Часть 11
4 марта 2022 г., 19:06
Примечания:
Тут много канона. Ну или хотя бы около-канона.
Уже склонялось к осени недолгое северное лето, когда по левую руку впереди, еще едва видимые в облачной дымке, замаячили крайние отроги незнакомых гор. К этому времени путь Морены, Снежинки и Белянки уже увел их от океанского побережья. Еще в середине лета, после солнцестояния, подруги заметили, что берег все больше начинает забирать к северу, то есть совсем не в нужную им сторону, и, посовещавшись, приняли решение удалиться вглубь суши.
Долгие месяцы прошли после ухода путниц из пещерного города Зирды, после расставания с гостеприимным племенем оксар, а позже — и с милой Ньот. Прощание двух девушек увенчалось легким поцелуем — по данскому обычаю — и потиранием носами — как принято было у оксар. В этих незамысловатых жестах крылось робкое, с самого начала несбыточное обещание: еще когда-нибудь встретиться вновь, или, по крайней мере, искать и желать такой встречи. Пусть их знакомство и дружба выдались недолгими, однако за это время Ньот стала для Морены почти столь же дорога, как оставшиеся на родине Ранхильда, Танели и Айла. Несмотря на разницу языка и жизненных привычек, две девушки сумели найти меж собой немало такого, что стоило ценить.
Незримое, словно устав от промедлений, в этом опасном пути почти не оставляло ведунью, и едва ли не всякую минуту на самой границе сознания она чувствовала Его загадочное морозное присутствие. Щедро усиливая врожденные дары, Им же когда-то и данные Золотой крови, Оно сообщало Морене о присутствии поблизости других теплокровных существ, помогало обороняться от хищников, отыскивать охотничью добычу, укрываться от капризов погоды и переходить неширокие заливы или впадавшие в море реки. В этих диких местах, где на много ли вокруг не было ни единого человека, укрощение ледяной стихии почему-то давалось намного легче, чем в Храме. Сказывалась ли близость северной макушки мира и вечной мерзлоты, или отсутствие строгих свидетельниц и придирчивой людской оценки, или же просто воды морских бухт и безымянных рек были гораздо спокойнее, чем бурное течение неистовой Мары.
Изредка три подруги встречали и людей, населявших эти суровые края. Немногочисленные племена кочевали по северным пустошам со стадами оленей или добывали себе пропитание рыболовством и охотой. Одни из этих народов были явно родственны оксарам и говорили на схожих наречиях, другие же видом походили на цоамцев. Эти люди, жившие в постоянной борьбе за выживание, ничего не знали о благословении Золотой крови и потому часто бывали подозрительны и недружелюбны к чужачкам. С одними из них все же удавалось договориться, от других приходилось спасаться, но те, кто по своей глупости решался напасть на трех путниц, посчитав юную девушку легкой добычей, дорого расплачивались за свое безрассудство. Даже если не справлялись волчьи клыки, дарованную Незримым силу можно было использовать в качестве оружия, и Морена удивлялась иногда, с какой возрастающей легкостью ей это удается от раза к разу.
Многие страхи, обильно взраставшие в ее душе в начале похода, на поверку оказались или совсем пустыми, или далеко не такими ужасными, как казалось прежде. Не всякий встречный, пусть даже мужчина, оказывался злобным разбойником, не каждый незнакомец обнажал оружие в ответ на первые же слова или взгляд, и чужое любопытство не всегда таило в себе подлость и жажду корысти. От всех угроз, встречавшихся ей в этом пути, пока что удавалось уклониться или защититься с могучей помощью Незримого, которое здесь отзывалось на просьбы куда охотнее, чем в Данарии. Множество раз пригождались знания о целебных и съедобных растениях, полученные из храмовых книг и лесных вылазок с подругами. Конечно, леса родного края остались далеко позади, однако на северных равнинах многие растения оказывались знакомы или родственны с уже известными ей. А Снежинка и Белянка, неутомимые в дороге и охоте, делились с двуногой подругой частью своей добычи. Часто пригождался и легкий охотничий лук, прихваченный еще из Круглого дома: стрела находила цель, притягательно-теплую среди безграничной прохлады, и падала на землю неосторожная птица или гигантская прыгучая мышь, что в изобилии водились в этих местах.
Пару раз, к счастью, издалека, путешественницам доводилось видеть даже драконов — правда, довольно небольших, размером примерно втрое больше лошади. Однако такому созданию всяко удалось бы изловить трех нелетающих созданий, лишенных надежного укрытия. Эти встречи показались Морене страшнее любого столкновения с людьми-дикарями, и лишь огромная удача (и, конечно же, помощь Незримого) позволила Золотокровной не стать пищей или пленницей для разумного крылатого зверя.
Снежинка и Белянка еще весной пережили обычную ежегодную линьку, избавившись от самого теплого зимнего меха, и теперь их летние шубы обрели более темный серебристый окрас, делавший своих обладательниц не такими заметными на фоне растений и камней. Не раз приходилось им тащить на себе часть груза, составлявшего скромные пожитки Морены, а иногда — даже ее саму, хотя девушка и не позволяла себе подолгу злоупотреблять силой своих подруг. Все же потомки священных снежных волков были не вьючной скотиной, а свободными существами, в разуме почти равными людям, и по своей воле присоединились к этому походу.
Постепенно море все больше удалялось к северу, и путницы, выбирая самый удобный путь, брели среди невысоких холмов и пологих долин, заросших травами и невысокими кустарниками. То и дело приходилось переходить вброд мелкие речки и обходить заболоченные низины, и со временем Морена заметила, что они все больше забирают к югу. Впрочем, Незримое не давало никаких новых указаний и не спешило карать за невольную смену направления, так что большой беды в этом, очевидно, не было.
Иногда, едва показываясь из-под земляных наслоений, встречались остатки древних построек и обвитые корнями каменные истуканы-идолы, чьи лица были почти стерты временем и переменчивой погодой. Это были единственные напоминания о людях, что когда-то населяли эти края, а потом канули во тьму прошедших столетий, не оставив после себя ни имен, ни историй, ни памятных надписей.
— А в горах, как думаете, живет кто-нибудь? — спросила Морена у Снежинки и Белянки, кивнув в сторону серых отрогов, еще плохо видимых в утреннем тумане. — Если мы все равно не знаем этих мест и нужной дороги, не стоит ли нам для пробы уклониться еще к югу? Дойти до этих гор и посмотреть — вдруг с них, допустим, стекают реки, или в горах добывают что-нибудь, а где добыча, там и дороги к большим городам…
Снежинка, прислушавшись к рассуждениям подруги, побродила туда-сюда, старательно принюхиваясь к неверным ветеркам, подувавшим примерно с нужной стороны, но воздух нынче не спешил делиться новостями. Если около этих гор и было жилье, волчица пока не могла учуять его запаха. Белянка, словно посмеиваясь над разочарованным видом сестры, негромко гавкнула и потянула Морену за край меховой накидки, намекая, что путь вперед сейчас будет самым правильным решением.
***
Ледник, заполнявший узкую долину между двумя горными отрогами, протянулся навстречу путницам, словно поваленное бурей гигантское белое дерево или отрубленная лапа какого-нибудь сказочного великана, множеством длинных белых пальцев вцепившаяся в неподатливую землю. Начинаясь от снеговых шапок на вершинах, ледник, очевидно, был так толст и уходил так глубоко в похороненные под ним скальные ущелья, что не мог полностью растаять даже летом, укрытый от солнечных лучей тенью высоких гор.
Три путешественницы некоторое время кружили у подножия ставших теперь удивительно близкими гор, выбирая путь, которым можно было бы пойти дальше, и решая, что, собственно, им делать теперь с самими горами: поворачивать в обход или рискнуть и подняться к виднеющемуся впереди перевалу. Пока что никаких явных признаков близости больших поселений не отыскивалось, но неугомонная Белянка несколько раз давала знать, что учуяла в неверных порывах ветра запахи людского жилья. К неудовольствию Морены, путь на юг, в обход, перекрывали опасные заболоченные низины, кишащие мошкой, охочей до крови любого цвета. Конечно, дарованная Незримым сила помогла бы при надобности превратить поверхность мокрой трясины в надежный крепкий лед, однако она не смогла бы отогнать кровососов, сделать воду безопасной для питья, найти пищу или надежное укрытие. Девушка не знала, насколько далеко тянутся здешние болота, так что решила не рисковать.
Ближние отроги были не особенно высоки, а вот дальше к западу, куда тянулась незнакомая горная цепь, поднимались неприступные на вид серые пики, увенчанные снежными шапками, мерцающими в бледном свете северного дня. Подумав и посовещавшись, три подруги решили хотя бы попробовать подняться к виднеющемуся впереди перевалу, расположенному невдалеке от ледника-дерева. Высота не казалась такой уж опасной или неодолимой, но с нее можно было бы осмотреться и, вполне возможно, заметить много интересного, чего было не увидеть снизу. Продвигаться решили у самого края ледника: все же лед, сколь угодно большой, должен был довольно легко повиноваться чарам ведуньи. Холод, исходящий от него даже в самый ясный день, не мог навредить Золотокровной, да и к снежным волкам, потомкам ледяных творений Незримого, он был милосерден. Поэтому, если бы дорога по камням стала опасной, путницы могли бы перейти на лед и продолжать восхождение прямо по нему.
Обратившись к Незримому и прочувствовав с Его помощью, что ледяная масса не грозит коварными трещинами, тайными полостями или внезапным обрушением, Морена решительно ступила на бледную кромку. Ее тень, причудливо меняя форму, растекалась в стороны, совершенно не обращая внимания на положение солнца в небе. Повинуясь прикосновениям этой частицы Незримого, лед под ногами становился плотным и шероховатым, словно смешанный с мельчайшими частицами пепла. Точно таким же становился когда-то лед наколдованных мостов, пересекавших по велению ведуний неистовую Мару. То и дело ледник пересекали тени ближайших к нему еще невысоких гор, и тогда тень Морены исчезала, словно играя в прятки. То тут, то там из бледного льда показывались вмерзшие темные камешки — те самые, в честь которых ей когда-то дали имя.
Чужой взгляд, устремленный на нее откуда-то слева и спереди, Золотокровная почувствовала, как раз оказавшись в одной из таких теней, окрасившей белое дерево ледника в голубой цвет. Оторвав взгляд от льда и земли, она посмотрела в ту сторону, откуда чувствовалось нежданное внимание, но никого не разглядела ни на бледном льду, ни на уступах ближайших скал.
— На нас кто-то смотрит, — сообщила она волчицам. Снежинка, не теряя обычной настороженности, тут же подошла ближе, готовая оборонить двуногую подругу от любого злодея, а Белянка, задрав нос, принюхалась к неверному движению ветра. Ощущение взгляда не оставляло Морену, но разочарованная волчица, повертев головой, дала понять, что не смогла пока что никого учуять, где бы неведомый любопытствующий ни прятался. Тогда ведунья вновь, как и много раз до этого, обратилась к Незримому и к дарованной Им силе, позволявшей ощущать среди холода теплоту любого живого тела. Она была отчего-то уверена, что смотрящий — всего лишь обычный человек, скорее всего, какой-нибудь местный житель, неожиданно для себя увидевший трех необычных существ. Если он действительно скрывается где-нибудь за камнями, на скальном уступе или в неприметной расщелине, то Незримое должно помочь обнаружить его…
Ничего. Или, точнее, никого: как бы Морена ни старалась, ей не удавалось обнаружить в округе ни одного крупного живого существа, кроме них троих. Только мелкие грызуны, птицы, но совершенно точно — ни единого человека.
Словно почувствовав ее недоумение, неведомый взгляд переместился чуть в сторону, потом ближе, еще ближе…
— Да где же он? — впервые за долгое время Морене стало по-настоящему страшно. Это был не тот страх, что охватывал ее при виде охотящегося вдали дракона или медведя, не тот, что отступал перед гневом, когда ей приходилось отбиваться от очередного варвара, посчитавшего девушку легкой добычей для насилия и грабежа… Сейчас она столкнулась с чем-то, против чего были бессильны все знакомые чары, что не удавалось обнаружить ни звериным нюхом, ни острым зрением. Довольно точно угадывалось то место, откуда исходил загадочный взгляд, но там совершенно очевидно не было ни человека, ни зверя, ни даже малейших следов чьего-нибудь присутствия.
Невольно вспомнились слышанные еще с детства легенды о злобном неупокоенном духе Марского Разбойника, которые несколько веков будоражили воображение непосвященных, но для самих ведуний были не более чем глупыми страшилками. Кто знает, сколько жизней неудачливых скалолазов забрали окрестные горы и ледник, похожий на белое дерево? Вдруг душа кого-нибудь из этих несчастных, не сумев раствориться в мире и найти путь к новому рождению, до сих пор бродит вокруг места гибели?
— Кто ты? — спрашивала она, не обращая внимания на удивление и тревогу подруг. — Если живой человек, то как сумел от меня спрятаться? Если дух, то зачем пугаешь нас? Что тебе нужно?
Пару раз ей показалось, что на ее слова пришел неясный, как будто из неведомой дали, мысленный отклик — легкое прикосновение чужого разума. До сих пор подобную связь она знала лишь со своими братьями да с Незримым, хотя эти явления были на самом деле разной природы. Из храмовых книг девушка знала, что похожей способностью обладают духи, лишенные обыкновенных органов дыхания и речи, а некоторым одаренным людям мысленное соприкосновение было доступно после особого обучения, медитации или употребления веществ, влияющих на разум. Однако подобные науки в Данарии распространения не имели: считалось, что разум любой даны должен быть открыт одному лишь Незримому.
В отзвуках чужого сознания угадывалось неподдельное изумление и любопытство, впрочем, лишенное страха, злобы или угрозы. Незнакомец — кто бы он ни был — совершенно не считал ее опасной для себя, хотя точно желал побольше узнать о необычном существе, которое ненароком заметил. Однако среди смутных мелькающих образов не удавалось разобрать речи, да в этом и не было смысла: жители этих незнакомых краев не поняли бы данского языка, а сама Морена не сумела бы понять их.
Любопытный взор ощущался то с одной стороны, то с другой, как будто бестелесный невидимый призрак, кружась в воздухе, разглядывал Золотокровную. Указав Снежинке и Белянке, где он может находиться, девушка убедилась, что волчицы, удивленные не меньше нее, по-прежнему не могут учуять никакого запаха. В конце концов ведунье надоела эта странная игра в гляделки непонятно с кем, и она, осторожно ступая по льду в тени горы, направилась дальше намеченным путем.
«Не дергайся, — мысленно велело Незримое, успокоив ощущением знакомого и привычного. — Не выдавай ему лишнего, не давай узнать, на что способна».
Намек заставлял подозревать в незнакомце возможного врага, однако никаких угрожающих действий от него так и не последовало. Отдалившись и посмотрев на путниц еще несколько минут, неведомый взгляд исчез, словно был лишь мороком или сном.
Продолжая путь вдоль ледника, Морена то и дело внимательно оглядывала серые утесы, пронизанные кое-где трещинами и ручейками, и просила подруг при помощи обоняния расспрашивать горный ветер. Но напрасно они втроем пытались отыскать хоть какой-нибудь след, хоть малейший намек на то, кто именно потревожил их недавно. Неведомый чужак, кем бы он ни был, не дал о себе знать ни по дороге к перевалу, ни даже на самом перевале через отрог, с которого открывался совершенно иной вид, чем от подножия.
Усилившийся ветер отогнал туманную дымку, висевшую с утра, и в прояснившемся воздухе глазам открывалась травянистая пустошь, проблескивавшая кое-где нитями речек, заболоченными низинами, а то и расцвеченная пушистыми темными пятнами перелесков. Далеко на юге, неровной линией очерчивая горизонт, виднелась еще одна горная цепь, заметно ниже той, на начало которой путницы сейчас забрались, и тянувшаяся также с востока на запад. Может быть, где-нибудь впереди эти горы встречались и сливались воедино, однако так далеко Морена заглянуть не могла.
Трем подругам, как это часто бывало и раньше, сопутствовала удача: очевидно, духи этих мест, несмотря на свое пугающее любопытство, все же не сочли пришелиц врагами или желанной добычей. До того, как рыжая жемчужина солнца исчезла за тянущимися вдаль горами, им удалось спуститься с перевала на противоположную сторону отрога. Дикое зверье тут было непуганое, что навевало нехорошие опасения, однако первая охота вышла удачной: несколько птиц, похожих на небольших цапель, нашли свою смерть от стрел Морены, а Снежинка и Белянка быстро отыскали еще теплые тушки.
Кстати нашлась небольшая пещера, избавившая путешественниц от необходимости ночевать под открытым небом или в незнакомом лесу. Вдоволь повозившись, Морена отвалила тяжелый камень, до половины загораживавший вход, чтобы волчицы тоже смогли протиснуться внутрь. Как ни странно, внутри пещеры с первого взгляда замечались следы людского пребывания, пусть и давние. На полу чернело обложенное закопченными камнями кострище, где среди старой золы валялись осколки костей, глиняные черепки и другой мелкий мусор. Когда пламя нового костра впервые за много лет осветило стены пещеры, Морена увидела, что они сплошь покрыты рисунками. Сперва у девушки мелькнула невероятная мысль, что в этих местах, так далеко от Данарии, тоже могли когда-то жить игви, однако более внимательный взгляд обернулся разочарованием. Во-первых, сама пещера находилась слишком близко от поверхности, днем сюда проникали лучи солнца, да и следы костра никак не могли принадлежать боявшимся огня подземным людям. Во-вторых, вглубь горы не уходило ни одного заметного прохода или расщелины, а значит, человек мог попасть сюда лишь снаружи, зная точное место и потрудившись отвалить камень, служивший дверью. А в-третьих, сами рисунки были слишком грубы и ничуть не напоминали утонченное искусство игви. Здесь были лишь изображенные несколькими мазками человечки с копьями, разные звери, составлявшие охотничью добычу, кое-где рисунки домов, башен, в углу притулился намалеванный красной краской глаз с вертикальным зрачком…
Кем бы ни были люди, когда-то находившие здесь приют, они явно давно не появлялись в этих местах: вокруг пещеры не было никаких свежих следов или людского запаха, да и запирающий камень успел зарасти мхом.
На аромат жарящегося птичьего мяса, не смущаясь даже близостью огня, сунулась в пещеру небольшая хищная кошка, однако, встреченная двумя грозными волчицами, поспешила удрать. Дым от костра уходил в неприметные трещины в потолке пещеры, по полу тянулся легкий сквознячок, так что ночевка обещала быть довольно безопасной. Незримое подсказывало, что поблизости пока не бродит никаких крупных хищников, однако остерегало, словно накрывающая землю ночь внушала Ему какие-то неясные опасения. Хотя чего могло бояться То, Что наполняло вечную ночь, существовавшую еще до появления всех миров?
Ответ пришел неясным ощущением, когда костер уже догорал, а подруги решали, кто где разместится спать. Словно чье-то неосторожное движение вдруг задело паутинку или натянутую струну — тревога вспыхнула мгновенно, хотя ни волчицы, ни привычное чутье телесного тепла не сообщали ни о какой близкой угрозе. Там, во тьме, окутавшей горы и долину, вновь бродил чей-то взгляд, может быть, даже тот самый, что застиг их днем на пути по леднику. Слишком понятно было, кого он пытался здесь отыскать, однако чувства не могли определить, откуда точно он исходит: словно бы обладатель взгляда, оставаясь невидимым, то ли летал, как птица, над горами, то ли и вовсе как-то мгновенно менял свое положение, словно перескакивая в пространстве с одного места на другое.
«Он смотрит! — приказ Незримого отрезвил внезапным колючим холодом, но одновременно успокоил, будучи знакомым и в какой-то мере понятным. — Прячься во тьме! Не выдавай себя!»
Спешными движениями, успев лишь шепнуть встревоженным волчицам об опасности, девушка загасила костер, чувствуя себя довольно глупо. В конце концов, от бесплотного взгляда на леднике она ощущала лишь безобидное любопытство и удивление, но никакой злобы или вражды. Если он всего лишь решил вернуться, чтоб еще раз посмотреть на необычное существо, то почему его нужно было бояться?
— Незримое говорит, что на нас кто-то смотрит снаружи, ищет, — также шепотом стала она объяснять Снежинке и Белянке. — Какой-то дух, наверно, не человек и не зверь, я чувствую только взгляд, без тела. Оно говорит, что нам надо спрятаться.
«Да нет там никого! — немного неуверенно возразила Белянка. — Никем не пахнет, никто не ходит. Что-то Оно напутало, наверно».
«Призраки не могут пахнуть, — образумила сестру Снежинка. — Тише, вдруг он нас услышит?»
«Если это тот, с ледника, то разве он злой? — рискнула Морена обратиться к Незримому. Безграничная внемировая тьма сейчас, под покровом обыкновенной ночи, подступила совсем близко, колыхаясь на границе неспящего разума, а в глубине этих ледяных неживых далей почему-то небывало ярко сверкала огненная звезда, которую невозможно было увидеть на северном небосклоне. — Почему от него нужно прятаться, если он просто любопытствует? — сейчас девушке становилось жутко не от бестелесного взгляда где-то на ночных просторах, а от собственной дерзости. — Что плохого он может сделать?»
«Не спорь, — ответ пришел уже знакомым морозным касанием, словно вынимающим из разума любые мысли о сопротивлении. — Это враг. Плохой человек. Убийца. Не показывай ему своих способностей. Не выдавай, откуда и зачем идешь. Не отвечай и не верь. Не жди от него ничего, кроме зла».
«Не спорь, золотая куколка, — сверкала в такт огненная звезда, похожая на глаз, и истекала, словно жидким огнем, ядовитой ненавистью — не к Золотокровной, конечно, а к тому самому безымянному «врагу». — Выполняй свое предназначение. Повинуйся, когда приказывают».
«Ну хорошо, хорошо, спряталась», — отбуркнулась Морена, понимая уже, что огненный дух, превратившийся в звезду, умудрился когда-то что-то не поделить с этим… видимо, человеком, кому принадлежал таинственный взгляд. Это казалось странным: превращение, свидетельницами которому стали многие Золотокровные, произошло около сотни лет назад — гораздо больше обычной человеческой жизни. Для дан обычным считался жизненный срок в шестьдесят четыре года, один большой цикл. Гельты, майджи и потомки элорийцев при удаче могли прожить до восьмидесяти, изредка до девяноста, а цоамцы, искусные в достижении долголетия — даже до сотни или немного дольше. Хотя кто знает, может, в неведомых западных краях жили какие-нибудь люди, подобные игви, с жизненным сроком в три сотни солнечных лет? Тогда все становилось довольно логичным, насколько логичными вообще могут быть истории о чьих-то стародавних разборках.
Уже засыпая, уютно устроившись между волчицами, Морену подумала, что слова Незримого о враге могут быть неправдой. Ведь если Оно также питало к тому человеку какую-то вражду, то могло и оболгать его из личного интереса. Однако подобные догадки, даже будь они правдивыми, все равно не имели смысла. Ведь жизнь любой Золотокровной от рождения и до смерти принадлежала Незримому, от Него исходили все необыкновенные дары, обеспечивавшие Его питомцам благополучие и безопасность… И проявлением признательности за все это была в том числе готовность принять любой Его приказ и любое уверение, сколь угодно сомнительное с людской точки зрения.
***
Пещера с рисунками послужила для Золотокровной и двух собаковолчиц домом на пару спокойных недель. В это время подруги разведывали долину и подножье гор на расстояние дневного перехода, охотились, рыбачили в мелких чистых речках и озерцах, Морена собирала ягоды и знакомые лечебные травы и чинила свое невеликое имущество. Странный взгляд из ниоткуда больше не появлялся, и ведунья сочла, что незнакомец, кем бы он ни был и где бы ни находился, нашел себе занятие поинтересней, чем подглядывать за незнакомыми девушками. Новый край щедро делился с пришелицами своими богатствами, от хищников удавалось то уйти, то отбиться, вода горных речек была чиста и безопасна… Здешнее лето, уже клонившееся к осени, было гораздо теплее, чем совсем недалеко к северу, словно по горному хребту проходила граница, за которую не было пути холоду. Изредка на травянистых луговинах и на границе гор обнаруживались полустертые временем следы костров, стоянок и временных жилищ: люди не жили здесь постоянно, а бывали лишь небольшими вылазками, охотясь или патрулируя границы своих земель.
На один из таких патрулей Морена и наткнулась однажды в солнечный день, наполненный свежей прохладой уже близкой осени. Очевидно, местные жители в очередной раз пришли посмотреть, не пришел ли с востока кто-нибудь опасный, увидели свежие человеческие следы и взялись проверять. Неизвестно, кто кого успел заметить первым: незнакомцы подбирались с подветренной стороны, не давая волчицам себя унюхать, но чутье, дарованное Незримым, подсказало Морене и телесные очертания незнакомцев, и даже кое-что об их намерениях. Людей было трое: одна женщина и двое мужчин, все — ростом лишь немного выше Золотокровной, но гораздо шире и крепче, словно вековые деревья, крепко вцепившиеся в землю могучими корнями. Вскоре Золотокровная услышала и шум от их приближения: осторожные тяжелые шаги, тихое сопящее дыхание, изредка — позвякивание металлической брони или оружия.
«Опасные?» — спросила Снежинка, также услышав чужаков и тут же подбежав к подруге поближе, чтоб не оставлять ее в опасности.
«А вдруг просто интересные?» — Белянка, как всегда, была настроена более оптимистично.
— Увидели нас, но оружия не достают, — доверившись сообщению Незримого, успокоила подруг Морена. — Злобы от них вроде не чувствуется, но удивлены, разглядывают, как диковину.
До слуха ведуньи донеслись голоса, когда незнакомцы, увлекшись вспыхнувшим коротким спором, забыли о необходимости соблюдать тишину. Как Морена и ожидала, речь была ей непонятна, однако по выражению не похоже было, чтобы люди собирались напасть. А через пару минут, поняв, что замечены, они наконец решились показаться и сами.
Больше всего Золотокровную впечатлили при этой первой встрече красивые пышные бороды, которыми от природы были одарены все трое местных, в том числе и женщина. А вот сами бородачи, кажется, ничуть не пугались необычного облика девушки, встреченной в диких местах. Восхищение, смешанное с безобидным нахальством, сквозило в их взглядах и непонятных словах, а младший из мужчин, осторожно приблизившись, даже хотел было потрогать Морену, но был остановлен окриком своей спутницы и недвусмысленным гавканьем Снежинки.
Женщина подходила медленнее, показывая пустые широкие ладони и говоря что-то учтивым тоном на своем непонятном языке. Младший из мужчин что-то спросил у старшего, тот ответил, потом что-то сказал женщине, на что она лишь покачала головой…
— Тарса, — внятно произнесла она, коснувшись рукой груди. — Лони, — указала она на старшего из мужчин, на что тот робко кивнул. — Фарин, — младший, отзываясь на свое имя, приветливо помахал Морене.
Несколько смущенная неожиданной встречей и странным знакомством, Морена назвала себя, а потом Снежинку и Белянку, решив не уподоблять подруг безмозглой скотине.
— Кхазад, — сказала женщина по имени Тарса, указав сначала на себя, а потом на своих спутников. — Кхазад.
***
Вот так, просто и немного странно, началось знакомство Морены с людьми народа кхазад, которые иначе звались гномами. Кое в чем этот народ показался ей схожим с вымершими игви, хотя гномы не боялись солнца и огня, а добыча подземных богатств была им милее, чем попытки вырастить в сумрачных пещерах грибы и растения. Трудно было бы чужачке впечатлить этих упрямых людей, гордившихся своей силой и стойкостью, однако Золотая кровь неожиданно преподнесла очередной дар. Дружелюбие кхазад поначалу казалось девушке загадочным, однако пришлось как нельзя кстати, особенно после столь многих встреч с невежественными и злобными обитателями северных пустошей.
Как девушка узнала уже довольно скоро, город кхазадского племени в этих горах назывался Ройнинбад и располагался там, где две горные цепи сходились в одну. А от него на восток по обоим ответвлениям расползались внутри каменной толщи многие ли коридоров и тоннелей, шахт и штолен, жилых отсеков, мастерских и складов, воздуховодов и подземных рек, плененных в искусственные русла. Все это народ кхазад создавал столетиями, живя в Серых горах, несколько раз вынужденный оставлять это обиталище из-за набегов драконов или иных врагов, но позже отвоевав свой старый дом. Это место заставило Морену вспомнить Зирду, созданную в давние века неведомыми существами, и заброшенный город игви, через который она добралась до Ладных холмов. Однако Ройнинбад не был обиталищем теней, смутных образов и шорохов из темноты; напротив — этот город был полон обыкновенной людской жизни во всем ее разнообразии и немного чуждой красоте. Под тяжкими вершинами Серых гор, выпуская наружу десятки выходов, троп и дорог, притаился целый мир, пронизанный светом, говором и шумом, расцвеченный строгими линиями узоров, чертежей и карт, которые были порой удивительно схожи.
Нигде еще, даже в Круглом доме, не видела Морена сразу столько хитроумных механизмов, выполнявших самые разные задачи. Приводимые в движение силой текущей воды, пара, или же просто человеческими усилиями, они перевозили людей и грузы между многочисленными уровнями подземного города, двигали ворота и зеркала световодов, поддерживали нужный жар в печах; помогали обрабатывать камень и металл там, где не справился бы человек… На одно известное действие приходился с десяток таких, которые Морена, несмотря на свою ученость, понять не могла; на одно увиденное машинное чудо — множество тех, что были скрыты от чужих глаз. Народ кхазад, несмотря на свою силу и выносливость, не собирался ограничиваться теми пределами, что положила людям Богиня. Казалось, ни одна задача не оказалась бы для них невыполнимой, и любая трудность порождала лишь вопрос: как с ней справиться.
В ходу здесь было два языка: кхуздул, древний язык народа кхазад, и наречие, называемое «всеобщим», единое для многих племен западного края. Священные обычаи кхазад запрещали им учить кхуздулу инородцев, сколь бы те ни были дружественны и симпатичны, а вот на всеобщее наречие такие ограничения не распространялись, так как оно не принадлежало какому-то одному народу.
Оказавшись в обществе гномов, Морена употребила все возможности своего разума на то, чтобы скорее освоить новый язык и суметь хорошо понимать то, что говорят вокруг. Тем более что и между собой ее новые знакомые часто пользовались все тем же всеобщим, или же причудливо смешивали два языка. Тарса, понимая трудности новой подруги, по мере сил старалась помогать, объясняя и повторяя разные слова, указывая предметы и рисуя палкой картинки на пыли или земле. Получалось почти то же самое, что прошедшей зимой в племени оксар, с той лишь большой разницей, что здесь никто не понимал данского языка, и наглядные указания становились единственным способом объяснения.
Как ни странно, Тарса довольно быстро сумела подружиться со Снежинкой и Белянкой, для которых разница языка не имела большого значения. Собак в гномьих поселениях не держали, зато много было кошек самых разных пород и расцветок. Эти зверьки отлично приживались в подземных городах, везде находя себе удобные лазейки, и оберегали от мышей обширные кладовые. У самой Тарсы дома жил большой лохматый кот по имени Рубин, очень заинтересовавшийся волчицами и искавший с ними дружбы. Ни разница размеров, ни очевидная робость пришелиц нимало не смущали этого нахального пушистого господина.
Женщин среди гномьего народа было гораздо меньше, чем мужчин, однако замужество и рождение потомства не вменялось им в непреложную обязанность. Тарса, не имевшая мужа и детей, жила при семье Лони, своего младшего брата, прекрасно уживаясь с его женой Биргис, а племянника Фарина любила и воспитывала едва ли не как своего сына. Отважная и вольнолюбивая, она часто выбиралась вместе с родичами в короткие вылазки за пределы города, не в силах подолгу оставаться в скучной безопасности привычных подземных обиталищ. Хотя многие гномы, проводя большую часть жизни под землей, боялись вида бесконечного неба, словно могли свалиться с надежной земли в эту пустоту, некоторым из них все же была не чужда любовь к большому миру, не заключенному в каменную оправу.
Ройнинбад был гораздо обширнее Зирды, и его жилые отсеки располагались гораздо дальше от поверхности, так что Снежинка и Белянка, осмотревшись, наотрез отказались жить в таком месте. Пусть даже волчицы вполне способны были самостоятельно позаботиться о себе и точно не пропали бы в лесистых подножьях гор, Морену тревожила даже краткая вынужденная разлука с ними. В Храме три подруги не жили совместно, но виделись почти каждый день, хотя у Морены были еще и двуногие подруги, наставницы, а также многие обязанности ведуньи. Однако за все время, прошедшее после побега из Данарии, они так привыкли быть вместе, что теперь разделение, даже ради полезной цели, казалось угрозой.
Как только Морена достаточно освоилась и изучила хотя бы ту часть Ройнинбада, где жили ее новые знакомые, она при помощи Фарина уговорилась со стражами и старалась раз в несколько дней выбираться на поверхность, условившись с волчицами о месте и времени встреч. К их удаче, одни из второстепенных врат подземного города выходили к обширному лесу у подножья гор, так что Снежинка и Белянка тоже нашли себе место для временного житья, наводя почтительный ужас на местных волков, гораздо более мелких.
Поначалу ведунью удивляло то, с каким дружелюбием отнеслись к ней люди народа кхазад, пусть она и была для них лишь странной чужачкой, пришедшей из северных пустошей, откуда они не привыкли ждать ничего хорошего. Увидев ее необычный облик, гномы не попытались убить или напугать пришелицу, или хотя бы изгнать туда, откуда она явилась, как часто поступали люди из северных племен, не знавшие о благословении Золотой крови. Однако, знакомясь в Ройнинбаде со все новыми людьми подземного народа, отмечая выражение их лиц, взглядов и голосов, девушка отмечала у большинства то же впечатление, что увидела у Тарсы, Лони и Фарина, когда впервые встретила их. Гномы глазели на нее с искренним восхищением, однако скорее не как на человека, а как на красивую вещь или необыкновенного зверька, который каким-то чудом выучился болтать по-человечески.
Позднее, достаточно освоив западное наречие, Морена осмелилась задать Тарсе волновавший ее вопрос, и ответ немало ее удивил. Оказалось, причина крылась в давней любви гномов к разным дарам земных недр, в особенности — к золоту. Ни один народ в западных землях не мог превзойти гномов в кузнечном и ювелирном мастерстве: металл и камень покорялись им так же, как Золотокровным ведуньям покорялись тени и мороз. А тут подземным жителям вдруг встретилось столь любимое ими золото, ставшее живым существом: могли ли они упустить такое чудо?
Выслушав такое объяснение, девушка тут же припомнила историю Леды и Лиры, «двойного солнца», почти такую же привязанность когда-то вызвавших у крылатого дракона. Впрочем, такие подробности она поостереглась выбалтывать даже друзьям: о старинной вражде гномов с драконами ведунья к тому времени тоже была наслышана.
Те из кхазад, кому доводилось познакомиться с Мореной ближе, впрочем, довольно скоро переставали считать ее лишь диковинным питомцем. Тарса, волею судьбы и случая ставшая для девушки чем-то вроде наставницы, многое могла порассказать об истории своего племени, его соседей и союзников, о разных гномьих кланах и великих подземных городах, о талантливых ученых и изобретателях, хитро покорявших камень, водные потоки, свирепое пламя и даже небесную молнию. Благодаря множеству изобретений и умных устройств подземные города, столь далекие от вольного неба и ясного солнца, наполнялись теплом и светом, а воздух в них не застаивался и был свеж, как снаружи.
Все больше узнавая здешний язык и привыкая им пользоваться, Морена рискнула даже порассказать гномам о своей родине, о племени дан и о тех народах, с которыми оно делило свою обширную землю. О далекой восточной стране Цоам, как выяснилось, в здешних краях слышали, однако полагали это чем-то вроде сказки, далекой и загадочной, как противоположный край мира. Кое-что знали тут и про нашествие кочевников с востока, случившееся около шести веков назад — последние отголоски майджийского Завоевания, свою главную силу истратившего на лесистых просторах Данарии. Однако гораздо больше гномов заинтересовали истории об игви — таком же подземном народе, как и они сами. Тарса рассказала, что у ее племени существуют жуткие сказки о вампирах-игвах, созданных древним злым божеством и в древние времена населявших подземные пещеры. Эти сказки изображали вампиров существами с мышино-серой кожей, перепончатыми крыльями, красными глазами на стебельках и вытянутым хоботком вместо рта. Конечно, эти плоды бурного воображения не имели ничего общего с приятным обликом настоящих игви, однако с удивительной точностью отмечали их боязнь открытого пламени и солнечного света.
— Игви были добрым и ученым народом, — так сказала Морена любопытствовавшей Тарсе. — А для племени дан они стали первыми наставниками. От них мы узнали, как устроен этот мир, что такое Незримое и как с Ним общаться…
— И что же такое это Незримое, о котором ты всегда говоришь с таким почтением? — спросила гномелла.
***
— Да, неласковый какой-то у вас создатель, хоть и щедрый, — вслух подумала Тарса, выслушав рассказ Морены. — Научил выживать в холоде, потому что не может дать тепла; подарил способность видеть во мраке, потому что света не имеет. Послушай, будь осторожна, не рассказывай такого кому попало. Мы-то не суеверны, но кто-нибудь может подумать, что Незримое — это темная сила из древних сказаний, а все его создания — злые твари, вроде орков, заслуживающие только уничтожения. Не хотелось бы, чтобы какой-нибудь идиот тебя из-за этого убил.
О злобном и кровожадном народе орков Морена уже тоже успела наслушаться от своих новых друзей. По этим историям выходило, что в давние времена какое-то темное божество из местных верований создало орков в насмешку над людьми, на пагубу всем добрым существам. Именно орки были теми врагами, у которых гномы чуть более века назад заново отвоевали Серые горы и свои старые поселения. Впрочем, к нынешним временам никого из злобных тварей здесь уже не водилось: то ли вымерли, то ли предпочли откочевать подальше от людей и завязать с бесконечными войнами. Узнав, каким путем шла Золотокровная, гномы много расспрашивали ее о том, каких существ она встречала в этом пути, особенно заинтересовавшись ее словами о драконах. Эти крылатые ящеры были давними соперниками народа кхазад, столь же охочими до блестящих драгоценностей, и в прошлые века доставляли им немало бед. Впрочем, вблизи гномьих поселений дракона в последний раз видели лет двадцать назад, да и то не здесь, а южнее, в Железных холмах. Убив парочку неосторожных, крылатый зверь улетел, чтоб потом найти свою смерть в землях южного королевства Гондор. Кхазад до сих пор недоумевали, с чего это дракона понесло так далеко от родных северных земель, а Морена втихомолку подумала, что знает, в чем тут было дело.
Тарса, Лони и Фарин часто работали в семейной мастерской, изготовляя на продажу металлическую посуду, разную хозяйственную утварь и удивительно острые ножи. А вот Биргис, жене Лони, покорялось в совершенстве иное искусство: шитье одежды и прекрасная вышивка многоцветными нитями и бусинами. Пообвыкнувшись и более-менее разобравшись в жизненных привычках своих новых друзей, Морена стала осторожно предлагать свою помощь в тех делах, которые сумела бы осилить. Гномы понимали и уважали ее стремление не сидеть без дела и не быть нахлебницей, однако во многих их занятиях требовались большая сила, стойкость к жаре или специальные умения, которых у Золотокровной не было. А вот шитье оказалось ей вполне по силам: в Храме, где не было мужчин, это было одной из обязанностей младших ведуний, хотя они и не были принуждены заниматься этим в одиночку.
Простые станки, делавшие ровный шов гораздо быстрее, чем игла в людских руках, были известны и в Данарии, однако изобретение из далекого Цоама пока еще не прижилось: слишком сложно было изготавливать и перевозить, так что даны пока справлялись со своим шитьем сами. Но изобретение кхазадских мастеров, доработанное и усовершенствованное самой Биргис, не шло с этими устройствами ни в какое сравнение. Эта машина умела делать разные виды швов, даже фигурных, во много раз сокращая время, затрачиваемое на одну вещь. Машина не могла устать, забыть о чем-то или допустить ошибку, и гномелла часто прибегала к ее помощи, больше времени уделяя самой тонкой работе, доступной лишь искусным человеческим рукам.
— Станок может сшить два куска ткани или наносить шов по линии, — объясняла Биргис, — но вышивать или насаживать украшения его не научишь. Хотя, может, найдется умелец, что и с этим когда-нибудь справится.
Как Морена успела заметить еще в первые дни в Ройнинбаде, его жителям, так же, как и данам, присуща была любовь к ярким расцветкам, блестящим украшениям и сложным узорам, хотя среди последних неизменно существовали строгая соразмерность и порядок до мельчайших деталей, в противоположность привычному данам хаосу и смешению стилей и форм. Этим многоцветием люди племени кхазад словно стремились поймать частицы большого мира за пределами привычных каменных стен, присвоив его красоту и поселив в своих подземных жилищах. Из металлов и великого разнообразия поделочных камней они создавали украшения в форме цветов, листьев, плодов, животных и птиц, красотою не уступавших живым. С точностью и гармонией, привнесенной из чертежей и схем, отрисовывали сложные орнаменты, сначала на многоразовых черных досках, а уж потом, после тщательных измерений, расчетов и подгонок, переносили эти контуры на ткань. Многие из узоров знающие могли читать, как книгу, по украшениям одежды и оружия узнавая, из какого города и клана происходит тот или иной гном, какое положение занимает его семья, каковы его работа, должность и благосостояние. Чтобы читать эти обозначения, недостаточно было одного только обучения, требовалась привычка, впитываемая с малых лет. Отчасти это было сходно с татуировками у дан и Золотокровных, с той лишь разницей, что у подземного народа знаки наносились на вещи, а не на живое тело, да и предписаний, как именно их наносить, существовало гораздо больше.
Заметив, как изношены одежда и обувка Морены, частью оставшиеся еще из Данарии, частью полученные от оксар, Биргис перешила для девушки несколько своих старых платьев, которые все равно приходилось утягивать поясом: по росту гномелла была едва выше Золотокровной, но почти втрое шире в плечах и туловище. С обувкой неожиданно оказалось даже проще: подходящими оказались прибереженные матерью детские башмачки Фарина, хотя с непривычки они ощущались тяжеловатыми. Немного смешило то, что в семилетнем возрасте у гнома были ступни того же размера, что у Морены в восемнадцать.
Девушка заметила тогда же, что волосы, коротко обрезанные еще перед уходом, изрядно отросли — не настолько, чтобы вновь заплетать их в косички, но достаточно, чтобы лохматиться и щекотно лезть в лицо. Она хотела было вновь укоротить их, но Биргис уговорила ее не обрезать такую красоту.
— Думаешь — красота? — озадачилась Морена. В Данарии о красоте обычно говорили юношам, а не девушкам, и ей непривычно было слышать такую оценку собственного облика. А уж о женщинах Золотой крови и вовсе принято было говорить: посмотри на одну — узнай в лицо всех. Важно оказывалось лишь семейное сходство и отличие от всех прочих людей, о красоте же вспоминать не полагалось.
— Конечно, — улыбнулась Биргис, по привычке погладив ухоженную темную бороду, украшенную тонкими серебряными колечками. — Как тонкие нити из золота. Были б они у тебя подлиннее — можно было бы использовать их на вышивку, хорошо бы получилось.
Немного посомневавшись, Золотокровная все же согласилась немного поотращивать волосы, а пока что стала укрощать их яркой головной повязкой, вроде широкой ленты или небольшого тонкого шарфика. Иногда, видя свое отражение в большом зеркале, девушка думала, что с трудом узнает теперь собственное лицо. Она хотела бы думать, что теперь ее вид наконец-то стал более взрослым и серьезным, но не могла сказать точно, так ли это. Однажды она даже спросила Тарсу, на какой возраст выглядит, и та, поглядев и подумав, предположила около пятнадцати лет, хотя и знала к тому времени, что Морене уже исполнилось восемнадцать. Впрочем, сама эта ошибка не была для девушки новостью: на родине ее возраст почти все путали точно так же, принимая ее за девочку-малолетку.
Похвалив новые наряды, Тарса расщедрилась на брошь-застежку в виде снежинки и парочку браслетов с выточенными из камня бусинами разных цветов, в тон разномастным жемчужинам ожерелья Морены. Сам жемчуг у гномов был редкостью: моря подземный народ не любил, на реках моллюсков не добывал, и потому живородный драгоценный камень мог попасть к ним только в качестве товара от какого-нибудь другого племени. Не имела здесь распространения и резьба по кости, считавшейся слишком хрупким материалом. Так что гномья мастерица, даже оценив тонкость резьбы на костяном браслете, все же не смогла бы определить, из кого он сделан.
Много времени Морена проводила с Биргис, помогая ей сшивать разные части одежды, обметывать края или набирать поблескивающие цветные бусины. Это занятие не мешало разговаривать, и гномелла часто что-нибудь напевала или рассказывала за работой. Как и Тарса, Биргис была любительницей разных историй, но, в отличие от своей золовки, не так увлекалась повествованиями о воинских подвигах, смертоносном оружии и кровавых распрях давних лет. Именно от нее Морена больше всего узнала о том, какие еще племена и страны есть в западном краю. Удивительно, например, было слушать о каких-то людях, называемых «эльфы», у которых якобы уши были, как у кошек, глаза светились, а жизненный срок составлял многие тысячи лет.
— Сама-то я их не видела, но слышала от старших, кто по миру много ездил и торговал, — рассказывала Биргис. — Раньше эльфов было много, а теперь, говорят, остается все меньше.
— А почему? — удивилась Морена, попытавшись представить, что могло бы угрожать столь живучим созданиям. — Если они живут так долго, а самых страшных врагов теперь не осталось, то чего бы им не жить в свое удовольствие?
— Вот и я, если честно, думаю так же, — подмигнула гномелла. — Уж больно странные эти остроухие, перемудрили сами себя. Дескать, прошло их время, нынче мир во власти смертных народов, а им, значит, на старую свою родину пора, за западное море.
— А тем, кто здесь родился, что делать? Какая же им там родина?
— А вот кто ж их разберет… Одно слово — эльфы, все у них шиворот-навыворот получается.
И много еще было подобных занимательных бесед, кажется, обо всем на свете: иголки проскальзывали через ткань, тянули за собой тонкие нити; хитро устроенные зеркальные фонари увеличивали в десятки раз свет маленьких светильников, а по зеркальным же световодам от рассвета до заката в проникало в подгорные глубины сияние солнца. Тени, прислушиваясь к голосам, плясали по стенам, незаметно пытаясь изобразить то дракона, то орка, то эльфа, то большеногого хоббита, то башню или гору, то кольцо или кристалл… Биргис, кажется, не видела или не замечала этих фокусов, а вот большой пушистый кот Рубин иногда провожал взглядом очередной темно-призрачный образ или недовольно шлепал когтистой лапой какую-нибудь особенно нахальную тень, подобравшуюся слишком близко. Глядя на него в такие минуты, Морена не могла не вспомнить котика Белку, гонявшегося за наколдованной теневой мышью, и его маленького хозяина Мирто, которого она в первую встречу по ошибке приняла за девочку. Вот интересно, как они там сейчас?
Часто, отвлекаясь от своей работы, забегал послушать и поболтать Фарин, которому Морена явно нравилась, пусть у гномов и не было в обычае вступать в брак с людьми других народов. Сын Биргис был еще слишком юн для самостоятельных путешествий, но в будущем мечтал хотя бы на время покинуть родной город и вдоволь поглядеть большой мир, особенно многолюдные южные королевства. Однако после знакомства с Мореной его новым интересом стала и далекая Данария, о которой он часто расспрашивал Золотокровную. Тарса поддерживала племянника в его вольнолюбивых стремлениях, часто присоединяясь к расспросам, шутила «Весь в меня!» и порой вслух жалела, что сама не родилась мальчишкой. А вот Лони, наоборот, был далеко не в восторге от безрассудных желаний сына и надеялся, что ко взрослым годам тот остепенится и не успеет наделать каких-нибудь опасных глупостей. Сам Лони редко разговаривал с Мореной, хотя не питал к ней вражды или страха. Старший гном, как выяснилось, был очень застенчив и часто терялся, если что-то нарушало привычное размеренное течение его жизни. А уж бурный интерес соплеменников к его гостье и вовсе выбивал его из душевного равновесия. Может быть, он успел даже втихомолку пожалеть, что во время той прогулочной вылазки поддался на уговоры родных и решился подойти к незнакомке, а потом и позволил пригласить ее в гости.
Как-то раз, убедившись, что никто не подслушивает, Биргис даже поделилась с Мореной забавной историей о том, как, нарушая старинный обычай, сама сделала Лони брачное предложение, потому что иначе стеснительный парень ни за что не решился бы попытать счастья.
Впрочем, семейство Лони было далеко не единственными гномами, кто прослышал о необычной пришелице и заинтересовался ею. Король Серых гор, Грор сын Наина, пожелал видеть иноземное чудо, которое случайно забрело к границам его королевства и уже восхитило многих его подданных. Невысокий по гномским меркам, но могучего телосложения, пышнобородый, довольно пожилой и важный, он пристально разглядывал Морену, и в глазах его сверкало вожделение — но не к живому женскому телу, а лишь к золоту в ее крови. Ведунье совершенно не нравилось, что на нее таращатся, как на красивое безмозглое животное, явно желая посадить в прочную богато украшенную клетку и навек оставить в своей собственности. Теперь она понимала, как опасны для Золотой крови были драконы, и с чем в свое время угораздило связаться Леду и Лиру: здесь получалось почти то же самое, разве только в людском обличье. Дерзкий вызов иногда блуждал в ее душе, однако ему суждено было остаться невысказанным: останавливал страх, столь часто охватывавший девушку, если предстояло иметь дело с главнейшими и сильнейшими. С той лишь разницей, что сейчас вместо Верховной матери, старших родственниц или глав семьи был правитель чуждого народа, мужчина с алой кровью, хитрый, опасный и не привыкший ни к чьей власти над собой.
Говоря с Лони и Тарсой, словно бы с хозяевами бессловесного зверька, Грор спрашивал, где и как они нашли ее, в каком виде была Морена при этой встрече, что делала и что имела при себе, словно бы гномы были обязаны обыскать ее, как опасную лазутчицу. Тарса, уважаемая среди своего народа и даже перед королем не испытывавшая робости, напомнила, что Морена уже достаточно знает всеобщее наречие, и чтобы что-то спросить у нее, вполне достаточно обратиться к ней самой. Грор, впрочем, эту задачу решил предоставить своей супруге, Нире, чья борода была едва ли не пышнее его собственной. Во взгляде красивых серо-зеленых глаз гномьей королевы читалось тревожное любопытство, как будто она уже успела счесть Золотокровную опасным созданием, но не желала без причины начинать вражду.
Нира долго и обстоятельно расспрашивала Морену о пути, пройденном ею, о виденных землях и племенах, записывала услышанное и делала пометки на большой карте, изображавшей Серые горы и земли к северу и востоку от них. Впрочем, до Пограничного полуострова, Пустынного пояса и Данарии карта все равно не доставала, заканчиваясь где-то на полпути.
— Не волнуйся, — сказала гномелла, заметив вспыхнувшие подозрения Морены и страх сказать лишнее. — Мой народ привык жить в сердце гор, и завоевывать лесную страну с суровыми зимами ему без надобности. А вот дружба с подобными вам была бы не лишней, особенно если окажется, что северный путь можно преодолеть и с нашей стороны. Если же идти южнее, пришлось бы пересечь слишком много других стран и границ, да и ваш Пустынный пояс, что по силам разве только восточным кочевникам.
Желала Нира узнать больше и о самой Данарии, где обитали необыкновенные люди с золотом в крови. То, что власть там принадлежала женщинам, ее не удивило: очевидно, гномам уже были известны какие-нибудь страны и народы, где дело обстояло так же. Радуясь безопасной теме, Морена много и охотно рассказывала все, что знала о народе игви — таком же подземном племени, как гномы.
— Значит, это все же были не демоны, а цивилизованный народ, оставивший по себе добрую память, — кивнула Нира. — Что ж, отрадно слышать, что хоть какие-то из страшных сказок оказались только выдумками.
Заинтересовали королеву также народы гельтов и майджи, издавна бывшие соседями дан, и прочные связи Данарии с Цоамом, а еще — тонкая наука чар и врожденные способности Золотой крови.
— Значит, ты можешь видеть в темноте, не ища в ней света, и отыскивать живое тепло среди холода, — сделала вывод Нира, пронзительным взглядом дав понять, что знает, что Морена открыла далеко не все, говоря о своих талантах. — Если ты согласишься, я предложила бы тебе устроить небольшую демонстрацию твоих способностей… Ничего опасного или постыдного, всего лишь легкое испытание, призванное подтвердить, что твой рассказ не выдумка и не хвастовство.
Поборов сомнения и вспыхнувшие с новой силой подозрения, Морена предпочла согласиться, не показывая, как боится — не столько неудачи, сколько открыть чужакам нечто излишнее, что могло бы пробудить в них злобу или стать оружием против нее самой.
Обещанное испытание провели спустя несколько дней, в присутствии Ниры, Грора, нескольких его советников и семейства Лони. Сам Лони ужасно робел в присутствии высокопоставленных особ и явно жалел, что согласился явиться. Биргис не отходила от мужа, бессловесными знаками ободряя его и напоминая, что никому не даст в обиду. А вот Тарса и Фарин, провожая Морену к месту демонстрации, искренне желали ей удачи.
— Запомни, ты тут самое главное чудо, — чуть смущаясь с краснея, сказал юный гном. — Это не ты от них что-то хочешь, а они у тебя выпрашивают показать твои способности. За тобой будет все решение — что им показать и что как сделать.
— Мальчик правильно сказал, — подмигнула Тарса, взъерошив непокорную кудрявую бороду. — Ты нынче бриллиант, а они все — только оправа для него.
С одной стороны, гномелле льстило, что ее находка привлекает столь много внимания даже со стороны глав племени, с другой же — тревожило, что новообретенную и столь занимательную подругу могут у нее отнять просто произволом власть имущих, что при дурном раскладе трудно будет оспорить.
Само испытание оказалось устроено очень просто, но некоторые его части выходили за пределы способностей Золотой крови. Очевидно, Нира и Грор то ли сделали не совсем правильные выводы, то ли решили выяснить границы этих способностей, не доверяя словам Морены. В частности, кроме обыкновенного определения форм и движения в темной комнате, ей предложили узнать вид металлов и камней, скрытых темнотой, отыскать неживые предметы, замурованные в каменной кладке, или почувствовать телесное тепло человека, отделенного от нее сплошной толстой стеной.
«Ты — бриллиант, — глубоко вздохнув, мысленно напомнила себе ведунья, повторяя слова Тарсы. — Ты — Золотая кровь, а они — алая. Никого здесь нет и не может быть важнее и драгоценнее тебя».
Но настоящей уверенности не особенно прибавлялось, и загадочно молчало Незримое, ожидая, когда Его силу привычно призовут. Собственные шаги в дареных башмаках казались Морене необыкновенно тяжелыми и шумными, как ни старалась она ступать легко и тихо. Входя в ту или иную затемненную комнату, залу или шахту, которую указывали ей для испытания, она была уверена, что гномы так же следят за каждым ее движением, что камни доносят им о каждом шаге в тот миг, когда ее нога коснется пола.
Во мраке не страшно было призывать силу Незримого, обращая ее в давно заученные простые чары. Темнота повиновалась, заботливо скрывая то, что девушка хотела оставить в тайне, а прохлада подземного воздуха с готовностью выдавала присутствие и очертания любого тепла, сколько-нибудь выделявшегося среди нее. Гномы, избранные для участия в испытаниях, сами не знали, что должно их ожидать: с одной стороны, их соблазняла возможность поближе поглядеть на необыкновенную золотую девчонку, с другой же — настораживали слухи о таинственных чарах и колдовстве, которых простой народ опасался. Оказываясь во тьме, наедине с тем, чего они не понимали, эти люди невольно выдавали свой страх: учащенным и более шумным дыханием, заполошным биением сильного сердца и мельчайшей дрожью, которую тщетно пытались подавить. Иногда, почти осязая чужой страх, Морена решалась подать голос, если условия испытания не запрещали этого: вежливо ободряла, говорила, что не может сделать ничего дурного, что ее способности не предназначены для нападения, а всеми уважаемый король и его советники, конечно, не стали бы подвергать своих подданных опасности. Часто эти простые слова приходились удивительно кстати, хотя гномы недоверчиво бурчали, дескать, зачем это господа начальники отвлекают простых работников и заставляют пришлую девчонку делать какие-то фокусы, как зверька ученого.
Не все из предложенного Морена могла исполнить: например, чутье могло подсказать ей очертания и размеры скрытого темнотой предмета, но не могло сообщить, из какого материала он изготовлен. Слишком толстые каменные стены становились преградой, через которую ей не удавалось почувствовать чужое тепло или биение сердца. Понимая предел своих возможностей, но против всякого разумения смутно досадуя, девушка сообщала наблюдателям о неудаче, не пускаясь в многословные оправдания и стараясь по малейшим изменениям выражения лиц угадать их настроение. Нира словно пожирала Золотокровную взглядом, каждый ее успех встречая тщательно скрытым страхом, а провал — недоверием, словно полагала, что Морена нарочно утаивает свои истинные способности. Грор, не разделяя тревог своей супруги, смотрел снисходительно, не считая испытание таким уж серьезным делом, а Морену — опасным существом. Когда один из советников предложил разнообразить демонстрацию чем-нибудь поинтереснее, например, попросить Морену потанцевать, гномий король готов был согласиться, но был вовремя остановлен женой.
— Не так уж этот детеныш страшен, — усмехнулся Грор, когда испытание объявили оконченным. — Нет причин равнять ее с тем, что в давние времена являлось из северных пустошей. Если же кто-то и теперь усматривает в ней опасного врага, то, видно, он еще подозрительнее, чем моя королева, — он улыбнулся жене, словно призывая ее относиться к происходящему легче и не тревожиться без нужды.
— И все же тень остается тенью, как ее ни назови, — упрямо ответила Нира, продолжая, очевидно, старый спор, однако больше высказываться при посторонних не стала.
— Ну и затейники! — неодобрительно хмыкнула Тарса, когда Морену наконец отпустили к опекавшей ее семье. — Танцевать еще б тебя заставили, выдумали еще.
— Они этого и хотели, — не удержавшись, поделилась Морена. — Тот советник, с синими нитями в бороде, кажется, его Гроином зовут… Он предлагал королю, чтоб меня заставили танцевать и пройтись по перекладине.
— Чего?! — ахнула гномелла. — Ты им что, кот ученый?
— Кот или не кот, но если бы правда заставили, то пришлось бы. Я бы побоялась им возражать, все же они здесь хозяева.
— Не пристало хозяевам унижать гостя, даже необычного, — ответила Тарса. — Грора иногда заносит, но мало кто осмеливается ему перечить. Разве только Нира останавливает его, если считает нужным.
— А с перекладины ты бы, наверно, свалилась, — тихонько вставил Фарин, с интересом прислушивавшийся к разговору.
— Да, ходить по канату я не обучена, — согласилась Морена, с облегчением внушая себе, что испытание и вправду закончилось, и надеясь, что оно так и останется единственным.
***
Так, в привыкании к новому языку и узнавании новых обычаев прошли остаток недолгого северного лета, осень, а за ней пришла и зима — первая зима, встреченная Мореной, Снежинкой и Белянкой вдали от родных земель. Почти год прошел с тех пор, как они покинули Данарию, и немыслимым казалось расстояние, пройденное за эти месяцы. Словно бы половина мира отделяла теперь их от тех мест, где они родились и где прошла большая часть их пока еще недлинных жизней.
На пороге зимы, наступившей, по словам Биргис, необычно рано, подземный народ отмечал великий праздник — День Дурина, первый день последнего осеннего полнолуния. Этот день, когда луна на небе встречалась с солнцем, отмечал для гномов наступление нового года и сопровождался великим множеством ритуалов, в которых не дозволялось участвовать инородцам, даже друзьям. Так что дни перед праздником, заполошные и радостные для ее друзей, для самой Морены оказались слишком похожи на временное изгнание. Стараясь никому не мешать и никого не смущать своим присутствием, она все больше желала, чтобы ее ненадолго отпустили из города под вольное небо. Зима здесь оказалась мягче, чем в Данарии, хотя северо-восточный ветер приносил пышные снеговые тучи, одаривая горы и долины сверкающим белым нарядом.
Перед Днем Дурина почти все гномьи мастера и мастерицы остановили обычную работу, посвятив свое время уборке жилищ, чистке лучших одежд и приготовлению пищи, тоже в соответствии с многими обычаями и поверьями, регулировавшими едва ли не каждое маленькое действие. Каждому полагалось обдумать сделанное и случившееся за прошедший год, похвалить себя за исполненные планы и укорить за проваленные, найти причину успехов или неудач, как в себе самом, так и во внешних обстоятельствах. В это время поздравляли родственников и друзей, желая сладкого и богатого года, вырезали на полированных камнях руны пожеланий и благословений, низали ожерелья или плели пояса с добрыми заговорами, призванными защитить одаряемого от всякого зла.
Это было время принесения новых клятв и подтверждения старых, памяти о своих корнях и заветах предков. Главнейший праздничный обряд, который не дозволялось видеть ни одному иноплеменнику, был связан с неким «Камнем-сердцем» — священной реликвией, своей для каждой из гномьих общин. По поверью, Камень-сердце содержал в себе отражение сердец всех гномов, родившихся или обитавших в этом городе. Отправляясь в путь прочь от родного дома, гном имел при себе потайной кисет с пылью священного камня, как оберег и знак надежды на грядущее возвращение. А если кто-то за дурные дела подлежал изгнанию, то от Камня-сердца откалывали кусочек размером с людское сердце и уничтожали, тем самым отсекая преступника от рода и общины. В чем же состоял собственно обряд, справляемый в День Дурина, Морена так и не смогла дознаться: даже ее друзья лишь улыбались и покачивали головами, ничего не объясняя.
«До чего же все-таки скрытный народ», — с досадой подумала ведунья, когда ее жажда знаний в очередной раз осталась без ответа. Ей трудно было бы представить, чтобы ее собственные соотечественницы, даны, могли так усердно скрывать от иных племен празднование Долгой Ночи или Дня Богини.
— Когда придет праздник, я не хотела бы никого смущать, но и сидеть взаперти не желаю, — сказала она вслух. — Потому и прошу вас, друзья, отпустить меня на это время на поверхность, к моим четвероногим подругам. Мы втроем мирно проведем священный день, гуляя и молясь Незримому, и присутствие инородца не нарушит ваших обычаев.
— Рискованно, — нахмурилась Тарса, выслушав ее. — Может, ты и привыкла к морозам, но Злозимье жестоко и несет не только холод и снег. Зима нынче приходит раньше, и ночами случается много странного, с чем мы не в силах бороться и что не можем предугадать.
— Злозимье? — ухватилась Морена за незнакомое слово, сумев мысленно разложить его на составные части. — Что это?
— Думаешь, стоит ее пугать? — засомневалась Биргис. — Даже если и пойдет, все равно далеко бродить не станет, а от страха только хуже.
— Запугивать не хочу, но сказать все же надо, — решила старшая гномелла. — Злозимье началось лет двадцать назад. Как следует из названия, зимы стали дольше, холоднее, больше снега и даже ледяных дождей. Зима с дальнего севера движется далеко на юг, не теряя своей силы, словно что-то призывает ее туда, а мы оказываемся в самом начале ее пути. Почему это произошло — никто до сих пор не знает.
— И где же оно заканчивается, если начинается здесь? — спросила Морена, стараясь ничем не выдать мыслей, посетивших ее в тот миг.
— От нас идет по Рованиону, вдоль реки Андуин, но за Мглистые горы перейти не может. А заканчивается — где-то в Рохане и Гондоре, утыкаясь в Белые горы на юге. Сама видишь, длинные у него щупальца, и к такой силе нельзя относиться легкомысленно.
— Я и не собиралась забывать об осторожности, — отвечала Морена. — Но на моей родине каждая зима так же сурова, и мы знаем, как в ней выжить.
***
В конце концов девушке все же удалось убедить Тарсу и Биргис, что она будет осторожна и не станет чересчур удаляться от входа в город, а если почувствует опасность — сразу же вернется и позовет на помощь. Стража на всех воротах Ройнинбада не теряла бдительности даже в праздник, так что дежурившие были предупреждены.
Морена рада была выбраться под вольное небо, пусть и затянутое сейчас полупрозрачной облачной дымкой. Ветер притих, и Серые горы сейчас словно бы превратились в далекие Белые, красуясь в полусвете зимнего дня сверкающим снежным нарядом. То тут, то там светлый покров пятнали выходы теплого воздуха, испарений и дыма из глубин подгорного города, а то и редкие цепочки следов на дорогах и вблизи врат: то возвращались домой спешащие к празднику путешественники или те, кто выбирался в эти дни в долину.
Еще больше были рады встрече Снежинка и Белянка, беспокоившиеся, как бы незадачливая двуногая подруга не забыла о них и не связалась с каким-нибудь наглым подземным котом. Волчицы вновь отрастили себе белоснежные зимние шубы, на фоне чистого снега почти превращавшие их в невидимок. С наступлением зимы дикой добычи стало меньше, так что очередная козлиная туша пришлась прожорливым хищным сестрицам как нельзя кстати.
«Чего задумалась? — без слов спрашивала Снежинка, отвлекаясь от вылизывания шерсти и поглядывая на Морену умными глазами. — Кто обидел, чего смурная такая?»
Белянка, не тратя времени на вызнавание замысловатых причин человеческой грусти, тормошила подругу, елозя по коже влажным носом и шершавым языком. Она считала, что если уж хочешь показать кому-то свою любовь, то для начала следует его хорошенько обслюнявить.
Долог и радостен был этот предзимний день, когда луна в небесах встречалась с солнцем. Морена прихватила с собой наружу запас еды, нож и хитроумную гномью зажигалку, подаренную Фарином. На закате, когда из глубин Ройнинбада отдаленно донеслось многоголосное пение праздничных рогов, подруги устроились в заранее примеченной небольшой пещере, что находилась неподалеку от одного из малых выходов подземного города и часто использовалась как временное хранилище или убежище от непогоды. Вновь, как в не столь давние времена их свободного путешествия, они были лишь втроем, не разделенные скальной толщей и каменными стенами, не отвлеченные друг от друга ничьим чужим присутствием. От костра исходили волны приятного тепла, и Морена, уютно устроившись между пушистыми телами собаковолчиц, делилась с ними историями о городе кхазад, о том, что сейчас должно там происходить. Воображение услужливо подкидывало десятки вариантов тех самых праздничных обрядов, о которых не разрешалось знать посторонним: в Храме Черной Кости ей доводилось изучать книги о многих народах, и обычаи гномов невольно домысливались в сравнении с уже известным, пусть и не имеющим в ним ни малейшего отношения. Хотя, как знать, может быть, все или многие народы из разных частей света в чем-то были схожи между собой?
Ощущение чужого бестелесного взгляда из темноты пришло внезапно, совсем как тогда на леднике. Но теперь в нем чувствовалось и нечто новое — узнавание.
***
Он словно был здесь, заполняя своим присутствием тесную пещеру, хотя глаза Морены и чутье волчиц твердо говорили, что здесь нет никого, кроме них троих. Но теперь девушка уже сомневалась, что может доверять обыкновенным телесным чувствам или доводам разума. Она ощущала его почти вплотную к себе: не тело, даже не призрачный образ, но нечто иное — будто взгляд, каким-то образом перенесенный на огромное расстояние из совершенно другого места. В другом случае можно было бы предположить, что ее просто разглядывают издалека в подзорную трубу, однако внутренность пещеры невозможно было бы увидеть снаружи. Немногие ведуньи из семьи Золотокровных, в совершенстве изучившие тонкую науку чар, могли иногда при помощи Незримого через тени своих родственниц увидеть то, что происходило за много ли от них. Однако даже если в этих краях кто-то обладал сходными способностями, Морена никак не могла это проверить. Своим друзьям-гномам она о том случае на леднике ничего не рассказывала: сначала недостаточно знала язык, а потом сочла это излишним, боясь, как бы ее не приняли за чокнутую.
— Он снова здесь, — шепотом предупредила она Снежинку и Белянку, с тревогой принюхивавшихся к ночному воздуху. Нюх сообщал им, что никаких опасных существ поблизости не бродит, однако и словам Морены они привыкли доверять. — Тот призрак с ледника.
На самом деле ведунья уже сомневалась, что бестелесный взгляд действительно принадлежит неупокоенному духу какого-нибудь погибшего. Нет, от этого существа веяло обыкновенной теплой жизнью, застарелой усталостью и любопытством. Отступив от костра, девушка старалась не поворачиваться к таинственному взгляду спиной, однако он явно желал рассмотреть ее с разных сторон, так что вскоре ей пришлось прислониться к неровной каменной стене. Отступать было некуда, а бежать на ненадежные камни снаружи, когда лунный свет путал зрение, было опасно.
Томительное ожидание прорвалось внезапным невидимым броском: в одно мгновение чужое присутствие вдруг почувствовалось вплотную, перед самым лицом, перед не успевшими моргнуть глазами. Эта внезапная непрошенная близость была сродни насилию: напор, грубое резкое прикосновение, попытка загнать в угол и схватить…
Это был главный страх не только Золотокровной, но и каждой женщины из племени дан — страх потерять свою власть, оказаться лицом к лицу с превосходящей дикой силой, не сдержанной ни законом, ни совестью. Всякую дану растили с уверенностью, что такой силе нужно давать отпор любыми средствами, не дожидаясь удара и атакуя на опережение. «Мужчине не давай воли, мужчине не доверяй, ибо он — существо с душой, от рождения преступной», — так учили самые старые и грубые данские обычаи, со временем ставшие мягче и гибче. А в том, что таинственный взгляд принадлежал именно мужчине, Морена отчего-то не сомневалась. Злость, полыхнувшая черным пламенем, уничтожила страх и придала сил, и ведунья сделала то, что умела лучше всего — призвала силу Незримого.
На миг ей показалось, что Оно недовольно неожиданным призывом и готово повторить Свой давний приказ — «не выдавай ему, на что способна». Однако в следующее мгновение тень Морены знакомо разлилась, теряя человеческие очертания и охватывая пещеру коконом мрака; и вот уже обладатель бестелесного взгляда сам оказался в ловушке. Она по-прежнему не могла видеть его лица, ощущала лишь невидимое присутствие, пришедшее понимание и вспыхнувший страх… А потом Незримое явило Свою волю, отличную от воли человеческой, тени всколыхнулись, обретая жизнь, и тьма поглотила все: и пещеру, и пригасший костер, и трех подруг — растерянных, испуганных и не знающих, что предпринять. Последним, что почувствовала Морена, были волчьи зубы, осторожно прихватившие ее за руку.
***
Это было сродни тому, что происходило в ее сознании во время дикой пляски Долгой Ночи: величайшая близость Незримого, погружение во внемировую тьму, пронизанную морозными узорами и колючими глазами далеких звезд. Это было жертвоприношение каждой клетки своей крови без пролития хотя бы единой капли; моление в храме, где вместо стен и сводов была бесконечность; путешествие в край за пределами любых карт и землеописаний. Неизмеримые пространства таились в толщине волоса; их заполняли изменчивые формы и образы, чуждые людскому разуму, порожденные величайшим творцом странностей и безумия. Но сейчас рядом с ведуньей, там, куда от века бывали допущены лишь немногие посвященные, неведомо как оказался Незнакомец, не ведающий еще, с чем столкнулся.
Не способная рассеять тьму, как никогда похожая на пламенный глаз, сияла безымянная звезда, прежде бывшая духом, сияла и истекала раскаленной ненавистью, и тем невероятнее в сравнении с ней казался окружавший ее холод. Морена по-прежнему не могла бы увидеть Незнакомца, чье сознание оказалось открыто Незримому, но все еще ощущала его присутствие где-то рядом — настороженные попытки удержаться и не затеряться среди хаоса, чуждого всякому человеку, и уж тем более — мужчине с алой кровью. Кажется, непривычного и необученного таким взаимодействиям человека сейчас стоило бы пожалеть, однако за те считанные мгновения Морена не смогла бы забыть внезапность и грубость его броска, нежеланную насильственную близость и вызванный ею ужас.
А потом она почувствовала то, чего никак не ожидала: Незнакомец говорил, но не с ней, а с духом-звездой, и в мысленном голосе его звучало усталое брезгливо-злое узнавание, словно он только что встретил старинного врага, которого давно считал умершим. Звезда отозвалась, тянула колючие лучи, похожие на ядовитые жала, и голос ее мыслей походил на шипение воды на раскаленном металле. Морена не различала почти никаких слов, улавливала лишь обрывочные образы сталкивающихся чужих мыслей и ощущений, однако хотя бы одно выражение Незнакомца услышала словно наяву: отменно поганое ругательство «по матери», за которое в Данарии сквернослову прижгли бы язык.
Девушке показалось, что беседа не успела затянуться, когда Незримое, всколыхнувшись вокруг двоих старых врагов, выказало Свою волю. Может быть, Оно также имело что-нибудь против Незнакомца, а может, Ему просто надоело присутствие еще одного чужака в Его исконных владениях. Там, где миг назад была лишь тьма, пронизанная светом далеких колючих звезд, теперь ползли цепи и спирали бесконечно множащихся искаженных форм, где великое и малое прятались друг в друге. Всякое движение, всякая мысль, чутко отраженные, порождали здесь череду изменений, чем дальше, тем становившихся больше, так что изначальный знакомый образ скоро невозможно было узнать. Ведунья еще со времен обучения в Храме была немного знакома с этим явлением, но впервые сталкивалась с ним так близко вне праздничного экстаза Долгой Ночи. Воистину, Незримое содержалось во всем и содержало в Себе все, но это «все» в нем не могло остаться постоянным и неизменным. Страх, как говорилось в старинной пословице, замерз первым, и на его месте осталось лишь легкое любопытство и удивление. Морена видела, как ее собственные мысли, уже не принадлежащие ей одной, становятся частицами этого необыкновенного танца, уходя все дальше от того, чем были изначально, и перерождаясь в то, чего сама девушка понять не могла, да и не дерзала. Мимолетно подумалось, что где-то там, вдали, неведомо сколько перерождений спустя, мысли ее, Незнакомца и духа-звезды могут встретиться, столкнуться и стать единым целым.
Представлено — сделано: Незримое, уловив мысль Своей ведуньи, Своего верного орудия в живом мире, по какой-то прихоти отчасти исполнило ее. Морозные темные зеркала отразили давнее воспоминание, пришедшее в хаосе всполошенных мыслей будто бы по чистой случайности: прикосновение наследственной памяти по дороге в Алхану, теперь казавшееся чем-то из другого мира. Вспыхнули мертвым светом луна, обвитая обрывками облачной вуали, заснеженные лесистые холмы, расползающийся по речной воде лед и светлые волосы женщины, неверной походкой удалявшейся от надежного берега. Морена так и не смогла решить для себя, верно ли ее дерзкое предположение, была ли эта женщина той самой Матерью Первых, в давние века переродившейся в Белорыбу на великой Рионе. Истиной оставалось лишь то, что кто-то из Золотокровных, прямых предков Морены, видел гибель этой светловолосой незнакомки в водах реки.
Однако воспоминание, отраженное Незримым, вдруг обрело новые подробности, мелочи, которых Морена доселе не видела и не могла бы знать. Присутствие еще какого-то человека, слишком поздно заметившего беду и не успевшего прийти на помощь. И одно лишь слово, имя, последним запоздавшим зовом разлетевшееся над сомкнувшимися черными водами реки.
«Нина!» — а точно ли ее звали именно Нина, или же имя было не данское и звучало немного по-другому? Нена? Нино? Этого ведунья не знала.
Однако имя погибшей много лет назад женщины, как бы оно ни произносилось и из какого бы языка ни происходило, оказалось известно Незнакомцу, которому видение Морены открылось в отражении. Узнавание вспыхнуло, как пламя в разлитом масле, но теперь вместо вражды и презрения в нем оставались лишь ужас и горечь. Его разум, отчаянно и до странности умело выпутываясь из власти Незримого, рванулся прочь, к телу, с которым на краткое время оказался разлучен. На миг Морена даже почувствовала искушение пожелать ему удачи: в конце концов, их краткое соприкосновение, пусть и не обернувшееся прямой угрозой, никому из них никакой пользы не принесло, так что оказаться разделенными сотнями ли было бы вполне разумно. Однако Оно, исполняя какие-то Свои таинственные планы, не собиралось так просто отпускать Свою добычу. Огненная глазастая звезда сияла мстительным беззвучным смехом, словно говоря «Врешь, не уйдешь!», а Незримое, вытягивая тонкие нити бестелесного холода, вцеплялось ими в ускользающего Незнакомца.
Видение, вместившее в себя так много, прервалось внезапно, словно Оно больше не хотело присутствия ведуньи и Своею волей вернуло ее сознание к обычному миру. А в мире, казалось, прошло не больше времени, чем между двумя ударами сердца. По-прежнему неярко мерцало пламя пригасшего костра, освещая стены пещеры-приюта; Снежинка осторожно прихватила зубами запястье двуногой подруги, обеспокоенно заглядывая в глаза, а Белянка, обойдя костер, выглянула наружу: почуяла новый запах, который, впрочем, не вызывал в ней волнения. Ничьего больше чужого взгляда или присутствия не ощущалось: здесь были, как и прежде, только они трое.
Если бы не беспокойство бдительной Снежинки, то Морена готова была бы решить, что и странный бестелесный взгляд, и резкое приближение Незнакомца, и даже краткое соединение с Незримым были лишь мимолетным сном, в котором отразилось давнее беспокойство, смешанное с обыкновенными жизненными впечатлениями разного времени.
«Что это было, Изначальное? — осмелилась спросить она, обратившись разумом к бестелесной темной силе, что от века была для Золотокровных щедрым покровителем и источником необыкновенных даров. Девушке хотелось задать разом десятки вопросов, обо всех подробностях недавней странной встречи и заключенного в ней видения, однако первым оказался всего один: — Кто был этот неведомый человек, и что ему было нужно от нас?»
«Он враг — это все, что тебе нужно знать, — ответ было слишком легко предугадать еще до того, как в мыслях зародился дерзновенный вопрос. — Ты опрометчиво выдала ему свои способности, и Мне пришлось исправлять твою ошибку. Однако теперь опасность устранена, — в ровности и неумолимости ледяного ответа чувствовалось то, что Незримое не сказало прямо, и Морена в который уже раз смогла лишь почтительно подивиться легкости Его приговора. — Он никому не сможет о тебе рассказать».
«Он одержал множество побед, но в конце концов проиграл», — дух-звезда, впервые заговоривший с Золотокровной, не скрывал злобного удовольствия, словно только что лично уничтожил своего давнего заклятого врага.
«Не твоими усилиями», — промерцали морозные узоры, отражая одинокое багряное пламя тысячами осколков темных зеркал. Морене показалось, что Незримому надоедает присутствие в Нем столь горячей и яростной сущности, однако изгнать этот источник беспокойства Оно отчего-то не считает нужным. Хотя в чем можно было быть уверенной, когда речь шла о силе столь чуждой и древней, и можно ли было уподобить испытываемые Им чувства человеческим?
«Но в чем состояла его враждебность, и за какое злодеяние Ты покарало его столь сурово?»
«Тебе нет нужды беспокоиться об этом, — с удивительной терпеливостью отвечало Незримое, словно уже истратило достаточно гнева и усилий на нежеланного свидетеля. — Он был всего лишь мужчиной, который тебе угрожал. Мир твой — в ладони моей. Повинуйся без страха и сомнений — и обретешь то, чего желаешь».
«А чего я желаю? Что я стремлюсь обрести, и в чем моя цель, которую Ты же и назначило мне?»
Но на этот вопрос Незримое вновь не дало понятного ответа, скрыв истину за таинственным текучим мерцанием. Лишь одно Морене было дозволено узнать точно: что неназванная цель остается прежней, и что сама ведунья до сих пор идет верным путем.
***
— Так я и знал, что сегодня что-нибудь да приключится! — заявил Фарин, все же упросивший родителей отпустить его в праздничную ночь. От юного гнома пахло едой, в бороде запутались крошки, но на такие мелочи он, увлекшись, не обращал внимания. — Зря они, конечно, разрешили тебе гулять ночью, тут ведь не только холод, а мало ли кто снаружи шатается…
— Но со мной Снежинка и Белянка, не забывай, — улыбнувшись, напомнила ему Морена. Гномий парень казался ей чем-то похожим на Тикко, и потому его неуемное желание защищать ее от всякой опасности невольно смешило. — Если бы кто вправду сюда сунулся, то они бы его тут же и съели.
— Но ведь не съели же они этого глядельщика, пока он сам не ушел, — возразил Фарин, которому Морена все же решилась рассказать хотя бы часть того, что произошло. Однако о призыве силы Незримого и бегстве в собственную тень она умолчала: пугать и вызывать к жизни опасные суеверия не хотелось. — И кто знает, откуда он смотрел и что ему от тебя было надо. Мне тетя рассказывала, что в старые времена глядеть сквозь много лиг умели темные духи, вдруг кто-то из них еще остался в мире?
— А не мог это быть просто какой-нибудь человек, обученный такому колдовству? — осторожно поинтересовалась девушка. — Не хотелось бы мне играть в гляделки с духом, хоть с каким. — О том, что темные духи в этом деле были скорее ее союзниками, она благоразумно умолчала.
— Да, есть особые волшебные камни и зеркала, сквозь которые можно видеть то, что далеко, — немного подумав, рассказал гном. — Но если бы на тебя через такой посмотрели, то ты бы не смогла это почувствовать. Да и чтобы что-то увидеть, нужно было бы точно знать, где это находится. Про то, что ты была именно тут, знали только наши, а ни у кого из них таких зеркал нет. Так что пойдем-ка мы отсюда, пока к тебе не приклеился еще какой-нибудь призрак.
Снежинка и Белянка, соблазненные обещанием дополнительного сытного ужина, на этот раз согласились последовать за Мореной внутрь гномьего города и переночевать там. Тем более, обе волчицы были солидарны с Фарином в желании оберечь девушку от любой угрозы, сколь угодно таинственной и безымянной.
— Вот, это тебе, — чуть смутившись от собственной смелости, юноша вложил в ладонь Морены небольшую серебряную бляшку с выгравированными на ней рунами, которые она не могла прочитать. — Каменные нельзя дарить иноплеменникам, а вот из металла — можно. Это пожелание добра и оберег от всякой беды. Созданный в Дни Ожидания, он имеет большую силу, я сам его сделал. Я подумал… в общем… даже если нам придется расстаться, даже если твой путь поведет потом еще куда-нибудь, пусть он останется у тебя. Как напоминание о том, что у тебя есть друзья среди народа кхазад.
Этот тихий разговор продолжился и в привратницкой башне у входа в Ройнинбад, в стороне от увлеченных праздником старших гномов. Застенчивое поздравление и древние слова благопожеланий, которым редко доводилось звучать на всеобщем наречии; застенчивое почти-признание, которому суждено было так и остаться лишь единожды высказанным… Обычай кхазад не дозволял брака с иноплеменниками, а обычай дан и Золотой крови низводил это таинство людской природы до простой временной работы, редко освященной чувством истинной любви. Среди гномов женщин было мало, меньше трети от всего народа, так что Фарину, возможно, суждено было даже за всю долгую жизнь не обрести пару…
Таинственный взгляд Незнакомца оказался почти позабыт, как дурной сон или морок, и никто в Серых горах пока не знал о том, что случилось этой ночью далеко на юге, в столице королевства Гондор.
В пустоте за пределами мира, в извечном холоде, наполненном образами и формами, порожденными древним нелюдским разумом, сияла злорадным смехом багряная пламенная звезда, чужими руками свершившая запоздалую, но все же столь желанную месть. Золотокровная, на первый взгляд столь беспомощная, оказалась не только идеальным проводником для силы своего покровителя, но и отличной приманкой, на которую этой ночью попалась совершенно невероятная добыча. Невозможно было предугадать, как сработают друг на друга Золотая кровь и палантир, однако двум бестелесным сущностям нежданно улыбнулась удача, казалось бы, давно оставившая их.
На западной оконечности великого материка, называемой Средиземьем, ныне шел сто восемнадцатый год Четвертой Эпохи.
