесленных цехов, докладами казначея, капитана стражи и начальника тайной службы, визитами советников, послов, гонцов и неприметных, но удивительно осведомленных людей из числа «паучьих»… Казалось, что жизнь идет примерно так же, как и все последние двадцать лет; что никакая новая беда не показывается на горизонте и не подкрадывается ползучей тенью, хотя сон об утопленнице нет-нет да и приходил на память. Солнце пригревало по-летнему, но крепкий северный ветер иногда хлестал порывами прозрачного холода. — Кажется, что этот ветер приносит какой-то странный запах, — в задумчивости хмуря густые брови, говорила пятнадцатилетняя Айсель, любившая лазить по крышам и скалам больше, чем это было прилично для благовоспитанной девицы ее возраста. — Такой, которого я здесь не встречала, но вроде бы приятный. — Не встречала, как же, — посмеивалась над старшей сестрой Фарисса, обычно казавшаяся более здравомыслящей и приземленной. — Наверно, Нимфель в кухне новое блюдо сочиняет, или Мелочи в кладовые что-нибудь редкое подвезли. — Не успели насладиться летом, как уже зима нос показывает, что за наказание такое, — досадливо вздыхала Амариэ, младшая дочка Эльдариона, почти ровесница Айсель. — Хоть вовсе легкие платья не доставай, нарядиться некогда. В последнем она, впрочем, преувеличивала, находя повод принарядиться и украсить себя даже в самые обычные дни, было б только подходящее настроение. Иногда, больше в шутку, девушка пыталась привить вкус к изысканным нарядам и своей приемной тетушке, однако Айсель гораздо больше нравилось куда-нибудь залезть, выбраться на конную прогулку или потренироваться в метании ножей, доводя до совершенства и без того завидные результаты. Несмотря на подходящий возраст, старшая из приемных дочерей короля еще не думала о том, чтобы прельщать мужчин, хотя в тех местах, откуда она была родом, продавали замуж девочек и помладше. — А ветер-то и вправду необычный, — соглашалась помощница смотрителя кладовых, Ирэт Мелочь, прозванная так за быструю звонкую речь и необычно маленький для уроженки Гондора рост. Выбираясь из своего царства точно подсчитанных запасов и конторских книг на поиски приключений, Мелочь, совершенно не смущаясь уважаемой должностью и зрелым возрастом, то успевала забраться на приглянувшийся карниз, ловкостью и чувством равновесия уступая разве что кошкам, то прогуливалась по плоской крыше какой-нибудь из хозяйственных пристроек, то с грацией сумасшедшего канатоходца бродила по гребню внешней стены Седьмого яруса, нимало не пугаясь опасной высоты всего лишь в полушаге от себя. — Он поет, и под его песню тело само просится танцевать. — И Мелочь танцевала, маленькая и легкая, как небесная птица, не знающая опасности падения, и холодные порывы ветра трепали выбившиеся из-под платка черные кудряшки, юбку или концы ярко-алого вышитого пояса, затянутого на тонкой талии. — Чокнутая, — переговаривались меж собой видевшие ее слуги или Стражи Цитадели. — Конечно, везучая, спору нет, да только любая удача однажды кончается. Если за ум не возьмется — точно упадет как-нибудь. «Уже упала, — так и тянуло сказать Арагорна, если королю доводилось случайно услышать подобную болтовню. — Вот только за ум не взялась, скорее уж вовсе страха лишилась». Тому невероятному случаю, приключившемуся двадцать один год назад, он сам был свидетелем: с тех пор, собственно, и запомнил, что работает в кладовых такая вот Мелочь, которая носит красный пояс, постоянно куда-нибудь лезет, везде все успевает и за какие-то неведомые заслуги одарена невероятной удачей. Но для Арагорна тот давний осенний день показался нестерпимо холодным и мертвяще пустым — один из первых дней Злозимья и последний день в жизни его старшей дочери. И не раз еще после приходила на ум дурная мысль, полная горькой злости: почему принцесса из благороднейшего и древнейшего рода погибла, всего лишь упав на лестнице и ударившись головой, а какая-то прислуга, навернувшись со стены по собственной глупости, пролетела несколько десятков футов и угодила в сугроб, получив разве только небольшие царапины. В обычное время те, кто работал в кладовых, редко попадались на глаза господам, однако приключение Мелочи породило немало разговоров и домыслов, расползшихся по всей Цитадели и даже за ее пределы. Похожих несчастных случаев в те сумрачные промерзшие дни было множество, однако среди многочисленных увечий или смертей чья-то внезапная удача казалась чудом. Осведомленные довольно скоро припомнили, что на стену-то Мелочь полезла не просто так — смотрела, что и почему повисло на механизме малого подъемника для грузов. Просто перегнуться и высунуться не позволял небольшой рост, куда-нибудь забираться Мелочь привыкла, но в тот раз не сообразила, что верхний край стены покрыт тонким слоем льда, едва заметным даже острому глазу. Арагорн тогда выбрался покурить на давно привычное место, очень удачно находившееся с подветренной стороны и потому не занесенное снегом — на одну из наружных крытых галерей, откуда как раз было видно часть внешней стены, подъемники, хозяйственные пристройки и малый внутренний двор при кладовых. Место было укромное и находилось в отдалении от жилых покоев, а значит, тут некому было глазеть на короля, выражать бессмысленные соболезнования или возмущаться запаху табачного дыма. Впрочем, обычное успокоение, приносимое этим нехитрым занятием, в тот раз обернулось лишь усталой пустотой, словно что-то в душе и разуме отнялось, онемело и застыло. Или это прозрачный холод, пронизавший в те дни весь мир, каким-то образом сумел просочиться внутрь? Все существо как будто разделилось на две части: одна из них подсказывала, что сейчас он должен быть с женой, которая перенесла ту же потерю и намного тяжелее переживала ее. Однако другая часть, потонувшая в липкой нерешительности, все тянула остаться подольше в этом затишке спокойствия, бездумно выпуская колечки дыма и глядя в мутный серый горизонт. Случившееся и ожидаемое требовали выбора, решений и ответственности за последствия, но подступившее недолгое малодушие облепляло, как вязкое невидимое болото, соблазняло оттягивать необходимое еще на минуту, две, пять и сколько угодно, пока не отыщут и не позовут… В ту минуту, словно через прозрачную преграду, видел он людей, сгрудившихся у стены возле подъемников: работники из кладовых и кухонь, растерянные навалившимися странностями и неразберихой, повыбирались со своих обычных мест, нежданно становясь видимыми и напоминая, как их на самом деле много. Кто-то помогал расчищать снег и отыскивать вещи, сброшенные страшными порывами ветра, кто-то просто в изумлении глазел со стены на город, будто превратившийся в одну гигантскую снежную гору, на мир, ныне одетый белым саваном, словно мертвец… Увидел король и влезшую на каменный зубец, как ему показалось, девочку-подростка, указывавшую на что-то своим товарищам. Падение было внезапным, только мелькнуло яркое пятно широкого красного пояса, искрой выделявшееся среди бесчисленных оттенков белого и серого, казалось, вытеснивших из мира все иные цвета. Мгновения тишины разбились отчаянным криком, запоздалым зовом на помощь, чьими-то крепкими ругательствами… «Еще одна семья сегодня дочери лишилась», — мысль, пробившаяся сквозь прозрачную пустоту, обожгла ледяной болью. Вскоре отца отыскал Эльдарион, в тот день казавшийся еще меньше и бесшумнее, чем обычно, словно таким образом он желал спрятаться от зимнего холода и от беды, настигшей их семью. А самому Арагорну долго еще не давало покоя воспоминание о красном поясе, исчезнувшем за краем стены, и неотвязное чувство, что что-то в этом падении было неправильным. Лишь поздним темным вечером, когда прочие мысли, устав кружиться в голове, погрузились в тяжелый сон, понимание наконец пришло — не разгадка, а лишь новый вопрос, на который было не до поисков ответа. Сорвавшись с гребня стены, Ирэт Мелочь не барахталась, пытаясь вернуть равновесие и за что-нибудь уцепиться, и не кричала. Еще за миг до того обыкновенно бодрая и деловитая, она падала безвольно и покорно, как падает мертвое тело или человек, потерявший сознание. Тогда король никому не рассказывал о своем наблюдении: сначала было совершенно не до того, а потом показалось неуместным цепляться к постороннему человеку из-за происшествия пусть и странного, но никаких дурных последствий не имевшего. В самом деле, мало ли, какое временное недомогание могло вызвать у молодой женщины краткий обморок или слабость? Тем более, уже через пару минут, показавшись из сугроба, в который упала, Мелочь, как рассказывали потом очевидцы, казалась совершенно здоровой и даже не испуганной. За прошедшие с тех пор годы эта история подзабылась, да и Мелочь больше не повторяла своего невольного приключения, хотя иногда зимой ныряла в сугробы, подавая дурной пример младшим товарищам или даже господским детям. Тайрон, главный смотритель кладовых, хвалил помощницу, признавая, что без ее невероятной памяти, ловкости и быстроты работа была бы неизмеримо труднее. Ирэт отлично выполняла свои обязанности, а то даже и не свои, если ее сдергивали куда-нибудь на помощь, а в свободные минуты иногда вдруг выделывала что-нибудь странное, что в сочетании с ее полудетским обликом выглядело скорее забавно. Да и что значили ее маленькие безобидные причуды в сравнении со всем, что с той страшной осени творилось вокруг — с Минас Тиритом, с Гондором, а может, и со всем миром?