Часть 13
31 декабря 2022 г., 15:37
***
За двадцать один год до основных событий этой истории.
А началась вся эта история не с чего-нибудь, а с самого настоящего дракона. Двадцать один год назад, необычно засушливой поздней осенью, крылатого зверя заметили над Бурыми равнинами, летящим откуда-то с северо-востока. Примерно с той же стороны тогда дул и ветер, пустынно-сухой и по-зимнему холодный, безжалостно хлеставший землю тысячами невидимых плетей. Поднявшаяся над безжизненными равнинами пыльная буря заставила дракона искать прибежища, и так зверь оказался среди изломанных нагорий и ущелий Эмин Муила, возле восточного берега Андуина. Очевидно, случайно выбранное место ему чем-то понравилось, так что дракон решил не продолжать свой путь, куда бы он ни направлялся изначально, а осесть в нежданно найденном гостеприимном краю, где водилось много легкой добычи и не было других существ его вида. Обустроив себе логово, до которого очень сложно было добраться наземным путем, зверь то и дело наведывался в земли Рохана и Северного Итилиена, таская скот, хотя, как потом удалось выяснить, по какой-то причине ни разу не напал на человека.
Драконов в Рохане и Гондоре не видывали прежде никогда, однако здешним жителям в каком-то смысле повезло: свалившийся на их головы крылатый зверь был довольно мелок размером, да и огнем дышать, судя по всему, не умел. Единственным ущербом от него были утащенные коровы и овцы, а несколько раз, когда эта добыча оказывалась скудна, его видели над Андуином, ловящим рыбу, совсем как гигантская бесперая чайка.
Земли нагорья считались северной границей Гондора, но из-за трудной проходимости были обычно безлюдны и почти не контролировались: не было необходимости в больших крепостях и гарнизонах там, где из дорог были разве что опасные тропы, а реку перегораживал водопад. С новой напастью решено было бороться сообща, однако просто отваги и воинских умений тут было мало. Требовались люди, искусные в скалолазании, которым покорились бы неверные тропы, крутые склоны и ненадежные каменистые осыпи. Таких набралось всего полтора десятка, и мало кто верил в успех этого маленького отряда. Двое эльфов из поселения в Итилиене, также присоединившиеся к добровольцам, дела особенно не меняли. Сперва дело поманило призраком удачи: дракона удалось подстеречь на окраине нагорья и подстрелить, задев крыло, так что зверь на последнем усилии дотянул до своего логова. Однако чем дальше, тем сквернее все оборачивалось. Ни один из бойцов не вернулся из драконьей пещеры, и что именно там произошло, так и осталось темной загадкой. Самому дракону, впрочем, тоже не удалось уйти от возмездия, однако много хуже оказалось то, что началось после его смерти, распространяясь от Эмин Муила, словно круги от брошенного в воду камня.
Мало кому было об этом известно, но в тот роковой день не одним лишь отважным убийцам довелось лицезреть гибель дракона. Из Минас Тирита, из Белой башни устремлялся вслед маленькому отряду внимательный взор, усиленный палантиром, и взор этот принадлежал старшей из родных дочерей короля. Принцесса Тиндомиэль, несмотря на все свои многочисленные странности, достигла большого искусства в обращении со зрячим камнем, а врожденный дар предвидения, унаследованный от предков, часто помогал ей заранее понять, что и где следует искать, и на какие мелочи, затерянные в огромном пестром мире, нужно обратить внимание.
По-видимому, так произошло и в тот последний раз: сам король был занят, старшая дочь по поручению отца взялась наблюдать за драконоборцами, отправившимися навстречу желанной славе и нашедшими лишь гибель среди затопленных провалов и неверных скальных осыпей. Несомненно, от взгляда Тиндомиэль не укрылось и то самое важное, по сей день оставшееся неизвестным, что призвало в земли Гондора бледнокрылую северную зиму с ее бесчисленными страшными чудесами, перед которыми жители южного королевства оказались беззащитны. Однако рассказать об увиденном принцессе не довелось: изумленная и напуганная, не сдержавшись, бегом кинулась она к родителям, но на крутых ступенях одной из лестниц упала, то ли споткнувшись, то ли зацепившись за что-то длинной юбкой. Ударившись головой об перила, девушка потеряла сознание, а через три дня, так и не очнувшись, умерла — первая жертва из многих сотен и тысяч, что с тех пор собрало Злозимье.
Арвен, все эти страшные дни и ночи не отходившая от постели дочери, вспомнила потом: в беспамятстве, когда тело еще пыталось бороться, а разум — выбраться из гибельного сна, Тиндомиэль говорила — едва внятно и слишком тихо, чтобы еще кто-то, кроме матери, смог это разобрать. И слова ее, больше похожие на предсмертный бред, нагоняли темную жуть: говорила она о крови и тени, о проклятии и чьих-то детях… Проклятием предсказуемо сочли Злозимье, уже в те первые дни сполна давшее для этого повод, однако прочее так и осталось лишь загадочным набором обрывочных слов — как будто чья-то злая воля, таившаяся за происходящим, всемерно позаботилась о том, чтобы до времени не открыть своего имени, лица и истинной цели.
Арагорн тогда очень жалел, что сам не успел воспользоваться палантиром и увидеть случившееся своими глазами. До зрячего камня король добрался уже после несчастья с Тиндомиэль, предположив, что дочь успела увидеть что-то важное, но не имея возможности сразу отвлечься от других своих обязанностей. Добравшись до небольшой скрытой комнаты в Белой башне, где хранился палантир, он обнаружил, что дверь открыта настежь, а сам камень заметно сдвинут из своего обычного положения, так, что ориентация по горизонту и сторонам света оказалась нарушена. Можно было, конечно, подумать, что сама Тиндомиэль, испугавшись увиденного, резко вскочила из-за стола и толкнула камень, но какое-то неуловимое и, может быть, ложное ощущение подсказывало, что после нее здесь мог побывать кто-то еще. Сложно было так сразу сказать, чем именно это чувство было порождено: в конце концов, Тиндомиэль могла в спешке забыть запереть комнату снаружи, а потом неплотно притворенную дверь просто открыло сквозняком, тем более что отголоски ураганного стылого ветра, поднявшегося снаружи, и так уже наполняли весь замок, пролезая даже в мельчайшие щели. С другой же стороны — как-то странно была придвинута табуретка, сам камень оказался близко к краю стола, да вдобавок его, кажется, еще и покрутили туда-сюда в деревянной миске, которая служила подставкой… Это могло указывать на действия человека, не знакомого с работой палантира и просто полюбопытствовавшего необычной вещью, а значит, неведомый нарушитель порядка, если он вообще существовал, не смог бы взять камень под контроль и использовать по назначению. Однако сбитую настройку пришлось какое-то время восстанавливать, и когда Арагорн, мысленно ругаясь, все же смог обратить свой взгляд на Эмин Муил, было уже поздно.
Бесчисленные тяжелые облака, притащенные северным ветром, заполняли небо от горизонта до горизонта, до времени призывая темную ночь. Стремительно становилось все холоднее, точно осень в одночасье решила уступить место зиме, а штормовой ветер бесновался, разгоняясь над равниной и всей своей яростью обрушиваясь на город; выворачивал с корнем деревья, срывал крыши с домов, так что куски черепицы разлетались, как снаряды, поражая неосторожных; выдавливал окна, а тех немногих людей, что в этот день вынуждены были показаться наружу, сбивал с ног и волок по земле, как кули с тряпьем. А над нагорьем Эмин Муил черный облачный свод прорвался могучим затяжным ливнем, начисто скрывшим все следы недавней схватки и не дававшим никакой возможности что-то увидеть через палантир. Резкий ветер нес бесчисленные тяжелые капли, казалось, заполнившие собой весь воздух, и в этой мелькающей серой пелене не видно было ни единого огонька, ни малейшего движения, которое могло бы выдать присутствие живых существ.
Поискав без всякого толку еще некоторое время, пока ночная тьма не сгустилась окончательно, Арагорн наконец вынужден был признать свою неудачу. Навалившаяся свинцовая усталость отвратительно смешивалась с тревогой и чувством собственного бессилия, и чудилось отчего-то, что среди непроглядной дождевой пелены, заполнявшей внутренность видящего камня, проглядывают на миг черные силуэты, не похожие ни на людские, ни на звериные, кляксами мрака разливаются тени, меняют форму, шевелятся и пытаются понять, кто же на них смотрит… Но стоило лишь протереть глаза, сосредоточиться, вглядеться внимательнее — и наваждение исчезало, оставляя лишь недобрую ночь, дождь и дурные мысли. Тогда, впрочем, несмотря на все подступающие страхи, оставалась еще надежда: на то, что ветер утихнет, а облака, пролившись дождем, истают; на то, что эта внезапная погодная странность продержится день или два, а потом все станет по-прежнему; что посланные против дракона вернутся с победой, благополучно переждав ненастье, а Тиндомиэль очнется…
Вскоре дождь, словно почуяв во тьме желанную цель, дотянулся до Минас Тирита, заполнив город неумолчным шелестом и постукиванием, а улицы превратив в бурлящие грязные потоки, с которыми не справлялись никакие отводные желоба. Однако воздух становился все холоднее, словно на смену осени и впрямь до времени пришла зима, и вскоре дождь, повинуясь крепчающему морозу, перешел в самый настоящий снег. Сами по себе снегопады в предгорьях Белых гор не были редкостью, однако такой метели на памяти ныне живущих не случалось еще ни разу. Ненастье бушевало трое суток, вывалив на Белый город столько снега, что дома и улицы оказались полностью похоронены под сугробами, за исключением разве что тех мест, откуда снег сдувало порывами ветра. Жителям нижних уровней приходилось выбираться из своих домов через чердачные окна, а то и вовсе откапываться, пробивая себе путь наружу. Добавил бед и предшествовавший снегопаду дождь: не успевшая утечь вода застыла, коварно притаившись на земле или прочной коркой намертво смораживая закрытые окна и двери. Обмерзшие ветви деревьев, не добитых ветром, гнулись и ломались под тяжестью бесчисленных кривых сосулек, похожих на звенящие хрустальные подвески.
Три страшных дня слились для жителей города и предместий в одну огромную ночь, словно сотни разумов захватил один и тот же темный кошмар, от которого не было пробуждения. Холод тысячами незримых ледяных рук проникал в людские жилища, не смущаясь ни закрытыми дверями и ставнями, ни плотными занавесями, ни огнем в спешно растопленных печках, безжалостно похищая любые крохи тепла, что еще удавалось сохранить. Темнота, охотно водворяясь на месте любого погасшего светильника, выворачивала привычные дороги, заставляла плутать даже в знакомой комнате, не находя единственной двери, поглощала неосторожно выбравшихся на улицу и не собиралась возвращать тех, кого забрала. Ветер, заполонивший своим безумным танцем все пространство от земли до неба, звенел смехом нелюдских голосов, отголосками слов на неведомых языках, а иногда, словно в издевательство, прикидывался кем-то знакомым, обманным зовом выманивал из безопасных убежищ. И сколько бы ни звали безрассудно ушедших, как бы ни молили вернуться — ответом был лишь все тот же ветер, любой голос обращавший своим покорным орудием.
Когда же на четвертое утро ветер успокоился и в обрывках побледневших облаков проглянул долгожданный солнечный свет, взорам выживших предстал мир, показавшийся сначала чужим и незнакомым, в наряде из белых снежных шелков и сверкающих ледяных алмазов. Там, где на землю ложились тени от гор или туч, снег отливал голубым, а в лучах поднимающегося солнца расцвечивался золотым, розовым и лиловым, споря красотой с весенними лепестками. Попадая на гроздья льдинок, повисших на древесных ветвях и неубранных бельевых веревках, свет дробился бесчисленными искристыми отблесками, словно нежданная зима научилась растить кристаллы не хуже рукотворных. Зрелище это радовало глаза своей необыкновенной красотой, однако на деле сулило беду: задыхались в ледяном плену растения, умирали от голода и удушья уличные кошки и оставшиеся на зиму птицы, для которых привычные убежища вдруг оказались запертыми ловушками. Да и люди, не готовые к столь раннему и страшному приближению зимы, пострадали так или иначе, даже если самое первое ненастье оказалось к ним милосердно.
Одни потеряли родных и друзей, сгинувших в метельном безумии или замерзших в собственных жилищах, другие лишились имущества и необходимых запасов, безнадежно попорченных водой, вмороженных в лед или похороненных под обломками провалившихся крыш; в предместьях и деревнях лишились недособранных поздних плодов и озимых посевов, которые пережили бы обычный снегопад, но оказались беззащитны перед ледяным дождем. И ни у кого, вне зависимости от разумности и богатства, не оказалось припасено достаточно дров, чтобы как следует протопить вымерзшие дома.
Возможным спасением казалось возвращение обычной погоды для этой поры: если бы необыкновенный мороз отступил, если бы вновь показавшееся из-за облачного покрова солнце напоследок пригрело, не позволив сугробам слежаться и растопив гибельный ледяной доспех… Однако странная зима, словно бы темным волшебством призванная с северного края земли, не собиралась так просто оставлять приглянувшуюся добычу. Северный ветер не унимался ни на день, продолжая хлестать промороженную землю и отыскивать любую мельчайшую щель, чтобы забраться в людские жилища, где лишь в самой сердцевине удавалось жить тщательно сберегаемому теплу.
Выжившие подсчитывали утраченное и уцелевшее, кутались в теплую одежду, которая по нынешним временам уже и за теплую-то не считалась, топили печи, опасливо замечая недостаток дров, или согревались расчисткой снега и завалов. Те, кому хватало на это сил, старательно пытались вернуть жизнь в прежнее русло, еще не понимая, что мир для них за эти дни изменился раз и навсегда. Тем, чьих близких пришедшая зима пощадила, этот новый мир казался причудливой сказкой, чья красота была несомненна, опасности — преодолимы, а пока еще неведомые чудеса и приключения таились за каждым поворотом. А вот для тех, кому повезло меньше, снежные покровы виделись саваном покойника, а мерзлая земля едва поддавалась заступам и лопатам, скупясь отдать хоть малое место для могилы.
Королю в те дни приходилось немногим легче, чем любому обыкновенному горожанину. Дом его не был разрушен; семья потеряла только одного человека, от которого к тому же не зависело ничье выживание, хотя кощунством было бы обращать людские жизни всего лишь безликими циферками в учетной книге… Однако в страшные первые дни Злозимья, когда потери казались неисчислимыми, а будущее, даже самое близкое, терялось во мраке, Арагорну довелось в очередной бессчетный раз делом доказывать, что он занимает королевский трон не только лишь по праву своих дальних предков. Приходилось в страшной спешке и постоянно меняющейся обстановке решать, кому и где организовывать безопасные убежища, как уберечь больше людей и самого необходимого имущества; удерживать в голове разрозненные сведения от немногих добравшихся разведчиков, на их основе пытаясь выстроить хоть сколько-нибудь осмысленную цельную картину происходящего; удерживать одних от паники, а других — от зверства… Градоначальник столицы был тяжело ранен и не мог исполнять свои обязанности, но королю немало помогли тогдашний начальник тайной службы и уцелевшие капитаны стражи, не оставлял отца и принц-наследник. Однако для сохранения надежного порядка требовалось и множество других людей, так или иначе имевших авторитет, власть и разум принимать решения: выборные старшины уровней и кварталов, главы кланов и гильдий… Выживших среди них подсчитать было проще, чем погибших или пропавших без вести; некоторые, не выдержав и обезумев от страха, прятались в тайных убежищах, забыв об ответственности за родичей и подчиненных, другие пытались бежать, сочтя город обреченным на гибель.
С неожиданной стороны показали себя люди Паучьего клана, для которого столица была важным местом, однако далеко не такой благодатной кормушкой, как огромные южные города. Арагорну вначале думалось, что теневой союз, с существованием которого волей-неволей приходилось мириться, во время бедствия охотно забудет все прежние договоренности и правила, пользуясь случаем урвать побольше добычи. Однако местные старшины «паучьих» не зря занимали свои должности и, как оказалось, умели смотреть в будущее дальше, чем на несколько дней или недель. Мародерство и незаконная торговля не то чтобы отсутствовали, однако удерживались в узде без вмешательства стражи. Тех, кто решал заняться этим в одиночку, или же особо зарвавшихся своих, Паучий клан быстро отлавливал и наказывал самостоятельно. Скорое прибытие в столицу главы всего клана было очевидно, а вызывать его гнев в такие времена не хотелось никому.
Королю тогда удавалось урвать на сон едва ли по паре часов подряд, однако даже запредельная усталость не приносила желанного забытья без мыслей и сновидений. В стылых тяжелых снах, слишком похожих на болезненный бред, Тиндомиэль пыталась вырваться из хватки множества теневых рук, вцепившихся в ее тело и волосы, сдавливавших горло и зажимавших рот. Отчаянно стараясь освободиться, принцесса пыталась сказать что-то отцу, но слов не было слышно. Рук становилось все больше, тьма заполняла весь мир, навек поглощая Тиндомиэль, а потом из этой тьмы рождался новый образ, всякий раз неизменный и намертво враставший в память. Светловолосая женщина неверной походкой шла по заснеженному речному льду навстречу своей гибели, и река поглощала ее, как хищная рыба глотает зазевавшегося малька. Неживая белесая луна, выплывавшая из-за лесистых холмов, казалась холодным фонариком удильщика, заманивающим жертву к скрытой в темноте тысячезубой пасти. И за всем этим — так Арагорну отчего-то казалось и во сне, и после пробуждения — таилось нечто невероятно важное, какой-то скрытый элемент, способный изменить смысл всей остальной картины, невероятный ответ, содержащий единственно верное решение и путь к спасению…
Поначалу, не трудясь разобраться, король подумал было, что его разум просто не выдерживает и начинает ломаться, как механизм, которому задали работу сверх его возможностей. Однако эти сомнения вскоре были развеяны, пусть на их место и пришли тут же новые вопросы и страхи. Однажды ночью, в самый глухой и пустой час, когда всякое живое существо хоть на краткое время пыталось уснуть, было бы где и на чем, Арвен пришла к мужу, устало-растерянно пожаловавшись на разбудивший ее страшный сон, который, как она мимоходом оговорилась, повторялся за последнее время уже не первый раз. Тогда обоим супругам было совершенно не до выяснения подробностей, так что королева почти спокойно проспала остаток ночи, устроившись рядом с мужем и хоть на время отрешившись от бесчисленных бед, заполнивших настоящую жизнь. А вот на следующий день, все же спросив жену, что же такого явилось ей во сне, Арагорн был немало удивлен ответом, ведь снилось ей, как оказалось, ровно то же самое, что и ему: гибель незнакомой светловолосой женщины в водах безымянной реки.
***
Тело Тиндомиэль, одетое для похорон, казалось искусно сделанной куклой, подобием, в котором талантливый мастер повторил все черты оригинала, промахнувшись лишь с цветом кожи — мраморно-белым, с легкими полосами синеватых теней. Старшая из королевских детей прожила почти век, однако до конца жизни выглядела молодой, словно эльфийская кровь в ней начисто пересилила людскую. Более всех своих сестер она походила на мать, унаследовав от нее необыкновенную красоту, однако даже с этим не смогла найти себе мужа, да ни никогда того не желала.
Дар предвидения, унаследованный от предков по обеим линиям, у Тиндомиэль проявлялся небывало сильно, вызывая состояния, похожие на припадки, отчего принцессу с самой ее юности многие считали сумасшедшей. Впрочем, что бы ни насочиняли посторонние сплетники, бредящей полоумной девушка не была. С годами, спокойно живя при родителях, она отчасти научилась контролировать свой дар, и не единожды он помогал ей и ее семье выявлять чужие опасные намерения или узнавать о каком-нибудь важном событии еще до того, как оно успевало случиться. Однако эти необыкновенные способности окончательно уничтожили для старшей принцессы возможность выйти замуж и жить обычной благополучной жизнью. Опасно было отдавать подобный дар в чужие руки, тем самым, при дурном стечении обстоятельств, создавая возможность использовать его в преступных целях. Красота и происхождение Тиндомиэль привлекали многих знатных мужчин, однако сердцу ее не откликнулся ни один из них, а в некоторых прозревала она даже угрозу и тщательно затаенные недобрые намерения. Конечно, если бы король счел необходимым выдать старшую дочь замуж, то девушка, в обычное время тихая и послушная, не посмела бы противиться отцовской воле. Однако в этой всегдашней покорности таилась и опасность: вознамерься муж использовать таланты жены против ее же родичей, у принцессы вряд ли набралось бы отваги и решимости ему сопротивляться. Так и осталась красавица Тиндомиэль при родителях, ничуть о том не жалея и не завидуя, когда три ее младших сестры вышли замуж, а двое - или же трое - из четверых братьев женились. Семью не пугали приступы ее дара, а в обычное время девушка была помощницей для матери или отца и нянькой для многочисленных племяшек, живших тут же или приезжавших в гости.
Холод, столь жестокий к живым, был милосерден к мертвым, и ко времени назначенных похорон в Минас Тирит успели прибыть все сестры и братья Тиндомиэль, получившие от родителей письма со скорбной вестью. Из многочисленных королевских внуков присутствовали лишь старшие, по собственному решению или по воле своих родителей. В обычное время приличия требовали бы собраться если не всей семье, то хотя бы большей ее части, однако внезапно изменившийся мир был пока еще слишком непредсказуем, а его опасности — не изучены в полной мере. Риск потерять еще кого-то был слишком велик, так что обычаями на сей раз решили отчасти пренебречь.
Из Рохана, также задетого северной зимой, прибыла вместе с мужем и двумя сыновьями Майтимэ, с возрастом лишь чуть умерившая свой непокорный и упрямый нрав. Родной город был для нее одновременно памятью о недолгом счастье, испытанном в юности, и о самом жутком и горьком, что только случалось с ней в жизни. Здесь она когда-то чувствовала себя одинокой и ненужной, искала любви и нашла ее; здесь лишилась возлюбленного и едва не погибла сама; здесь осталась с эхом этой любви, сулящим одновременно безмерную радость и жестокую борьбу. К ее великой удаче, родители тогда показали себя с лучшей стороны, осознавая в ошибке второй дочери и свою вину. С тех пор Майтимэ научилась больше доверять своим родным и не ждать от них дурного, однако после замужества редко возвращалась в Минас Тирит, в Рохане обретя ту свободу, которой так желала. Деорнот, ее супруг, приходился дальним родичем королю Эльфвине и был намного младше жены, хотя нынче с виду посторонним казалось обратное, ведь к принцессе годы пока были милосердны. Невероятной любви, как в балладах, между супругами не случилось, однако ее удачно заменяли уважение, дружба и привычка. Сыновья, Леофрик и Кутберт, удались в родню по отцовской линии, так что мало кому пришло бы в голову, не зная наверняка, предположить в них хоть толику гондорской и эльфийской крови. Братья-погодки были похожи, как близнецы, и точно различить их смогли бы разве что те, кто близко их знал. Стараясь держаться друг к другу поближе, настороженно разглядывали они город, где до этого бывали раза три, словно чуяли сердцем нечто новое и недоброе, что пришло из ниоткуда, водворилось и уходить не собиралось.
Майтимэ, внешне сохраняя выражение благопристойной печали, внутренне вся подобралась, как сильный зверь, равно готовый биться с соперником, броситься на добычу из засады или стремительно бежать от превосходящей силы. Разум говорил ей, что в возможной борьбе роль ее будет незначительна, какова бы ни была пока еще неведомая угроза; что среди многочисленного семейства давно уж нажила она славу безрассудной и несчастливой, такой, с кем не поделятся тайным и не доверят опасное. Однако же никто не мог запретить ей взращивать в сердце отвагу, решимость и стойкость, которых от нее не требовали, а когда придет время — поступать так, как она сочла бы верным, даже без чужого ведома, дозволения или приказа. Да, пусть с самых ранних лет Майтимэ чувствовала себя безнадежно проигравшей в сравнении с сестрами, не такой красивой, как старшая, и не такой идеальной и правильной, как младшая… Однако тупой покорности и бездействия вторая принцесса, ныне ставшая старшей, себе простить не сумела бы.
Гильраэн, третья дочь Арагорна и Арвен, приехала из Итилиена, также в сопровождении мужа и двоих старших сыновей, а троих младших оставила дома. Сжав в железных тисках страх, горе и недобрые подозрения, спрятав чувства за всегдашней холодной невозмутимостью, шествовала она величаво и ровно — идеальнейшая и благороднейшая из гондорских леди, слушавшая разум прежде сердца. Длинные широкие рукава темного платья скрывали покалеченные ладони — единственное, что в третьей принцессе можно было назвать изъяном. Словно никуда и не уезжала, стала она в те тяжкие дни верной помощницей родителям, освободив их хотя бы от части забот и умело держа в узде почти всю остальную семью, чтобы сестры, братья и племянники не перессорились и не сотворили чего неподобающего. Родственники, даже если были недовольны, ее распоряжения не оспаривали: в конце концов, благодаря разуму и выдержке Гильраэн давно заслужила авторитет почти наравне с родительским. Даже ее супруг, происходивший из рода Наместников, не решался перечить ей, а все пятеро их сыновей были, может быть, даже слишком безупречно воспитаны, особенно в сравнении с нынешней вольностью нравов, неодолимо расползавшейся среди народа и знати.
Явились вместе со свитой третьей принцессы и другие гости, не состоявшие в кровном родстве с королевской семьей, однако от того не менее ожидаемые, пусть повод для визита и был горек. Лихолесский принц Леголас, ныне обитавший в Итилиене с немногочисленными соплеменниками, счел нужным навестить старого друга в столь тяжелое время, хотя самому предводителю эльфийской общины сейчас было немногим легче. Выносливые бессмертные существа могли пережить внезапно пришедшую северную зиму, однако у некоторых из них были жены или мужья из числа людей и дети-полукровки, гораздо более уязвимые перед тем загадочным безумием, что теперь наполняло привычный мир.
Итилиен и Минас Тирит разделяло не такое уж большое расстояние, и в прежние благополучные времена Леголас часто бывал желанным гостем для королевского семейства, в котором, казалось, прибавлялось людей к каждой новой встрече. С Тиндомиэль он был дружен, как и с ее сестрой Аданель, и обе принцессы — самая старшая и самая младшая — даже жили некоторое время в эльфийском поселении, позволив себе хоть ненадолго забыть о слишком высоком положении своей семьи, о чужих ожиданиях, висящих тяжкой сетью, и о зависти, от которой так трудно было уберечься. В Итилиене же они оказывались лишь еще парочкой полукровок среди почти трех десятков, чувствуя себя ничуть не обделенными. Аданель проводила много времени с мастерицами из лесного народа, перенимая у них секреты рукоделия, которыми они согласны были поделиться, и ловко сообразуя узнанное с тем, чему учила ее мать. Тиндомиэль, умея разве только чинить одежду, к вышивке или вязанию склонности не проявляла, так что просто вольно бродила по обширным садам и заботливо высаженным молодым рощицам, мало с кем вступая в разговор и уклоняясь от непрошеного любопытства. Быть может, постороннему наблюдателю, одаренному живым воображением, почудилось бы, что не дочь короля людей, а сама эльфийская принцесса Лютиен из древних сказок скользит бесшумной тенью по извитым тропинкам, среди стройных молодых деревьев или густых кустов, то почти теряясь в зеленом полумраке, то взблескивая белой кожей и узором платья в косых лучах солнечного цвета. Однако если бы тот самый наблюдатель решил подобраться поближе, надуманное очарование быстро сменилось бы чувством легкой жути. Взгляд девушки в такие минуты блуждал, будто бы за знакомыми местами вокруг видела она нечто совершенно иное, какой-то другой мир, а с губ ее срывались тихие слова и бессвязные обрывки фраз, обращенные к невидимым собеседникам.
Итилиенские эльфы, знавшие о странных проявлениях провидческого дара Тиндомиэль, старались не тревожить девушку, лишь приглядывая издалека, чтобы не допустить несчастного случая или неудачной встречи с кем-то посторонним. Однажды, не удержавшись, Леголас осторожно спросил принцессу, чем же заняты ее мысли во время этих долгих прогулок, что является взору и кто должен ответить ее словам, обращенным, казалось, в пустоту.
«Не бойся, друг, — немного растерянно улыбнулась Тиндомиэль в ответ. — Если я и безумна, то не настолько, чтобы кому-то навредить. Но если сумеешь поверить и понять, я все же отвечу. В такие минуты я чувствую, что весь этот огромный мир говорит со мной тысячами голосов на десятках языков — мир гораздо больший, чем все, что внесено в наши карты и землеописания; народы, о которых даже не слышали в здешних краях, и наречия, что никогда здесь не звучали. Прошлое отражается в настоящем, а настоящее порождает множество ветвей будущего, из которых по-настоящему оживет лишь одна. Мне не суждены далекие странствия или великие подвиги, однако таким путем я могу узнавать жизнь, что совсем не похожа на мою, понимать их желания, страхи или надежды…»
«Но кто эти существа для нас — друзья или враги? — спросил эльф, многое понимая из этих расплывчатых объяснений, но все же стараясь отыскать среди них точные ответы на простые вопросы. — Можешь ли ты узнать, исходит ли от них угроза, и если есть, то какая именно?»
«Если кто-нибудь из них решит поискать себе удачи за наш счет, то я, надеюсь, смогу узнать об этом заранее, — ответила девушка, чуть дернув ухом. Это забавное умение, пусть и в гораздо меньшей степени, она унаследовала от матери. — Однако большинство из тех, чьи образы мне являются, в настоящем мире находятся слишком далеко, отделенные горами и пустынями, а то и океанами. Да, я знаю, о чем ты сейчас подумал, — улыбка ее на миг сделалась печальной. — Если не существует ни единого вещественного доказательства, то как отличить видение на расстоянии от морока или безумной выдумки? Сожалею, но у меня есть лишь собственная уверенность, ничем не подтвержденная, так что верить моим словам или нет — решение лишь за тобой».
Разумеется, Леголасу и в голову не приходило ославлять Тиндомиэль полоумной: частью из дружеских чувств, частью из-за того, что подтверждения истинности ее видений часто находились, если дело касалось кого-то или чего-то поближе. Не единожды старшая принцесса узнавала о возможной опасности, грозящей кому-то из ее знакомых или родных, или об уже свершившемся происшествии. Благодаря ее предупреждениям радостные вести доходили в мгновение ока, а дурные события не влекли за собой возможных опасных последствий.
И неудивительно, что теперь, когда голос Тиндомиэль замолк навек, а необыкновенный дар ее исчез из этого мира, Леголаса не оставляли воспоминания о том давнем разговоре. Он не знал точно, всегда ли девушке удавалось предчувствовать угрозу для нее лично, но такое огромное и противоестественное событие, как превращение мягкой южной осени в гибельную северную зиму, ее способности вряд ли могли бы оставить без внимания. Следовало ли из этого, что принцесса успела что-нибудь узнать и об истоках этого явления? Возможно, ее предчувствие обернулось истиной, и кто-то действительно решил поискать себе удачи за счет обитателей Средиземья? Совпадение начала зимнего безумия со смертью дракона вряд ли было случайным, но кто и когда слышал, чтобы крылатые чудовища умели повелевать погодой?
Несмотря на весь опыт долгой жизни, поисков сокрытого, сражений или терпеливого наблюдения, мысли эльфийского принца никак не желали улечься спокойно и привестись в порядок, то и дело мелькая яркими обрывками, каждый из которых был по-своему значим. «Кто виновен, кому мы должны мстить, кого карать за это зло? Кому оно выгодно? Что именно выгодно, какая здесь цель? Кто это умеет?» На последний вопрос ответ наклевывался сразу и довольно определенный, и он Леголасу совершенно не нравился. Стоило припомнить знаменитую Долгую Зиму больше трех с половиной сотен лет назад, а то и суровые зимы давно сгинувшего Белерианда, о которых эльфу доводилось слышать от старших родичей…
Но была ли одной только случайностью гибель самой Тиндомиэль? В кратком письме Арагорна, у которого и не было душевных сил расписывать неважные мелочи, все смотрелось как будто бы обычным в своей горькой неотвратимости: испугалась, побежала по крутой лестнице, зацепилась юбкой, упала, ударилась головой… Память услужливо подсказала и вид самой упомянутой лестницы в комнату с палантиром, которую Леголасу доводилось видеть пару-тройку раз. Действительно, витая лестница в верхней части башни, с крутыми ступеньками, для беготни уж точно не предназначенными, с несуразной фигурной решеткой перил, вдобавок очень узкая — двум взрослым людям едва разойтись. Снизу трудно подойти совсем уж незамеченным, наверху обычному человеку спрятаться негде. Самое место для несчастного случая, а вот намеренное тайное убийство обустроить куда как труднее, да и охрана должна была свое дело знать… И все же — отчего так идеально вовремя, словно точно рассчитано и разыграно, чтобы ненужная свидетельница не успела заговорить?
Или же виновен кто-то из своих, кому все ходы и укрытия здесь ведомы лучше, чем хозяевам; чье присутствие не вызовет подозрений и не привлечет лишнего внимания?
Но на этом две мысли — «Искать того, кого тут быть не должно» и «Искать того, кто ведет себя странно» заходили в тупик. Из-за принесенной Злозимьем неразберихи люди могли находиться в необычных местах просто из-за того, что их привычные жилища или места работы были разрушены или непригодны для использования; да и многих погибших или раненых работников приходилось срочно и без большого разбора подменять новичками и добровольцами. А странно себя вести мог и совершенно ни в чем не повинный человек, просто неустойчивый разумом, слишком впечатлительный, слишком многое за последнее время переживший, переутомленный или же решивший заглушить душевную тяжесть крепкой выпивкой или чем похуже. Так что ни одна из догадок эльфа пока еще не имела доказательств — из-за того, что сведений было одновременно слишком мало и слишком много.
Тоскливо и жутко делалось ему в этом Белом городе, примерившем нынче новое лицо и словно утрачивавшем уже свое старинное прозвище. Доводилось Леголасу видеть гондорскую столицу израненной после жестокой осады, в брешах от выстрелов катапульт и черных пятнах пожарищ; а позже, во дни роста и расцвета — нарядной, точно в беломраморном платье с разбросанными тут и там яркими пятнами зелени, цветников, рисунков и уличных украшений. В последние годы яркости становилось еще больше, и белизна охотно принимала ее, как заскучавший бумажный лист принимает творение художника. Однако теперь вся эта краса, древняя и новая, прежде беспорядочно и живо смешанная, равно была похоронена под неровными слоями снега, свежего или уже слежавшегося, и мутного льда, которому постоянный мороз не позволял растаять. Во льду, как в страшном мертвом янтаре, тут и там застыли листья и цветы, не успевшие до смерти своей увянуть, птицы, застигнутые гибелью в полете, мыши, крысы и даже кошки, не сумевшие сбежать от бурных потоков ливня, обрушившегося на город перед приходом метели. И так же, если где не хуже, дело обстояло в других городах и деревнях, оказавшихся на пути Злозимья.
Неведомо, многим ли людям за их собственными горестями и страхами дано было почувствовать это, но сама земля и древние камни стен и мостовых ныне беззвучно плакали. По людям, замерзшим в выстывших домах или сугробах, пораженных летевшими на страшном ветру обломками или убитых в безумии своими же соплеменниками. По беззаботным птахам и мелким пушистым зверькам, чьи искры живого тепла равнодушно гасил безжалостный мороз. По травам, цветам, деревьям и вьющимся лозам, чья зеленая кровь, оборачиваясь кристалликами льда, раздирала их тела изнутри. Земля сопротивлялась еще чуждой гибельной воле, хранила в себе семена, уцелевшие корни и обитателей удачно вырытых нор… Но, как знать, надолго ли хватит ее упорства? Что если смертоносный северный холод и пляска многодневных метелей — всего лишь начало? Уже промерзли до дна неглубокие заболоченные низины, мелкие речки и озерца, а отважные пешеходы и всадники упорно протаптывали тропки по льду великого Андуина, ныне непроходимого для кораблей. Не устремится ли зима, наскучив воздухом и водой, вглубь земли, оборачиваясь вечной мерзлотой северных пустошей? Что тогда станется с полями и садами Пеленнора, неимоверно разросшихся предместий Минас Тирита и Осгилиата? С лесами в предгорьях, и с рощами и виноградниками Итилиена, которые с такой любовью выращивали эльфы-переселенцы? Разве только травяные моря Рохана уцелеют, украсившись живучими тундровыми цветами и карликовыми деревьями…
Усилием воли укрощая испуганное воображение, Леголас продумывал, что еще надо поручить своим спутникам из общины, чтобы исполнение не привлекло излишнего внимания; с кем из знакомых в городе повидаться, о чем разузнать и что передать. А встретившись с семейством своего старого друга — присматривался к тем, кто уже успел явиться и прикидывал, как поступят те, чьего приезда лишь ожидали. Эльф пока не знал, когда и как именно, однако по опыту своему предположил, что, когда все отважившиеся приехать будут в сборе, некоторые из них соберутся на небольшой семейный совет, во главе с отцом-королем. Именно там настанет время и место делиться наблюдениями, догадками о том, что случилось, почему оно случилось, и как жить дальше в этом внезапно изменившемся мире. И Леголасу далеко не лишним казалось оказаться в числе посвященных, пусть даже кровным родичем для прочих из них он не был.
Вся стеклянно-острая скорбь, все чувство невозвратной потери, давящее и тяжелое, как песок — чувства эти никуда не ушли, а вскоре суждено им было лишь возрасти, однако родным и друзьям погибшей слишком мало отпущено было безопасного времени, чтобы они могли прожить и принять случившееся. Ныне оказались все они словно в гуще жестокой битвы, пусть эта война не была объявлена ни единым словом, а враг, чье присутствие лишь смутно угадывалось, не имел имени и лица. Опасным казалось замыкаться в своем горе, забывая о мире вокруг, когда мир этот только и ждал мгновения слабости, чтоб дотянуться новыми ледяными когтями до самого сердца.
Примерно это же ощущали и остальные: Леголас примечал, каким цепким вниманием сверкает взгляд Арагорна, словно разом постаревшего на много лет, однако ничуть не утратившего остроты разума. Как чутко прислушивается неведомо к чему Арвен, чуть отступая от скорби по одному своему ребенку в старании защитить остальных. И как знать, может быть, этим двоим, имевшим в себе толику майарской крови, действительно чуялось нечто такое, что обычному лесному эльфу, даже самому наблюдательному, было недоступно?
***
Едва успев к назначенному сроку, проделав долгий путь из далекого Аннуминаса, прибыли средние принцы — близнецы Арадор и Аранарт, а с ними — их младший брат Эарнил. Совершенно одинаковые внешне, так что их толком не различала даже родная мать, близнецы всеми силами старались сохранять эту особенность, которая отчего-то очень им нравилась. Но одним лишь обликом их сходство не исчерпывалось: чувства, что испытывал один из братьев, тут же становились известны второму, общими оказывались самые яркие мысли, воспоминания и переживания, даже испытанные ими по отдельности. Иногда, даже находясь за много миль друг от друга, близнецы могли соприкасаться разумами, передавая какую-нибудь важную весть, хотя такое послание не всегда получалось ясным и точным. Из всех королевских детей Арадор и Аранарт больше всего внешне походили на своего отца, словно оправдывая имена, полученные в честь его предков. С детства легко заводившие друзей и неистощимые на шалости и приключения, близнецы и во взрослые годы сохранили жизнелюбивый и боевитый нрав, даже в самые темные времена не поддаваясь унынию. Вот и в этот раз, прибыв в родительский дом по столь страшному и горькому поводу, они заняли место, более всего им подходящее. Не противясь начальственным замашкам сестры, они ответственно исполняли порученное, немного неуклюже утешали мать, словно защищая ее от незримо подступающих бед, ободряли племяшек, уделяли внимание совершенно всеми забытой и перепуганной невестке…
— Как вы сами различаете, кто из вас Арадор, а кто Аранарт? — полюбопытствовал как-то Леофрик, приятно удивленный, что кого-то окружающие путают еще больше, чем его с братом.
— А мы и не различаем, — улыбнулся один из близнецов. — Любое из этих имен — наше общее; позови одного из нас — и откликнемся оба.
— Мы все равно рождены двумя половинками, — рассудил второй. — А уж где левая или правая, зависит только от того, как повернуть.
Слова эти были правдивы: как ни пытались родичи или сама жизнь разлучить братьев и развести в стороны их дороги, при любой возможности две половинки сближались вновь, возвращая единство, бывшее для них естественным состоянием. Одно различие у близнецов с годами все же завелось: за пару лет до несчастья с Тиндомиэль Арадор несколько поспешно женился на девушке по имени Нимлот, происходившей из уважаемого рода северных дунэдайн. Теперь молодая пара ждала прибавления в семействе, а родичи и знакомые шутили, что у ребенка будет сразу два отца, и не двоится ли у Нимлот в глазах от постоянного мельтешения рядом полного подобия ее мужа. Арагорн подумывал иногда, как же сама молодая жена отличает своего супруга от его брата; на грани сознания вертелось смутное подозрение, что никак, однако у короля хватало ума не пытаться вызнать такие подробности семейной жизни своих сыновей. Этот брак был благополучен, примерно равен по происхождению и хотя бы внешне совершенно соответствовал приличиям и традициям, в отличие, например, от сомнительного первого брака Эльдариона, ранней девичьей любви Майтимэ или дурной одержимой привязанности Эарнила…
Младший принц, после ссоры с отцом отправленный в Аннуминас под присмотр братьев, был одновременно подавлен, встревожен и невольно рад возвращению в столицу, несмотря на несчастье, обрушившееся на его семью. Взгляд Эарнила цепко отыскивал бесчисленные изменения в облике родного города, а крепкая бесстрастная память с готовностью отыскивала в себе картины тех же мест несколько лет назад, в разгар жаркого лета или мягкой сырой зимы. В уме как-то сама собой складывалась картина, пусть пока еще не объясненная, но по-своему цельная: зима гигантским бледным языком протянулась с севера, но Белые горы стали щитом, за который она пройти не смогла, по крайней мере, пока. Минас Тирит, пострадавший не больше и не меньше, чем другие поселения на ее пути, оказался на самом краю действия таинственного проклятия: дальше на юг зима дошла лишь совсем немного, через открытую долину Андуина, словно великая река послужила для нее путеводной нитью. Своими мыслями Эарнил поделился с близнецами, с которыми еще больше сблизился во время жизни в Аннуминасе, да и до того был дружнее, чем со старшим братом или сестрами. Более всего младший принц был благодарен братьям за то, что они не последовали настойчивым советам родителей и не пытались в Арноре свести его с тамошними благородными девицами.
— Не в том дело, откуда она пришла, это-то ясно, что не с пустого места проросла, — выслушав, ответил один из близнецов, которых Эарнил различал примерно так же, как и все остальные. — А вот почему она сюда пришла, да еще так быстро — словно что-то ее нарочно тащило. И нам очень повезет, если сможем узнать, что именно и каким способом.
— Только не вздумайте сами лезть в эти скалы за драконьей падалью, — хмыкнул младший. — Иначе к драконьей очень быстро прибавится ваша собственная, а доставать ее оттуда дураков не найдется. Да и не слышал я, чтобы драконы умели повелевать зимой или что-то в этом роде.
— Не волнуйся, мелкий, мы в горных козлов оборачиваться еще не умеем, так что могила ящера в безопасности, пока горы не оттают, — ответил второй близнец. — Мы тут в два разума думали над тем, о чем написал отец, да и сами порасспрашивали некоторых толковых знакомых. Нехорошая картина получается и очень странная, как в самых темных старинных сказках. Темнота сбивает людей с пути в их собственных домах, ветер заманивает, подражая человеческим голосам, тени обретают форму того, чего поблизости нет… Самое время заподозрить тут нежить или темных духов, даром что уж почти сотню лет про них не слышали. Сдается мне, рано было говорить о полной победе, хватит еще зла в мире и на нашу долю.
— Говорили еще с кем-нибудь о своих догадках? — спросил Эарнил. — Или я первый посвященный?
— Первый, кому же еще им быть, — вздохнул Арадор (или это был Аранарт?), откинув свесившуюся на лоб темную прядь. — Родителям, сам понимаешь, пока не до этого, хотя, скорее всего, и они до чего-нибудь такого додумались. Майти и Ромашку будоражить неохота, лишнего натворят, а Гильраэн только скажет, что ерундой занимаемся. У Эльо бы разузнать, да только разве от него добьешься? Молчит, как рыба в банке, деток своих на совет ждет. Валакару-то повезло, до его Умбара ни одна зима не доберется, на полдороге растает. «Паучьи» в городе едва не по стенам бегают, видно, скоро им главного своего встречать. Хорошо бы Мири с ним приехала…
— Ириске послание писать один будешь, или Амандила на помощь позовешь? — хитро поглядел на младшего брата Аранарт (или же Арадор), зная, что прозвище девушки, мало кому известное, в его устах обидным не покажется. — А то смотри, примчится сюда сама, спасать вас обоих от снежных чудовищ…
— И тогда просто скандалом с отцом дело не ограничится.
— Уймитесь уже оба, — попытался изобразить грозный взгляд Эарнил, однако злиться на близнецов у него никогда особенно не получалось, да и мысли у них, как водится, были вполне дельными. С письмом в самом деле не стоило затягивать, чтобы правдивые вести из первых рук достигли получательницы прежде страшных слухов или намеренной лжи. Амандил, давний близкий друг Эарнила, ныне занимал пост капитана Стражей Цитадели, так что видел все с самого начала и собственными глазами, так что от его помощи отказываться точно не стоило.
— Наш милый капитан уже про тебя спрашивал, — ответил один из близнецов, когда младший принц высказал свои планы вслух. — Мы думали, ты сразу с ним увидишься, как приехали.
— Думал оставить встречу хоть до завтра, он поймет, — мотнул головой Эарнил. — У него, думаю, сейчас и без меня забот хватает, да и не хотелось бы с усталости сорваться на нем и наговорить лишнего.
Вскоре беседу прервали, близнецов на что-то отвлекли Эльдарион и Леголас, а Эарнил, устроившись в отведенной ему комнате, все же принялся за задуманное письмо, хотя бы за первую его часть. Сосредоточившись, постарался отогнать на короткое время самые свежие впечатления от Белого Города в новом наряде из снега и льда. Изложил сперва последние новости из Аннуминаса, накопившиеся со времени его прошлого письма; поведал о скорбном послании от родителей, о спешном пути на юг, приведшем троих принцев в зиму лишь еще более суровую; о занимательных встречах и невольно собранных чужих догадках, которые не получилось забыть и из которых какая-то часть вполне могла оказаться правдивой.
На разномастные бумажные листы ложились ровные строчки, исполненные особенным шифром, который привычно читали лишь трое, а разгадать без ключа смогли бы разве только искусные шифровальщики из королевской тайной службы. Младший принц понимал, что размышления об истоках неведомо откуда взявшейся зимы не стоит подсовывать чужим глазам, однако со своей единственной возлюбленной он все же не мог не поделиться, отчасти рассчитывая на ее острый ум, отчасти остерегая от возможных опасностей, если отважной девушке все же придет в голову, оставив дом и хозяйство на управляющего, примчаться сюда из родного Лебеннина. Именно там, получив в наследство небольшое поместье и оказавшись сама себе госпожой, обитала леди Ирильдэ, казавшаяся Эарнилу самой лучшей девушкой на свете, каковы бы ни были ее лицо и фигура.
Впервые встретиться им довелось в Минас Тирите, еще в молодости — точнее, в том возрасте, что для потомка эльфов и нуменорцев считался молодостью, а вот у обычных людей был скорее зрелостью. В самом начале принц лишь услышал ее голос, уверенную плавную речь, когда девушка объясняла какой-то своей знакомой знаменитое «дело о материнском наследстве», на которое имела свой взгляд, не слишком-то соответствующий старинным традициям и строгому воспитанию. Эарнил, до того не имевший по этому поводу определенного мнения, поймал себя на том, что чутко прислушивается к словам пока еще неведомой девушки и молча соглашается с ее доводами, невероятно удобно ложащимися на его собственные растрепанные мысли. После он, конечно, догнал прогуливающихся девушек, наконец воочию увидел ту, что уже откликнулась его сердцу… И пусть даже Ирильдэ не отличалась красотой, Эарнилу было совершенно все равно, как она выглядит. Красивых женщин он за свою жизнь повидал достаточно, однако в душу ему не запала ни одна из этого множества. Знакомство становилось ближе, а две души — роднее друг другу, и Эарнил намеревался законно жениться на своей возлюбленной. Однако родители несостоявшегося жениха достоинств его избранницы не оценили.
Ирильдэ происходила из захудалого, хоть и старинного рода, в котором кровь младших людей давно уж пересилила нуменорскую. У нее и ее родни не водилось какого-то огромного богатства или влияния, чтобы пересилить этот недостаток, да и красива она не была — скорее уж наоборот. Кто-то метко сравнил девушку с крысой, вставшей на задние лапы, и эта шутка, слишком точно попавшая в цель, не забылась даже через десяток лет. На все вопросы «что ты нашел в этой девице?» Эарнил отмалчивался, однако упорно не желал развязываться с предметом своей любви и обратить внимание на девушек, более достойных его и по происхождению, и по облику. Будь Ирильдэ более легкомысленна и проста, вся эта история так и закончилась бы тайным сожительством, а то и вовсе единственной ночью, однако чувства собственного достоинства у девушки хватило бы на десяток знатных красавиц. Она обещала ждать столько, сколько отмерит им судьба, если только сам любимый не откажется от нее, однако заполучить ее он мог только в законном браке.
Арагорну к тому времени уже доводилось и объяснять странную судьбу Тиндомиэль, и улаживать последствия безрассудной первой любви Майтимэ, и скрепя сердце устраивать первый брак Эльдариона, крепко и опасно связавший королевскую семью с Паучьим кланом, а потом решать будущее рожденных в этом браке детей… Очередной странный союз среди его потомков королю был совершенно не нужен, о чем он и сказал сыну, когда тот осмелился просить его благословения на брак. «Нашел слепой себе красавицу!» — злая шутка, которую по уму не надо было б тут припоминать, сама подвернулась на язык, вызванная раздражением и усталостью, вытащила на свет память о чужой давней истории, над которой в знатных семействах старого Гондора смеялись даже спустя десятилетия, хотя на самом деле смешного там было мало.
Вот тут-то обычная замкнутость и сдержанность Эарнила неожиданно прорвалась вспышкой гнева, и во время ссоры отец и сын наговорили друг другу слишком много такого, что и спустя годы незримой стеной холода вставало между ними, мешая примирению. Под угрозой отцовского проклятия младший принц все-таки не решился на недозволенный брак, однако упорно противился любым попыткам свести его с какой угодно другой девушкой. «Если не Ирильдэ — значит, никто» — таково было его решение, которое не могло поколебать ни время, ни разлука, ни даже прямой отцовский приказ. У Арагорна бывала даже мысль озадачить союзников из Паучьего клана, как следует припугнуть неудачно подвернувшуюся девицу, чтобы отступилась от его сына… Однако останавливало опасение, что или «паучьи» могут перестараться со способами убеждения, или сам Эарнил с дурного ума натворит чего-нибудь непоправимого, думая, что защищает возлюбленную от преступных посягательств. Впору было и вправду заподозрить тут приворот, однако король и королева достаточно знали о тонкой науке чар, чтобы отличить действительность от крестьянских суеверий и сказок.
Свидания двух влюбленных происходили нечасто и по возможности держались в тайне, однако видеть Ирильдэ даже изредка было для Эарнила счастьем. Гораздо больше своих мыслей и чувств пара поверяла длинным письмам, для которых девушка сама изобрела подходящий шифр, в этом искусстве сравнявшись с обученными шифровальщиками королевской тайной службы. Капитан Амандил, заставший и начало, и развитие этой истории, оказался доверенным хранителем его любви, подыскивая подходящих гонцов или безопасные места для тайных свиданий. Сам Амандил никогда не был женат и не имел даже сколько-нибудь заметной любовницы, что при его приятной внешности, родовитости и благородном великодушном характере удивляло почти всех, кто был с ним знаком.
Казалось бы, смерть и похороны старшей принцессы могли послужить хотя бы внешним поводом к примирению Эарнила с отцом, однако на деле старая размолвка просто оставалась в тени, никуда не исчезнув, но и не давая пока о себе знать. Младший сын сдержанно-вежливо разговаривал с родителями, если это было необходимо, но больше старался просто не попадаться им на глаза, проводя время то с близнецами, то с Амандилом, то с кем-нибудь из племянников. И когда в Минас Тирит наконец-то прибыли те, кого тут ждали дольше всего, на душе у него стало легче: теперь было кому отвлечь старших и дать младшим желанную свободу, и самые острые разумы должны были подступить к темной морозной загадке, так нежданно подброшенной миром.
Из далекого Умбара, ныне лишь чуть менее вольного и чуждого старому Гондору, явился в столицу богатейший из тамошних владетелей и купцов, могущественный глава Паучьего клана, чья власть могла сравниться лишь с королевской — старший сын Эльдариона от первой жены, Валакар, которого за глаза прозывали просто Смуглым. Вместе с Валакаром приехали его старшая сестра Лютиен и сын Рамиз; младший брат Гимильзор в отсутствие старшего оставался за главного в Умбаре, младшую же сестру, Ясмину, обитавшую в Линхире, королевское послание, по-видимому, не застало дома, что было неудивительно при ее крайне странном образе жизни.
Зато в этом пути к умбарским родичам удивительно удачно присоединились их двоюродная сестра Мириэль и самая младшая из тетушек, Аданель, едва решившаяся на такое путешествие без сопровождения мужа. С их приездом королевский дом, пусть и окутанный сумраком страха, горя и растерянности, словно преобразился, наполнившись деловитым шумом, вездесущим любопытством и даже неуловимыми призраками возрождающейся надежды на лучшее. Несмотря на одно несчастье, полная гибель королевскому роду не грозила, чему самым ясным подтверждением служило наступившее многолюдье.
Повинуясь приказам Валакара, бесчисленные прознатчики и разведчики Паучьего клана взялись за дело, помогая королевской тайной службе, а то и опережая ее. Составлялись точные границы области, пораженной первыми проявлениями Злозимья, записывались свидетельства о странных явлениях, среди которых вероятную правду кропотливо отделяли от заведомых выдумок. Прослеживали также путь, проделанный драконом до его появления у берегов Андуина, и все населенные людьми места, вблизи которых его видели. Могила в Эмин Муиле была по-прежнему недоступна, однако нужно было выяснить, чем же таким этот дракон отличался от своих сородичей, известных по хроникам и сказаниям древних лет.
Зима, крепко схватившая сердце Гондора, не торопилась разжимать незримые когти, и стоило лишь снегу потускнеть, как новая метель, к счастью, уступавшая в силе самой первой, спешила обновить окутывавший землю белый наряд. Небо часто затягивали низкие тучи, словно нависавшие над самыми головами, а прорывавшиеся сквозь них солнечные лучи, касаясь снега, рассыпались искристым блеском, как будто каждая снежинка была крохотным чистым бриллиантом.
— Вот так всю зиму и будем откапываться из сугробов, если только нас вовсе не похоронит, — печально вздыхала Саэлинд, нынешняя жена Эльдариона, еще не родившая от него детей. Свои девичьи годы она прожила в Аннуминасе, и Минас Тирит не успел стать для нее домом. Едва ли год прошел со времени ее брака и до несчастья с Тиндомиэль; подруг на новом месте молодая женщина завести не успела, и когда ее новая семья оказалась слишком занята своим горем и поисками его виновника, Саэлинд была забыта и отодвинута в сторону, словно кто-то чужой и ненужный, чье присутствие волей-неволей приходилось терпеть. Мир вокруг менялся стремительно и жутко, и мало кому было дело до ее одиночества, тоски и страха. В ее родном Арноре, на севере, зимы были почти так же холодны, однако темнота ночей там не глядела разумно и недобро, тени не тянулись к людям когтистыми лапами, а вьюга не подражала зову человеческих голосов. Саэлинд много бы сейчас отдала, чтобы очутиться в отцовском доме, где все было привычно, знакомо до мелочей и безопасно, несмотря на суровость родителей… Однако ее долг как послушной жены был находиться рядом с мужем, разделяя с ним любую беду, а родная семья не приняла бы ее назад — именно об этом предупредил отец, когда уговорился с королем о ее браке.
Не прибавлял спокойствия и приезд старших детей мужа: Лютиен казалась ей странной, грубой и самодовольной, а Валакара молодая мачеха всей душой боялась. Хотя все потомки Эльдариона от первой жены особым королевским указом были отстранены от наследования трона, влияние и богатство их были огромны. Если бы они сочли кого-то врагом или же просто опасной помехой, месть могла быть неотвратимой и жестокой, а главное — настолько подлой, насколько могли измыслить прирожденные торговцы и союзные с ними бандиты. Семья Саэлинд, пусть и выводившая свою родословную от Исилдура, не имела ни больших денег, ни власти, чтобы тягаться с Паучьим кланом, поэтому женщина старалась поменьше попадаться на глаза падчерице и пасынку, чтобы не злить их даже одним своим присутствием. Она не верила, что в случае ссоры и вражды муж встанет на ее сторону: второй брак не смог изгнать из сердца Эльдариона образ его первой жены, вдобавок принц даже спустя много лет чувствовал смутную вину за отцовский указ, лишивший Валакара статуса наследника.
Вскоре после помолвки и приезда Саэлинд в столицу принцесса Тиндомиэль, познакомившись с будущей женой младшего брата, предсказала ей, что детей в этом браке родится двое: сын и дочь, и оба они благополучно доживут по крайней мере до взрослых лет. Подробностей этот очередной приступ провидческого дара не обнаружил, и Саэлинд могла сколько угодно представлять будущее, которого так желала и на котором сосредоточились все ее надежды. Однако к добрым ожиданиям неизбежно прибавлялись опасения: как уживется будущий сын, наследник гондорского трона, с единокровными братьями, сестрами и уже их многочисленным потомством? Попытается ли, возмужав, указать умбарским полукровкам их место, или же привыкнет повиноваться старшим, покорно признавая их ум, хитрость и власть, порожденную деньгами? И какова во всем этом будет роль самой Саэлинд?
Как женщина узнала позже, Тиндомиэль не впервой было предвидеть судьбу человека еще до его рождения. Когда-то ее слова «это девочка, она останется жить с нами и будет художницей» были первым, что семья узнала про Мириэль, дочь Майтимэ. Не обошлось без предсказаний и рождение Лютиен, ее сестры и братьев… Но теперь некому было выхватывать из мрака разрозненные кусочки будущего, и семья могла лишь вспоминать эти чудесные предвидения, каждый раз оказывавшиеся правдивыми.
Старшая дочь Эльдариона, даже на грани старости не утратившая еще неукротимой жизненной силы, отвлекалась от любимого кальяна, речисто предавалась воспоминаниям — были бы слушатели, и в цветном потоке ее слов будто оживали картины многих лет той жизни, что недавно закончилась безвозвратно. Лютиен было, что вспомнить об умершей: Тиндомиэль всегда была добра к племяшкам, рано оставшимся без матери, и часто чувствовала беду или потребность, которую дети не могли или боялись объяснить вслух.
Несмотря на сияющее имя, Лютиен не унаследовала красоты своих родителей, хотя в молодости и была по-своему привлекательна. Облик ее был по-южному ярок, однако его портила некоторая грубоватость, свойственная многим простолюдинам, хоть даже и разбогатевшим. Нрав и манеры удивительно соответствовали наружности: воспитание принцессы смешивалось с ухватками купчихи, а уж от невероятно ярких нарядов, броских золотых украшений и сладко пахнущих духов Лютиен не собиралась отказываться даже с увяданием своей молодости, если только самые строгие правила приличия, как теперь, не требовали такой жертвы. Говорили, что дом ее мужа в Умбаре богатством и многоцветной пестрой роскошью уступает разве только дому ее брата, а еще — что Лютиен, пока была молода, не позволяла своему супругу брать других жен или наложниц, хотя у тамошних богачей, живущих харадским обычаем, это было обычным делом. Однако ныне расспрашивать о правдивости этих слухов было не с руки: Лютиен прибыла в сопровождении брата, а ее муж и сыновья остались дома, так как их присутствие на похоронах сочли излишним, а дальнее путешествие в такое время — бесполезно рискованным.
Валакар, старший сын принца Эльдариона, действительно отличался смуглой кожей, соответствуя своему прозвищу. Темноглазый, чернобородый, с годами немного располневший, он выглядел как обыкновенный умбарец, и по облику его сложно было бы угадать, что в его жилах есть близкая примесь нуменорской и эльфийской крови. В этом состояла особенность всех потомков Эльдариона от первой жены: умбарская и харадримская наследственность от матери начисто пересилила в них отцовскую, что и послужило когда-то главным поводом для отстранения их от наследования трона. Народ и знать старого Гондора ни за что не приняли бы короля-полукровку, вне зависимости от любых иных его достоинств, а гражданская война в недавно объединенном королевстве и при только начавшейся династии уничтожила бы все, чего королю Элессару с таким трудом удалось достигнуть. Впрочем, сами полукровки внакладе не остались: Валакар, став взрослым и обойдя нескольких соперников, стал наследником своего деда по материнской линии, а позднее, уже одними лишь собственными усилиями, заполучил и власть над Паучьим кланом. Сестра и брат были ему верными соратниками, немало помогал и отец, словно чувствовал за собой какую-то вину, которую столько лет пытался исправить… Необыкновенные способности принца-полуэльфа в сочетании со смелыми и подчас опасными замыслами его сына всякий раз давали великолепные результаты, пусть и не те, которые принято прославлять в летописях и балладах. Дед-король также признавал завидный ум, хитрость, упорство и хватку своего старшего внука, отмечая, что тот удался истинным властителем во всем, кроме крови; однако в Умбаре, где правителя издавна выбирали из числа уважаемых клановых старейшин и богатейших купцов, даже этот недостаток не имел значения.
Узнав обстоятельства гибели своей старшей тетушки и вдоволь наглядевшись на родной город, казавшийся незнакомым в непривычном снежном наряде, Валакар задался целью не только оказать почтение родичам, но и разузнать, сколь будет возможно, причины этих двух странных событий, которые он в разуме своем уже считал тесно связанными. Паучий клан ныне раскинул свои липкие сети далеко за пределы Умбара и южных провинций Гондора, так что осведомителей, разведчиков и прознатчиков хватало и в столице, и на севере, и на востоке, и даже в сопредельных государствах, хотя там работе здорово мешали местные теневые союзы, не желавшие уступать свои исконные угодья пришлым.
Конечно, никто не слышал о том, чтобы драконы, хоть и сколь угодно необычные, умели приносить на своих крыльях смертоносную зиму с холодного края земли. Однако началось все именно с появлением крылатого зверя, и вряд ли этот ворох странностей и бед был одним лишь случайным совпадением. Место упокоения дракона оставалось недоступно, и «паучьи» по приказу своего главы стали добывать сведения о том, откуда это существо явилось, а точнее, где и кто видел его до появления у берегов Андуина. На бесплодных Бурых равнинах дракон обитать не мог, так как не нашел бы себе добычи, а к северу и востоку от них лежали земли Дейлского королевства, Железных холмов и Прирунья, где в достатке было поселений, а значит, и скота, который можно стащить, и глаз, чтобы заметить что-нибудь необычное, и языков, чтобы об этом рассказать.
— Плохо, конечно, что о драконах нам известно так мало, — раздумчиво говорил Валакар, беседуя с отцом, дедом, Гильраэн и нежданно присоединившимся Леголасом. — Тот, что свалился на наши головы, не очень-то похож на тех, что описаны в древних сказаниях и хрониках, но мы не понимаем, каким отличиям стоит уделить внимание. Возможно, наш дракон принадлежал в какой-то породе, которая никогда не жила в западных землях, не умеет дышать огнем и избегает есть людей, предпочитая свиней и коров. Однако если считать его просто зверем, то как такой большой хищник отличал одну добычу от другой, и зачем ему их отличать, если поймать и съесть тех и других одинаково легко? Если же он был разумен, как великие драконы древности, то откуда взялось это милосердие, темным созданиям не присущее?
— И теперь ты пытаешься вообразить, кто приказал темному созданию не нападать на человека, — Арагорн давно уже знал привычку старшего внука рассуждать многословно и пространно, однако в конце концов эти рассуждения обязательно приходили к какому-нибудь разумному выводу. — Или кто обучил зверя, что двуногое — это не еда.
— И кто и как мог следить за выполнением этого приказа, — тихо закончил Эльдарион, рядом с рослыми представительными родичами выглядевший сейчас едва ли не мальчишкой-подростком. Эта особенность, впрочем, старшего принца давно уже не смущала. — Верно я понял твои мысли? — на всякий случай спросил он сына. Тот в ответ важно кивнул.
— Мне с трудом верится, что кому-то под силу оседлать дракона, — нахмурилась Гильраэн, всегда с недоверием относившаяся к бездоказательным рассказам о всяческих чудесах. — По крайней мере, ни в каких старых хрониках об этом нет ни слова.
Отсылаясь на книги и летописи, то и дело поглядывали на скромно слушавшего Леголаса: поправь, мол, если знаешь что-то полезное, что неведомо нам. Эльф в ответ на эти взгляды лишь едва заметно кивал, пошевеливая кончиком уха, но пока помалкивал. Как он успел признаться еще в самом начале, о драконах он знал едва ли намного больше: о Первой Эпохе только слышал от старших родичей или читал в книгах, Смауга не стрелял, и даже за внутренностями его в Долгое озеро не лазил, в отличие от некоторых прочих. Различие было лишь в количестве подробностей и мелких деталей, однако основной смысл от этого измениться не мог. Остальные же догадки, не связанные напрямую с крылатым зверем, Леголас решил поберечь до подходящего момента.
— Возможно, следует припомнить кое-что не столь давнее, — высказал вовремя пришедшую мысль Арагорн. — Крылатых тварей, на которых во время Войны Кольца летали назгулы. Твари эти были дальними родичами драконов, да и видом на них походили несомненно, хоть и не были столь разумны. Их оседлать было вполне возможно, если только всадник не годился в пищу.
— Мои люди пытаются узнать, не было ли с драконом какого-то другого существа, — важно кивнул Валакар, пряча самодовольство: ему всегда нравилось, когда кто-нибудь признавал его ум и правильность решений. — Виновником прихода зимы может быть именно оно, а не его крылатая лошадь. Также они проследят, насколько возможно, путь дракона до наших земель, хотя это не такое уж скорое дело. Самым лучшим, конечно, было бы узнать, откуда этот путь начался, однако с летучей тварью на следопытов надежды мало.
— Чтобы повелевать погодой на таких больших расстояниях, нужны могущественные чары, которые не под силу человеку, — об этом Арагорн успел не раз подумать с самого начала той первой метели. Леголас, пристроившийся рядом, с удивлением взглянул на старого друга, который, сам того еще не ведая, высказал вслух едва ли не самые худшие из его собственных соображений. — Впору подумать, что нам вредит какой-то дух-айну из темных. Саурон, конечно, сгинул и возродиться в былой силе не сможет, однако мир большой; мы не знаем, сколько еще существ из этого вида могло в нем остаться и на что они способны.
— Если это какой-то недобитый союзник Саурона, — немного подумав, заговорил Эльдарион, стараясь рассуждать так же, как и его сын, — то почему он начал действовать только сейчас, спустя столько времени? Его оружие — холод, тьма и мороки, и разумнее ему было бы ударить, когда наше королевство было еще истощено прошедшей войной, разрушенное не отстроено и людские потери не восстановлены. Сейчас наши земли огромны, в том числе и на юге, куда зима не доберется даже с помощью проклятия. Если его целью было уничтожить нас, то сейчас выполнить это ему уже не по силам.
— А если он не связан с Сауроном и действует сам по себе — значит, нужно узнать, чем мы наступили ему на хвост или кто указал ему нас в качестве цели, — важно кивнул Валакар, погладив черную бороду, в которой уже кое-где проблескивала седина. Остро сверкнул большой рубин на толстом золотом перстне. — Жаль только, что до места гибели дракона сейчас не добраться. Чую я, что там прячется хотя бы один из ответов на наши вопросы, только бы тепла дождаться да найти умелых скалолазов.
— За все эти дни я не раз смотрел на то место через палантир, — сообщил им Арагорн. — Ни в самую первую ночь, ни после там не было ни единого живого существа, одни только трупы подо льдом, грязь и камни. Если драконий всадник и вправду существует и продолжает свое темное дело, то он ушел от логова еще до появления охотников.
— И теперь очень трудно будет узнать, как оно выглядит и где прячется, — нахмурился Валакар, цепко сосредотачиваясь на новой мысли. — Древние хроники и поучения мудрых говорят, что айнур в своем изначальном виде бестелесны и невидимы, но способны сотворить себе какое угодно тело на свой выбор. Что в голове у этого недруга, нам неведомо; он мог прикинуться чем угодно, на что человек не обратит внимания, даже если оно будет болтаться перед носом.
— Теперь намекаешь, что наш враг может бродить где-то среди нас незамеченным? — догадалась Гильраэн. Лицо третьей принцессы оставалось невозмутимым, однако едва заметно дрогнули искалеченные пальцы, привычно скрытые удлиненными рукавами темного платья. — Меня, сам понимаешь, не очень-то занимает высматривание призраков в каждом темном углу, будь их существование хоть трижды доказано.
— Но что если… — Леголас, до того помалкивавший и внимательно слушавший, все же решился подать голос, тут же притянув все взгляды к себе и даже чуть смутившись. — Что если у этого неведомо кого уже был союзник из местных? Кто-то, чье присутствие не вызывает вопросов и подозрений, кто знает здесь все и всех, всюду имеет доступ, но сам незаметен и безобиден на вид. Во многом мои догадки совпадают с вашими, однако эта, кажется, пришла в голову мне одному.
— Почему ты думал о союзнике? — спросила Гильраэн. В глазах Валакара в эту минуту мелькнула словно искра, едва замеченная остальными — не страх, но азарт, предчувствие внезапной ценной находки или богатой прибыли. Впрочем, лицо главы Паучьего клана сохраняло прежнее выражение важно-деловитой сосредоточенности: Леголаса Валакар смолоду недолюбливал, и вслух соглашаться с выводами эльфа и признавать их пользу для старшего королевского внука было довольно неловко.
— Тиндомиэль… — начал было Леголас, однако по разом изменившемуся и столь похожему выражению лиц Арагорна и Эльдариона мгновенно понял, каким будет ответ.
— Прошу, не нужно, — тихо вздохнул король, проведя ладонями по лицу — то ли в бессмысленной попытке разогнать накопившуюся усталость, то ли стремясь хоть на миг спрятать взгляд, выдававший иногда слишком много. — Я знаю, о чем ты подумал, но поверь если не словам, так моему умению следопыта, которое столько раз видел в деле. Я сам осматривал и Тиндомиэль, и то место, где это произошло. Ее не сталкивали и не били по голове, не было ни борьбы, ни какого-то намеренно устроенного препятствия… Это падение действительно было лишь несчастным случаем, пусть с первого взгляда и можно заподозрить иное.
— Ее нашли почти сразу, — устремив на эльфа загадочно-прозрачный взгляд, сдержанно заговорил Эльдарион. — Осмотрели лестницу и комнату, прятаться там негде, как ты и сам, должно быть, помнишь. Если бы кто-то в то время находился рядом, он не сумел бы так просто уйти.
— Простите за невольное недоверие, — собирая разбежавшиеся мысли, ответил Леголас. — Твое письмо, Арагорн, было кратким, и я сделал из него неверные выводы. Однако позвольте мне еще одну догадку: не могло ли увиденное в палантире как-то повлиять на ее разум, что и привело к падению? Я имел в виду не простой страх, а нечто вроде дурмана или видения, застилающего действительность… Если уж мы назначили в злодеи какого-то неведомого темного майа, эта раса на такое вполне способна, да и драконы, не будем забывать, тоже славились умением сводить с ума.
— Об этом я и сам успел подумать, — согласился Арагорн. — С одной стороны, у того существа вряд ли имелся другой палантир, так что оно не должно было увидеть Тиндомиэль и получить доступ к ее разуму. С другой — опасное воздействие возможно и без прямого вторжения в мысли, да и просто почувствовать чужой взгляд оно могло, раз уж даже некоторым людям это удается. Но, как я уже сказал, за все это время я не отыскал там ни единой зацепки, ничего, что могло бы показаться чуждым или подозрительным. Если там и было что-то, о чем ты говорил, то оно закончилось, искусно скрылось или ушло прочь.
— Однако вспомни, отец, — вновь подал голос Эльдарион, — среди людей очень многие рассказывали как будто о помешательстве в те дни. Тени, принимающие форму того, чего не было поблизости; голоса, казавшиеся знакомыми и звавшие на улицу, в метель; потеря дороги в собственном доме или единственной двери в маленькой комнате… Люди, не говорившие между собой и никак не связанные, описывали примерно одно и то же, большинство из них были трезвыми и не имели до того душевных болезней. Не очередное ли это проявление все той же враждебной силы? Разве только на чувствительный разум она могла бы повлиять сильнее и опаснее, чем на обычный.
— Вольно же тебе, брат, снова подслушивать болтовню слуг и стражников, — неодобрительно покачала головой Гильраэн. — Люди лишь дают волю страху и горечи от пережитого, выражают их, как умеют, подчас приукрашивая, чтобы вызвать сочувствие. Не всему из этого следует верить, и еще глупее — каждое покачивание свечного пламени или шевеление ткани на сквозняке приписывать козням темных духов. Даже если против нас и вправду действует существо, способное влиять на человеческий разум, высматривать его присутствие в каждой тени — не путь, а тупик. Чувства и воображение сейчас дурные советчики. Нам нужны твердые доказательства, а смутные образы и видения лучше оставить поэтам или художникам — уж они-то найдут им достойное применение.
— Кстати, о художниках, — внимательно взглянул на сестру Эльдарион, не желая ввязываться в бессмысленный спор. — Чем нынче занята Мири? — спросил он, имея в виду свою племянницу Мириэль, дочь Майтимэ.
— Занята она, скорее всего, тем, что ей удается лучше всего, — за всегдашним сдержанно-суровым выражением лица Гильраэн на миг едва уловимо проглянула новая тревога: старшую племянницу она любила едва ли не больше, чем даже своих родных сыновей. — Я велела близнецам присматривать за ней, если она вздумает, как раньше, бродить по городу… Если только они сами не сбежали куда-нибудь, как двое юнцов-бездельников. Полезно будет, если нынешнее бедствие окажется запечатлено не только в написанных словах, однако люди сейчас озлоблены и напуганы, и даже невинное любопытство может оказаться опасным.
— Если уж защита прекрасной художницы стала для наших отважных воителей скучна, возможно, возможно, для нее подойдут стражи чуть менее представительные? — чуть улыбнулся Валакар. Он знал, что разумом старшая тетушка здраво оценит его предложение, однако сердцем будет против. — Паук — маленькое существо, но яд его разит вернее меча или стрелы.
— А достаточно ли пауки поддаются дрессировке? — холодно прищурилась третья принцесса, обращая шутку племянника против него же. Подобное ей, впрочем, удавалось редко. — Не спутают ли они, кого нужно беречь, а кого жалить?
— Для начала — оба — перестаньте жалить друг друга! — вмешался король, зная, что ссора между этими двоими, если дать ей разгореться, может перерасти в нечто гораздо более опасное, чем обычная семейная размолвка. — Все мы устали, и будущее темно для всех, но это не повод срывать зло друг на друге. Чем нас больше, чем крепче наше единство — тем мы сильнее перед этой новой опасностью, кто бы ее ни породил.
Гильраэн едва сдерживала раздражение, вызванное в равной степени и предложением племянника, и тревогой за Мириэль, и мыслями о небрежности близнецов, способных так дерзко ослушаться старшей сестры. Валакар, вновь поглаживая бороду и посверкивая дорогим перстнем, поглядывал на родичей хитро и с каким-то чуть затаенным самодовольством, будто из нынешних тяжких времен, из мрачного настоящего и ненадежного грядущего уже без сомнений ждал для себя какой-то огромной удачи и выгоды. Отблески свечей и догорающего за окном раннего заката отсвечивали золотыми искрами на роскошной вышивке его кафтана, на драгоценных пуговицах и богатой меховой оторочке, от чего фигура главы Паучьего клана казалась еще массивнее, чем на самом деле. Приличествующее случаю траурное одеяние, гораздо более скромное, Валакар думал надеть лишь на саму церемонию похорон; впрочем, эти отступления от обычаев всякий раз возмещались гораздо более серьезными заслугами, а потому давно уж не казались достаточным поводом для осуждения.
Эльдарион, удобно устроившись в кресле и стараясь не привлекать излишнего внимания, наблюдал за сыном. Слишком давно и слишком хорошо он знал все оттенки выражения его лица, все искры мыслей, мелькавшие в темных глазах, и теперь хотя бы отчасти понял, что у Валакара на уме. Оставалось лишь дождаться претворения мысли в деяния и увидеть, как именно он использует сведения, так его воодушевившие.
Леголас же, которому всякий раз ужасно неловко было становиться свидетелем таких семейных ссор, подумал о том, что искать Мириэль, если только она еще не успела вернуться домой, возможно, придется именно ему. Выследить кого-то знакомого в ступенчатых закоулках Белого Города эльфу было не так уж трудно, да и обледенелые камни и грозные копья сосулек грозили ему меньше, чем даже самому ловкому из людей. С Мириэль он ладил неплохо, уважая ее талант и душевные достоинства, хотя ее внешность и казалась ему безобразной. А после пусть уж эти спорщики хоть до облысения выясняют, кто должен беречь ее от возможных бед и кто будет виновен, если что-нибудь непредвиденное все же случится.
Шевелящееся золотистое сияние свечей мешалось с последними отблесками заката, на краткие минуты обрядившего западный край неба в широкие полосы рыжих, багряных, розовых и фиолетовых шелков. Королевский кабинет, где небольшая часть беспокойного разросшегося семейства собралась для этого тайного совещания, казался сейчас меньше и теснее, чем при ярком свете дня. От окна слегка тянуло ледяным сквозняком, но закрывать сплошные внешние ставни вдобавок к застекленным рамам не хотелось: уж больно тогда стало бы темно и похоже на нору или пещеру. Много где, в отчаянных попытках сохранить тепло, теперь поступали именно так, однако Арагорну хотелось думать, что у его упорного сопротивления пока еще есть смысл. На углу массивного письменного стола, посверкивая и отражая покачивающиеся рыжие язычки пламени, притулилась загадочная штуковина размером примерно с человеческий кулак, похожая на узел, небрежно скрученный из толстой серебряной веревки. Вообще-то король не особенно увлекался бессмысленными украшательными вещицами — только мельтешат перед носом, не вовремя попадаются под руку, занимают место и собирают пыль. Однако серебряный узел, просто-таки образцовый в своей бестолковости, ненужности и странности, отчего-то стал в этом правиле исключением. Попал он к Арагорну в числе подарков от гильдии ювелиров, да так и осел в кабинете, давно уж исправно болтаясь перед глазами, но нисколько не вызывая раздражения.
«Сколько же лет он здесь? — проползла у хозяина в голове устало-озадаченная мысль, возникавшая иногда среди прочих, когда взгляд падал на эту загадочную вещь. — И сколько лет еще будет… Никого из ныне живущих не останется, а эта штука так и будет болтаться на этом столе или на каком-нибудь еще. И ни пользы в ней никакой, ни смысла, а ведь чем-то все-таки, против всякого разумения, хороша».
В дальних углах, под шкафами и среди бумажных стопок и свитков на открытых полках таились тени, юрко перебегали с места на место от малейшего движения свечных огоньков, прислушивались к людским голосам, различая в них оттенки чувств, но не понимая языка. Для той силы, что их породила, эти люди были всего лишь шевелящимися где-то вдалеке недолговечными комочками тепла, плохо отличимыми друг от друга; не соперниками и не пищей. Кому из них жить, а кому умереть, решал лишь случай, а еще больше — их собственная неосторожность, уязвимость и неприспособленность к быстро изменившемуся миру. Впрочем, некоторых из людей — необычно чувствительных, сомнительно удачливых или рискованно любопытных — эта сила иногда могла отметить особо, узнавая среди всех прочих, соприкасаясь ближе, получая от этой связи нужные знания, взамен же даруя то, чего людям хотелось, а ей не стоило ровным счетом ничего.
