Друг эльфов

*** Мириэль рисовала. Это занятие наполняло жизнь дочери принцессы Майтимэ с самых ранних лет, порождало смысл и важность там, где другим непривычно было их отыскивать, взращивало яркость и красоту на месте пустоты или даже уродства. Вот и теперь, тихо ускользнув от близнецов, отпросившись у бабушки и пообещав, что не будет долго задерживаться на морозе, женщина бродила по улицам родного города, зачарованно-жадным взглядом вбирая в память все бесчисленные перемены, принесенные загадочным зимним нашествием. Снимая варежки, отогревала дыханием замерзающие пальцы, грифель скользил по бумаге, быстрыми штрихами запечатляя то дом с крышей, провалившейся под тяжестью снега, то ветви дерева, обвисшие под тяжестью намерзшего льда, то блеск заходящего солнца на острых клыках сосулек… В этих знакомых с детства местах, где давно уж все было исхожено, исследовано и зарисовано, вдруг открывался совершенно новый мир, имеющий тысячи граней, оттенков и лиц. Бумажных листов в сумке было еще достаточно, и на них, причудливо соседствуя друг с другом, сохранялись образы детей, строивших снежные крепости, взрослых, занятых обыкновенными повседневными делами, кошек, которым посчастливилось выжить за те ужасные дни и ночи, или причудливого кружева низких облаков, сквозь просветы в котором с запада показывалось рыжее сияние идущего к закату солнца, еще не скрывшегося за горами. Статуи и каменные барельефы, покрытые неровным полупрозрачным слоем льда, обретали новые лица, словно бы отраженные в кривом зеркале. Тут и там по стенам бледными наростами ползли причудливые ледопады, порой достигавшие высоты в несколько десятков футов — там, где вода вытекала из переполнившихся желобов или забитых труб, а потом замерзала. Длинные грозные копья сосулек нависали сверкающей бахромой или соединялись с ледяными наростами на земле, образуя бугристые колонны самой разной толщины. Камень стен, домов и башен Минас Тирита, прежде славившийся своей белизной и давший этому городу прозвище по себе, ныне в соседстве с недавним снегом казался тускло-серым. Или камень оставался неизменным, а просто сама Мириэль теперь видела его немного иначе? Все же годы ее были не такими уж молодыми, а нуменорская и эльфийская кровь со стороны матери не пересилила наследственность отца — уроженца далекой древней страны Цоам. А может, дело и вовсе было в воздухе и облаках, по-иному пропускавших сквозь себя солнечные лучи и оттого придававшие всему на земле немного иной цвет? Ноги сами несли ее по узким улицам и крутым лестницам, через полутемные арки и дворики, казавшиеся продолжением домашних помещений. Сейчас эти укромные местечки, обжитые обитателями примыкающих домов, на время лишились своего летнего уюта, однако сугробы и снесенные ветром обломки тут были вычищены в первую очередь, хранимое снаружи заботливо накрыто и закреплено, на очищенных ото льда веревках кое-где болталось постиранное белье, таинственным образом ухитряясь высыхать даже на зимнем морозе. По каменным стенам и деревянным заборам вились облетевшие лозы плюща и дикого винограда, шевелили кружевом голых ветвей деревья и кусты, в таких тихих закоулках меньше потрепанные непогодой, чем на открытых местах. Тут и там белый камень украшали многоцветные рисунки и надписи: имена и занятия нынешних или бывших жильцов, клановые девизы и племенные знаки, принесенные ими из родных земель, послания и оскорбления, авторы и адресаты которых были давно уж позабыты… А то и вовсе настоящие картины, которые Мириэль привычно оценивала взглядом художницы, отмечая мастерство, чувство красоты и мысль неведомых народных творцов, если, конечно, ей удавалось все это высмотреть. На главных улицах города и на фасадах богатых особняков такие художества были бы очень быстро уничтожены, однако в глубине кварталов, населенных ремесленниками, мелкими торговцами и прочим простым людом, эти неписаные правила соблюдались далеко не так строго. Запахи готовящейся еды, печного дыма, помоев и еще десятки разнообразных неизбежных ароматов человеческого жилья встречались с вездесущим студеным ветром, облетавшим город; смешивались и рассеивались где-то над склонами близких гор. В теплом нутре домов, за плотно закрытыми оконными ставнями, шевелилась обыкновенная жизнь, насколько она могла быть обыкновенной в такое странное и непредсказуемое время. Слышались оживленные разговоры на разных языках, смех или ссоры, пение, молитвы самым разным божествам, кошачье мяуканье и плач младенцев, звон посуды или стук ткацкого станка, а то и пламенные гневные речи, к которым вовсе не хотелось прислушиваться. То и дело открывались двери, шевелились навешенные за ними занавески из толстых одеял, назначенные не пустить с улицы холод, и наружу являлись лица самого разного пола, возраста и цвета. Давно уж прошли те времена, когда население Минас Тирита состояло из одних лишь чистокровных гондорцев, живших тут многими поколениями. Во время Войны Кольца и до нее многие старинные семейства вымерли или устремились в другие области страны в поисках более безопасного дома; на их место постепенно водворялись новые люди. Молодежь из деревень, стремясь к чему-то большему, чем извечный крестьянский труд предков, искала счастья в городах, пытаясь выучиться ремеслу или наукам и найти новое место в жизни. Пленные вастаки и харадцы, после окончания Войны Кольца не пожелавшие возвращаться на родину, осели в гондорских землях, постепенно смешиваясь с их исконными обитателями и привнеся первую заметную примесь иноплеменной крови. Когда годы спустя к королевству были присоединены южные области, в особенности те, что находились под контролем Умбара, «старый» Гондор захлестнула настоящая волна пришельцев с юга, бежавших от тесноты и нищеты в новоявленную метрополию, где, как говорили, много найдется свободных земель и работы, так что молодому здоровому человеку всяко хватит прокормиться. Однако Арнор с его древними развалинами и суровыми зимами южанам по вкусу не пришелся, так что в конце концов людей чистой западной крови в нем осталось немного больше. В самом Умбаре, кажется, сочли, что это не их присоединили, а сами гондорцы за каким-то интересом решили присоединиться к своим южным соседям; а если так, то новопришедшие земли, конечно, следует осваивать. Вслед за наемными работниками и авантюристами всех мастей прибывали вольные ремесленники и торговцы, за ними — купцы побогаче, вдумчиво искавшие себе новых мест и прибылей… В городах приезжие объединялись в общины, где сильные защищали слабых соплеменников, а богатейшие оказывали покровительство и поддержку менее состоятельным. Поначалу такие объединения держались обособленно и создавались именно для защиты от недружелюбных местных, однако со временем их влияние увеличивалось и выходило далеко за пределы простого сообщества уроженцев одного племени или края. Иностранцы занимали прочное место на своей новой родине, заводили семьи с местными, открывали или расширяли свое дело, становились полноправными членами гильдий, а самые богатые и влиятельные даже избирались в городские советы. Остановить происходящее или же обратить его вспять было уже невозможно, как бы этого ни желали те, кто так или иначе оказывался ущемлен. «Последние времена настали, как есть последние, — судачили промеж собой некоторые особо недовольные жизнью и искавшие среди окружающих кого угодно, кого можно было бы назначить виновным в настоящих или мнимых бедах. — Уходят старые добрые времена, когда в почете были обычаи славных предков, когда всякий человек знал свое место и не помышлял о том, что не предназначено ему судьбой. Древнее величие, честь и благородство ныне меняют на деньги и цветные тряпки! Женщины, не приглянувшись достойным мужчинам, сходятся с черномазыми и рожают от них полукровок, загрязняя древнюю кровь своего народа. Куда ни глянь — везде теперь эти смуглые рожи, более похожие на орков, а не на людей! Куда ни плюнь, попадешь в метиса или ублюдка! Этак через пару-тройку поколений нас и вовсе не останется. Стоило ли славному народу Гондора сохранить кровь и обычаи древнего Нуменора сквозь тысячи лет, пройти столько страшных войн, выстоять в борьбе против самого Саурона… чтобы в итоге все это растерять за неполную сотню лет!» «А при Наместниках, между прочим, такого не было, — подбавляли к этому самые неосторожные, от ненависти потерявшие всякое здравомыслие, а то и намеренные подстрекатели. — Хорош у нас король-то: сам женат на эльфийке, наследнику позволил спутаться с умбаркой и целый выводок от нее наплодить, так что теперь королевский род с южными бандитами вовек не развяжется, всем там эти смугляки вертят». «А уж вторая их принцесска, так та вообще! — воодушевленно припоминал кто-нибудь слишком охочий до сплетен о жизни правящих особ. — Нашла себе косорылого какого-то, вастака, или кто он там был, вовсе уж неведомо откуда. И ведь не наказали ее за это никак, словно так и надо, а с того и всем прочим самый дурной пример показан! Дочь ее теперь старая уже, сама замужем…» «Вот за такие-то грехи, за весь этот разврат, и послано теперь на наши головы проклятие! — додумывались некоторые, в чьих головах причудливо перемешивались обрывки самых разных верований, суеверий и предрассудков, крепко замешанные на злобе и страхе. — Великие Валар покарали Нуменор за отступничество от истинной веры, а нас карают за потворство инородцам, чьи предки были слугами Темного властелина. Вот увидите, если здесь прижмет по-настоящему, вся эта свора тут же подберет хвосты и сбежит туда, откуда они выползли. Останутся здесь, как встарь, лишь те, кому эта земля истинная родина и кто готов умереть за нее». Иногда, в очередном тихом дворике или на круглой квартальной площади, Мириэль узнавали: то старая торговка, то кто-нибудь, связанный с немногочисленной столичной гильдией художников, а то и один из вездесущих наблюдателей Паучьего клана. «Принцесса-художница, — улыбались знакомые, кто вымученно, а кто и от чистого сердца. — Ну что, много чего нашла изобразить? Город наш новое лицо себе отрастил, как оно тебе показалось?» Приходилось выныривать из мира, творимого на рисунке, подыскивать подходящий ответ, для каждого собеседника иной; интересоваться в ответ, поспешно вспоминая о хоть что-то о нежданно встретившемся знакомом, и так часто, пусть и предсказуемо, выслушивать очередную беду, лишь одну из бесконечной череды бед, прилетевших на бледных крыльях зимы. Так уж сложилось, что Мириэль с юности довольно часто доводилось быть утешением для других людей, быть той, кому можно без утайки и ложной сдержанности высказать накопившуюся на душе боль или считающийся неподобающим страх; той, что выслушает без осуждения или насмешки, даже если и не все поймет, побудет рядом и даст понять, что даже самую личную беду необязательно переживать в одиночку. И кто бы догадался, что за внешним умиротворением, добродушием, искренним сочувствием и сдержанным любопытством давно уж прячется ее собственный страх? Не Злозимье было его причиной, не пронизывающий мороз и мрак долгих ночей, даже не бледное спокойное лицо Тиндомиэль под полупрозрачным погребальным покровом… Нет, страх этот народился уж давно: когда Мириэль, расчесывая волосы, нашла среди них первый белый; когда зеркало, которым женщина не особенно интересовалось, все же показало морщинки в уголках глаз; когда на миг показалось, что зрение, всю жизнь острое и разборчивое на цвета, стало слабеть. Иногда, после долгой работы, немного расплывались предметы вдали, которые раньше удавалось разглядеть отчетливо; на меньших расстояниях пока еще все было видно хорошо. Однако мысли и чувства, порожденные этими редкими случаями, уже не удалось бы заглушить и изгнать. Они то и дело нежданно всплывали в потоке мирных повседневных дел, отравляя вдохновение при творении очередной картины, вызывая сомнения в любви мужа и заслоняя всякое ожидаемое будущее завесой мути и мрака. Но не того, что сейчас таился в углах королевского дома и заполнял ночами небо — нет, ей мнился мрак слепоты, что когда-нибудь грозила отнять у нее всю красоту мира вокруг и все, что придавало ее жизни смысл. О своем внешнем облике Мириэль беспокоилась мало: она знала, что смертна, и в должный срок время постепенно заберет и гладкость кожи, и черноту волос, и стройность тела… Утеря красоты не страшила художницу, ведь где-то в глубине души она всю жизнь была уверена, что терять ей в этом смысле особо нечего. С самого детства видела она женщин и дев, чья красота была воспета в песнях или же, по крайней мере, достойна этого. Таковы были ее бабушка, которую старшая внучка привыкла звать мамой; две старших тетушки, от которых лишь немногим отставала младшая; потом и Эльдарион обзавелся молодой женой, хотя невысокая и очень смуглая Лейсан вовсе не походила на рослых и белокожих красавиц из гондорской знати. В многолюдной королевской семье не принято было считаться и сравнивать, кто красивее, хотя совсем уж уродливых среди них и не было: сказывалась все же хорошая наследственность от эльфов и нуменорцев. Уже в зрелом возрасте, насладившись спокойной взрослой жизнью, попутешествовав по королевству и написав множество картин, Мириэль познакомилась с молодым человеком из младшей ветви правящего семейства Дол Амрота. Имразор, названный славным именем предка, приглянулся ей с самого начала уже тем, что не питал никакой злобы против иностранцев и полукровок, вполне признавая за ними право жить в землях Гондора, если только они не нарушают законов этой страны. Не раздражали его и женщины, достигшие немалых высот в каком-нибудь искусстве или ремесле, даже если когда-то прежде оно считалось мужским. Пылкой страсти с первого взгляда, как в сказках и песнях, между Имразором и Мириэль не случилось, однако взаимный интерес со временем перерос в доброе знакомство и дружбу. От третьего сына из младшей ветви семейства не особенно требовали выгодного политического брака, а для незаконной дочери второй принцессы перспективы замужества были весьма туманны. Конечно, родная семья не бросила бы ее, даже останься она старой девой, однако этот исход казался скучноватым, пусть даже Мириэль не считала замужество и рождение детей единственно возможным женским предназначением. Изворачиваться, ждать внимания как величайшей милости, притворяться слабее, глупее и моложе ради одного лишь статуса замужней не хотелось, а Имразор уже был рядом, уже показал себя верным и понимающим другом, и Мириэль, пораздумав и решившись, однажды завела с ним разговор о брачном союзе. К ее удаче, мужчина оказался вовсе не против, и вскоре в столице была сыграна свадьба — весьма скромная по меркам знатных семейств. Свое любовное гнездышко молодые обустроили в маленьком поместье около Дол Амрота, на самом морском побережье. Там родился их сын Адрахиль, не унаследовавший таланта матери, однако умом и чуткостью взявший лучшее от обоих родителей. А западный океан, всякий день обретавший новое лицо и новое богатство своей бесконечной песни, щедро одаривал принцессу-художницу прекрасной натурой для ее творений. Собираясь в столицу на похороны старшей тетушки, Мириэль едва смогла отговориться от предложений мужа и сына сопровождать ее. Обижать их вовсе не хотелось, однако женщина достаточно поняла из письма деда и бабушки, а потому всерьез представила все возможные опасности, ожидавшие ныне в городе, где прошли ее детство и юность. Отвечать за одну лишь себя, тем более под присмотром родичей, казалось ей неизмеримо легче, чем услеживать еще и за Имразором и Адрахилем, гораздо хуже знавшими Белый Город, да вдобавок беспокоиться, что кто-то из них попадется между хитростью Валакара и суровым нравом Гильраэн. «Знаю твою смелость, — говорил супруг на прощание, отпуская Мириэль с несколькими надежными спутниками, что должны были хранить ее от опасностей и тягот в дороге. — Но все же не рискуй понапрасну. Семейный долг и почтение к чужой памяти не должны стать угрозой для твоей жизни. И если дошедшие до нас слухи хоть отчасти правда, если Минас Тирит ныне действительно под властью какой-то враждебной силы… Не ищи беды на свою голову. Помни, теперь твой дом здесь, а море даже в самые морозные зимы одаривает землю теплом». «Обещаю, друг мой, — не соприкасаясь руками, но не отрывая взгляда, выдохнула Мириэль. — Не буду искать неприятностей, а если они сами найдут меня — не пренебрегу чужой помощью и защитой. Обещаю, что ты дождешься меня и узнаешь правду, какова бы она ни оказалась. Чего не встретишь лицом к лицу — увидишь в моих рисунках, как будто в жизни. Я же, создавая их, буду за тебя спокойна». Теперь, бродя по невероятно изменившемуся родному городу, Мириэль начинала понимать, что обрывочные слухи, успевшие доползти до Дол Амрота, порождены не одним лишь расстроенным воображением или желанием приврать для собственной значимости. Коварный лед, суровый жалящий мороз или сброшенная ветром черепица казались всего лишь разрозненными внешними проявлениями чего-то единого и цельного, возможно, гораздо более темного и опасного, хотя твердых доказательств этому отыскать пока не удавалось. Подсказку давали только ощущения, непокорные здравому рассудку: чувство чужого присутствия в пустой тихой комнате или под уличной аркой, взгляда из сгустившейся тени, чего-то, заполнявшего воздух вокруг, стоило лишь наползти на солнце очередному облаку… Словно весь знакомый мир в новом и недобром зимнем наряде стал сейчас лишь искусно нарисованными декорациями кукольного представления, а за ними, то и дело неосторожно просачиваясь на сцену, таилось нечто, возомнившее себя кукловодом. Но что же за пьесу оно пыталось разыграть, и кто, с какими мыслями и целями написал ее? День клонился к закату, узкие улицы заполнялись тенью, до времени переходившей в ночную темноту, и листы с многочисленными набросками были уложены в сумку вместе с грифелями. Идти приходилось осторожно, прощупывая ногами плохо видимую мостовую и избегая самых темных мест, и Мириэль подумала даже, что тут не помешал бы самый настоящий походный посох. На краткое время людей на улицах стало даже больше, чем светлым днем: работники возвращались домой, по пути еще успевая заглянуть в лавку, к родственникам, в мастерскую или к главе квартала. Сгущающиеся сумерки тут и там расцвечивались манящими островками золотистого света фонарей у входов в дома, лавки или трактиры. Двери открывались, выпуская вместе с выходящими людьми потоки теплого воздуха, наполненного обыкновенными запахами человеческого жилья, еды и нечистот. Несколько раз Мириэль ловила на себе недобрые взгляды — то старуха в заношенном черном платье сложила руки в знак, по поверьям, отгоняющий зло; то подвыпивший мужчина сплюнул под ноги, костеря приезжее косоглазое ворье, от которого честным гондорцам житья не стало; то две женщины, по виду работницы, зашептались, бесцеремонно тыча пальцами в ее сторону и не трудясь прятать злые усмешки… После одной темной подворотни художница заметила, что за ней, едва стараясь не показываться из-за углов, тихо идут четверо: молодые парни, с виду недавно вышедшие из подросткового возраста. О чем они переговаривались между собой, слышно не было, однако недоброе в этом преследовании чуялось слишком явно. Стараясь не оборачиваться слишком часто и не срываться с шага на бег, женщина прикинула оставшийся путь до верхнего яруса, припоминала, где на этом пути встретится городская стража… Ничего особенно ценного, кроме теплого плаща, и рисовальных принадлежностей в сумке, у нее при себе не было, однако кто знает, что могло прийти в голову озлобленным обитателям бедных кварталов? Встречались среди них такие, кого не смутили бы ни некрасивое лицо, ни старость… Как назло, до ворот между ярусами оставалось еще несколько минут ходьбы. Узкая улица петляла, переходя в лестницу с выщербленными неровными ступенями, стены домов сдавливали ее с обеих сторон, прохожих становилось все меньше, да и эти немногие спешили к желанному теплу своих домов. Старую мостовую укрывала поднимавшаяся от земли темнота, и идти приходилось осторожно. Позади, все ближе и увереннее, слышались шаги нескольких пар ног. «Да, прав был Имразор…» Шаги замерли. Раздалось недовольное бормотание, переходящее в ругань, следом еще один голос, говоривший на всеобщем слишком уж чисто и правильно, как не всегда говорят даже приличные состоятельные люди из больших городов. — Прислушайтесь к голосу разума, юноши, — с хорошо разыгранным добродушием проговорил мужчина, подошедший, кажется, с той же стороны, что и недавние преследователи. — Отправляйтесь домой. Час поздний, холодает, да и до закрытия ворот недалеко, а вам ведь не нужны трудности со стражей, верно? — Вам же, леди Мириэль, посоветую ровно то же самое, — вежливо обратился к ней нежданный спаситель, когда вероятные злоумышленники удивительно быстро смылись восвояси. — У пауков много глаз и нитей в этом городе, однако рисковать без смысла все равно не стоит. — Мириэль, вот ты где! — Леголас, очевидно, подосланный еще кем-то из ее старшей родни, не утруждал себя блужданием по выщербленным мостовым, а просто и изящно соскочил с низкой крыши ближайшей хозяйственной пристройки, удивив даже привычного ко всему «паучьего». Светлое лицо эльфа выделялось в сумраке едва уловимым сиянием, о котором трудно было даже с уверенностью сказать, есть ли оно на самом деле или только чудится. Человек Валакара, быстро оправившийся от первой растерянности, казался рядом лишь темным силуэтом — не разобрать было черт лица. — Прости за навязчивость, я сам решил тебя отыскать, пока остальные решали, кому лучше всего это поручить. Вслед за Леголасом, тут же создав на узкой улочке самую настоящую толпу, с той же крыши спустился его давний бессменный помощник — темноволосый лесной эльф по имени Сурион. Последнего лет двадцать назад угораздило жениться на человеческой женщине по имени Тоамари, так что теперь Сурион был счастливым отцом пяти дочерей-полукровок, внешне удивительно похожих на мать. — Воистину, нет предела эльфийской мудрости и проницательности, — не удержалась Мириэль от шутки, пытаясь изгнать прочь остатки недавнего испуга. Тут же очень вовремя вообразилось, как парочка эльфов вынюхивала в воздухе ее след, а потом перескакивала с крыши на крышу, пока сама женщина брела по темнеющим улицам. — Ты способен и угадать все завихрения мыслей моих родичей, и отыскать в этом каменном лабиринте одну-единственную бестолковую старуху, и даже бывалого «паука» удивить — а это редко кому удается. — У господ эльфов, видно, своя паутина имеется, — подал голос расхрабрившийся «паучий», поняв, что за безопасность его временной подопечной теперь можно не волноваться. — А может быть, и крылья где-нибудь спрятаны, чтобы ловчее было скакать по крышам. Поблагодарив нежданного помощника, домой возвращались в совсем ином настроении: словно и не было ни бесчисленных следов тяжкого бедствия вокруг, ни до времени явившегося зимнего холода, ни крадущихся из углов теней, ни дурной людской злобы… Сурион, более разговорчивый, чем его принц, пересказывал занятные случаи из жизни эльфийской общины, в том числе и своего разросшегося семейства, понятливо стараясь не скатываться до унылых жалоб на свалившиеся невзгоды. Леголас то и дело что-нибудь прибавлял к его словам, не забывая следить за дорогой, чтобы не подобрался еще кто-нибудь подозрительный, а Мириэль, радуясь случаю хоть ненадолго отвлечься от случившихся и предстоящих горьких событий, слушала эти немудреные рассказы, для нее не очень-то отличавшиеся от людских. Может быть, в оставшихся эльфийских королевствах, куда не было хода смертным, жизнь этого народа и текла прежним порядком, неизменным уже сотни и тысячи лет, и людские беды казались не важнее злоключений лесных мотыльков… Но здесь, в одной из самых многолюдных гондорских провинций, поселенцы из Лихолесья не могли, да и не желали полностью обособиться от своих короткоживущих соседей. Кто-то, не выдержав, уходил на родину или к морю, большинство же пока оставалось; некоторые следовали заразительному примеру Арвен и вступали в брак со смертными, не очень-то задумываясь о разнице посмертной участи и предпочитая краткое счастье вечным сожалениям о несбывшемся. Беспокойный, многоликий, пестрый и вечно меняющийся человеческий мир по своему обыкновению проникал всюду и затягивал в себя всех, кто имел неосторожность оказаться рядом. Бодрая ходьба согревала тело, а добрая беседа — душу, и Мириэль чувствовала, что невидимая тяжесть, до того давно уже копившаяся в дальних темных уголках разума, потихоньку рассеивается. Конечно, до новых светлых дней еще нужно было дожить, счастье — выстрадать, а покой и безопасность — отвоевать, однако эльфы, может, и сами того не ведая, даровали ей главное — уверенность, что все это когда-нибудь окажется возможным. *** Тиндомиэль обрела свое последнее пристанище в усыпальнице, где хоронили членов королевской семьи, хотя редко среди них случалось так, чтоб дети умирали прежде родителей, и еще реже выпадало принцессе до самой смерти остаться незамужней. На похоронах присутствовали лишь близкие родичи погибшей, да тихо сновали вокруг служители усыпальниц, умело и бесстрастно исполнявшие свою работу. День был под стать скорбному событию, бессолнечным и темным, словно утренние сумерки незаметно перешли в вечерние, так и не позволив солнцу выйти на небо. Пар дыхания крохотными льдинками оседал на мехе воротников, вездесущие сквозняки осторожно касались лиц незримыми стылыми пальцами, точно истосковались по живому человеческому теплу. Иней, алмазной палью осевший на каменных стенах, сверкал при свете ламп мириадами золотистых искорок, а в дальних темных углах и глубоких нишах клубились тени. Пару раз откуда-то сзади или сбоку, измененный и переброшенный каменным эхом, послышался звук осторожных легких шагов, как будто какой-то не ко времени расшалившийся ребенок тайком прокрался за похоронным шествием и теперь глядел с любопытством и опаской, не в силах еще постичь смысл. Грозно хмурясь, оглянулась Гильраэн, заподозрив кого-то из прислуги или горожан в нарушении правил, а служителей усыпальниц — в помощи этому наглецу. Чуть вздрогнула Майтимэ, впрочем, стремительно и умело скрыв почти все свои чувства. Вторая принцесса подумала было, что должна бы так же возмутиться чьей-то непочтительности, однако в мыслях своих уже представила с десяток уважительных причин, приведших сюда неведомого чужака, и от души пожелала ему не быть пойманным. В конце концов, давно ли она сама должна была ускользать от множества следящих глаз и подслушивающих ушей, петлять узкими улочками, обманывая возможных преследователей, и молиться, чтобы ее тайная цель в очередной раз осталась известна лишь ей одной? — Кто здесь? — вскинулась Саэлинд, слишком часто что-то замечавшая или говорившая невпопад. Ее голос неожиданно звонко прозвучал под темными каменными сводами, может быть, никогда доселе не слышавшими такого шума. — Я слышала шаги, здесь бродит кто-то посторонний! — Госпоже, может быть, чудится, — торопливо кланяясь и отводя глаза, негромко забормотал неприметный пожилой служитель гробниц, робеющий в присутствии стольких знатных персон разом. — Сквозняк закрыл где-то дверь, или так чудит эхо наших собственных шагов… — Он правильно говорит, Линдэ, — вмешалась Аданель, младшая из принцесс, желая сгладить неловкость. Дружелюбная и общительная, она была одной из немногих, кому Саэлинд позволяла называть себя сокращенным, «детским» именем. — Не стоит здесь так кричать, даже если ты что-то и услышала. Простите нас за беспокойство, — обратилась она уже к служителю. — Жене моего брата нынче тревожно, как и нам всем. — Ромашка правильно говорит, — один из близнецов, подойдя ближе, успокаивающе похлопал невестку по плечу. — Если кто и пришел, то не со злым умыслом, и наказывать его сейчас не ко времени. Шаги будто детские — не хватало еще на малолеток охотиться. Арвен, поводя ухом в усилии расслышать больше за звучащими голосами, цеплялась за руку мужа. Однако вскоре это старание обернулось лишь глубоким усталым вздохом — знаком то ли поражения, то ли отказа от новых попыток. — Устала? — шепотом, не желая подбавлять лишнего шума, спросил Арагорн, успев уже быстро кивнуть Валакару и Эльдариону — начинайте, дескать, под вашу ответственность, если уж так желаете показать себя. — Проводить тебя наружу? — Нет, нет, прости, — замотала она головой, сейчас более похожая на обыкновенную молодую женщину, обессиленную горем, страхом и не ко времени подступающими темными загадками, а не на бессмертную королеву великой страны. Толстые блестящие косы ползли из-под черного траурного платка — почти такие же, как волосы ее старшей дочери, ныне укрытые полупрозрачным погребальным покровом. — Я не должна сейчас уходить, я должна выдержать и быть здесь, пока они… Пока она… Арагорн, впрочем, понимал свою Вечернюю Звезду, даже если у нее не было сил точно высказать, что творится на душе. Ему и самому сейчас больше всего хотелось лишь одного — оставить окончание церемонии, словно вынимающее всю душу, под ответственность Гильраэн, Валакара и Эльдариона, поддаться этой слабости, так не подобающей королю; остаться наедине с женой, спрятаться от всего этого безжалостного мира и наконец не скрывать свои чувства — даже самые тяжкие из них… Валакар, казавшийся удивительно уверенным даже под мрачными сводами усыпальницы, подал знак служителям заканчивать погребальную церемонию. Само по себе это действо не было долгим и не изобиловало хитрыми ритуалами: устраивать многолюдное народное прощание не было нужды, а пышные фокусы жрецов и шаманов в Гондоре были не в почете. Легли на бледное покрывало цветы из белого шелка, взамен живых, которых по нынешнему промерзлому времени не отыскалось бы даже у эльфов. Произнесли слова прощания сперва родители, потом Мириэль, Лютиен и подивившийся, кажется, собственной отваге Леголас, за ним и остальные — одни сбивчиво и неловко, другие же скоро и складно, загодя позаботившись о подобающей речи. Младшие, едва ли прежде видевшие смерть так близко, оглядывались то друг на друга, то на старших родичей, зорко отмечая малейшую тень одобрения или осуждения любого своего шага или слова. Дэнетор и Аргонуи, сыновья Гильраэн, выказывали безупречные манеры, однако даже с этим боялись прогневать суровую матушку; Леофрик и Кутберт старались подражать близнецам, Рамиз — своему отцу, более даже не в одной этой церемонии, а в том, какое место Валакар стремился занимать среди многочисленных королевских потомков. Однако наследник Валакара пока еще не научился столь же невозмутимо выдерживать грозный взгляд третьей — точнее, теперь уже второй — тетушки. — Отец, — Эльдарион, как всегда, подобрался неслышно, как тень или кошка, так что его шагов не разбирал даже тренированный слух следопыта. — Ты, думаю, и сам уже услышал: здесь посторонний. Нам нужно что-нибудь с этим сделать? — Я слышал, — усилием воли собирая разбежавшиеся мысли, ответил Арагорн. Оба они отлично понимали, что вопрос старшего принца не был лишь праздным любопытством или излишней предосторожностью. По самым строгим старым законам, которые до сих пор не были формально отменены, в королевские усыпальницы допускались лишь служители и члены королевской семьи, да еще — в редких случаях — те, кого они пригласят с собой. Любой посторонний, самовольно пробравшийся сюда, приравнивался к мародеру, и наказание за это назначалось соответственное. На деле же этот закон уже давно соблюдался едва ли с половиной прежней суровости, и теперь уж точно не время было его возрождать. — Шум поднимать не будем, сейчас не до этого. Скорее всего, это и есть чей-то ребенок, близнецы догадались правильно. Король и сам успел расслышать невдалеке легкие крадущиеся шаги, звучанием выдававшие маленькое ловкое существо… Может быть, кто-то из служителей усыпальниц просто не нашел, с кем оставить своего отпрыска, вот и притащил тайком сюда, только не сумел уследить. По нынешним беспокойным временам, когда убиться на лестнице или во дворе собственного дома в два счета мог даже здоровый взрослый человек, на такие мелкие вынужденные вольности часто закрывали глаза. Да и душевных сил на то, чтобы выяснять личность неведомого нарушителя порядка, у Арагорна сейчас не нашлось бы. Если бы поблизости бродил убийца, чье-нибудь чутье на такие угрозы уж точно откликнулось бы. Однако ни сам Арагорн, ни Арвен, ни Эльдарион не сумели почувствовать ничего определенного, а это значило, что кинжала или отравленной стрелы пока опасаться не приходилось. Глухо опустилась на предназначенное ей место тяжелая каменная крышка гроба, навек скрывая от мира лицо принцессы Тиндомиэль. Тихо всхлипнула ее мать, прячась под плащом мужа, словно под темным теплым крылом большой птицы. На мгновение прикрыл глаза отец-король: пусть душу словно крючьями рвут — все равно должен сдержаться, должен хоть казаться сильным, не время для слабости и слез, не теперь, не на глазах у детей, внуков, служителей и еще невесть кого… И сколь бы ни прочна была вера, воспринятая от предков и эльфийских наставников — слабым утешением для живущих было думать, что Тиндомиэль ныне уже не здесь, а вдали от своей оставленной телесной оболочки и от всего, что она знала при жизни. После, отпросившись, остались еще ненадолго Эльдарион, Валакар и Лютиен: неподалеку была погребена первая жена принца, и старшие дети еще помнили свою мать, пусть и слишком рано довелось им остаться наполовину сиротами. Никому из них не было дела до горького взгляда Саэлинд, до ее едва сдерживаемых злых слез, полных почти детской обиды… Подсчитав время и решив, что до темноты его еще достаточно, Мириэль отправилась на городское кладбище для простолюдинов: там, в неприметной могиле под серым камнем, похоронен был ее кровный отец, так никогда и не увидевший свое дитя. Майтимэ с дочерью не пошла, тихо объяснив: «в другой день». Принцесса, навсегда сохранив в сердце свою первую отчаянную любовь, все же не желала бессмысленно печалить законного мужа, пусть Деорнот и не думал ревновать ее к давно умершему. Темные облака, заполнившие небо до самых краев, казалось, неслышно вздохнули от горизонта до горизонта, и к усталой окоченевшей земле беззвучно устремились бледные снежные стаи. *** Поминали умершую тем же вечером, после похорон, стараясь не усердствовать с крепкой выпивкой, хотя кое-кого из собравшихся внутренне тянуло наплевать на приличия и забыться. Из темного облака горя, растерянности и подавленного страха сначала с усилием, а потом уже свободнее выуживали светлые искры добрых воспоминаний о покойной, о прежних счастливых днях, о благих проявлениях ее необычных способностей; о том, что мечталось, но не могло сбыться… Тихо сновали вокруг слуги, поднося блюда, подливая вина или меняя свечи; среди них мелькали то и дело новые лица: не только в королевскую семью Злозимье принесло гибель и горе. Вдруг забеспокоилась Арвен, пошевеливая чуткими ушами и к чему-то прислушиваясь: как королева смогла объяснить потом, в тот миг ей вновь послышался звук тех же детских шагов, что и в усыпальнице. Однако среди присутствовавших тут слуг все были взрослыми, да и вряд ли кто-нибудь из них отважился бы нарушить правила, отлынивая от работы, когда людей и без того не хватало. Кратко извинившись перед родичами, Валакар поспешно выбрался из-за стола и ненадолго отошел. Из коридора, примыкавшего к малой обеденной зале, послышались негромкие голоса Рутиона, дворцового управляющего, и Тайрона, смотрителя кладовых, которого неведомо зачем оторвали от его основной работы и вызвали сюда. Валакар что-то спросил, слов было не разобрать, но в голосе его явственно звучало насмешливое любопытство. Что-то испуганно забормотал в ответ Тайрон, следом вдруг раздался щебечущий голос молодой девушки… Вернувшись, старший внук короля не стал рассказывать о том, зачем ему понадобились Тайрон и загадочная девушка, которая наверняка тоже работала где-то в королевском доме, пусть и не прислуживала самим господам. Однако вид у него был скрытно-самодовольный, словно он только что отыскал нечто весьма для себя занимательное и ценное, чем вовсе не собирался ни с кем делиться. Пламя свечей трепетало, чутко отзываясь на любое мельчайшее движение воздуха, золотистыми искрами отражалось в серебряной и стеклянной посуде, в глазах людей и в запоздавших усталых слезинках… Большой камин был растоплен на совесть, однако по лицам и рукам нет-нет да и пробегал невесть откуда пробравшийся стылый сквозняк. Вино все же развязывало языки, дарило обманчивое чувство временной легкости, притупляло горечь потери и недобрые подозрения. Воспоминания, начинаясь с робких обрывочных слов и фраз, теперь становились настоящими потоками, яркими и часто несвязными, когда говоривший, повинуясь случайному выверту мысли, перескакивал с одного события на другое. Вслед за Тиндомиэль довелось вспомнить и других, ушедших годы назад, принадлежавших к этой семье по рождению, принятию или браку. Память уходила все дальше в сумрак прошедших лет, незримыми мостами соединяла минувшее с нынешним. Арагорн вспоминал свою мать, Гильраэн-старшую, в честь которой назвал третью дочь; об отце своем он знал разве что с чужих рассказов, а собственных воспоминаний нажить не успел. Эльфийская родня Арвен почти вся пребывала ныне за морем, однако, несмотря на разлуку до конца мира, уплывших не полагалось поминать как умерших. Семья, созданная брачным союзом Арагорна и Арвен, а после продолжившаяся в их детях и внуках, тоже существовала уже больше столетия. За это время число их потомков превысило четыре десятка, однако среди этого беспокойного людского множества, разбросанного по нескольким областям и городам, не обходилось и без потерь. Особенно было что вспомнить Лютиен и Валакару: Умбарская область, ныне именуемая Южным Гондором, была местом довольно жестоким, и не только из-за людских нравов. Гибелью там могли грозить заразные болезни, передававшиеся через воду, насекомых или зверей; укусы ядовитых пауков, змей или скорпионов, пробиравшихся в людские дома; яд таили и многие растения, искусно прятавшиеся среди съедобных… Да и сами люди весьма преуспели в самоистреблении, устраивая кровавую вражду между семьями, племенами и бандами, или же просто выискивая на свою голову опасностей и приключений. Особенно уязвимы перед всеми этими угрозами оказывались маленькие дети, еще не нажившие осторожности, силы и ума для собственной защиты, однако достаточно шустрые и любопытные, чтобы ускользнуть из-под присмотра старших. Именно так, упав с высокого дерева, много лет назад погибла младшая из детей Лютиен, ее единственная дочь. Похожая печальная судьба постигла одного из внуков Валакара — мальчик сбежал от няни на улицу и попал под копыта лошади. Еще одного укусил ядовитый паук, свивший паутинное гнездо во внутреннем дворике дома. В центральном, «старом» Гондоре, и особенно в столице, конечно, не водилось столько ядовитых тварей или разновидной заразы, однако от несчастий и роковых случайностей люди не были защищены и здесь. Лейсан, первая жена Эльдариона и мать Валакара, умерла при рождении младшей дочери, прожив всего двадцать четыре года, оставив вдовцом мужа-ровесника и сиротами — четверых детей. Брак этот, недолгий, но удивительно счастливый и наполненный истинной любовью, был для обоих очень ранним. Многие семейства из старой гондорской знати, мечтавшие подсунуть в жены принцу-наследнику своих дочерей, сестер или племянниц, осуждали короля за дозволение этого странного союза, а после со скрытой настороженной враждебностью относились к детям, рожденным Лейсан. «Недостойно это королевского рода — так беспечно мешать свою кровь с иноплеменниками и водить дружбу с низшими! — ворчали некоторые, очевидно, полагая происхождение и чистоту крови главным достоинством и благом, какое только может быть у человека. — Дочь служанки никогда не будет ровней принцессе, как ее ни учи и во что ни наряди; купец не станет дворянином, сколь бы ни был он богат; смуглый потомок рабов не превзойдет в доблести и достоинстве светлолицего западного рыцаря. Каждому своя дорога и свое место, так уж устроен наш мир, и не нам менять его извечные законы». — Отчего же эти люди так кичатся своей мудростью и ученостью, если полагают, что в жизни важно одно только происхождение и славное имя предков? — бывало, раздраженно-устало говорил король, в очередной раз в том или ином виде выслушивая подобное от знатных владетелей, то на совете, то в частном разговоре, а то и невольно став свидетелем чужой беседы. Сам он, хоть и не раз слышал про наследственный характер, привычки и манеры, передающиеся от предков к потомкам, в своей жизни столь же много видел случаев, когда разум, честь, достоинство или доброта создавались воспитанием и примером старших, пусть даже и не родных по крови. Наследовались внешность, способности или склонности к чему-нибудь, иногда болезни, однако все это не создавало человека тем особенным и единственным, чем он становился. — Правильно говорит пословица — яйца курицу не учат, — недовольно хмурилась королева, если кто-нибудь осмеливался высказать подобные замечания уже ей. — Почему они думают, что лучше меня знают, как мне правильно жить и воспитывать детей? Почему так уверены, что сами этим искусством владеют? В воспитании детей она, впрочем, достигла немалого опыта еще до того, как вышла замуж и родила своих. За долгие века ее жизни в Ривенделле перебывало немало человеческих воспитанников и приемышей, не только из дунэдайн, но и просто безродных сирот или подкидышей, ненужных своим кровным семьям. Эльфы, выбираясь из своего поселения и скрытно бродя возле людских деревень, бывало, забирали брошенных или сбежавших детей к себе, и такие найденыши росли в Ривенделле. Повзрослев, они чаще всего присоединялись к дунэдайн, как к людям, наиболее близким им по воспитанию и взгляду на мир. Для многих таких воспитанников дочь Элронда становилась приемной матерью, и нажитый в те времена опыт очень помог ей при воспитании ее родных детей. Впрочем, даже среди родных, по странному стечению обстоятельств, прихоти и безрассудства, оказалась и одна приемная дочка. Хириль осиротела сразу после рождения: ее кровная мать, очень юная и слабая здоровьем, умерла, не пережив тяжелых родов, а отец был неизвестен. Старшая тетушка, прислуживавшая в то время в королевском доме, искала, куда бы пристроить ребенка, потому что не хотела растить ее сама. Разговор об этом случайно услышала Арвен и, несколько смущаясь, предложила в качестве приемной матери себя, мысленно рассудив, что, наверно, так явила себя судьба, вмешавшись в жизнь королевы и пока еще незнакомой малышки. Вот так Хириль в одночасье стала из дочери служанки почти самой настоящей принцессой, неродной близняшкой для Эльдариона, который был старше нее всего на несколько месяцев. Возможно, для людской матери было бы неразумно брать приемного ребенка, когда ее родной был еще настолько мал. Однако у эльфийки было гораздо больше сил, здоровья и выносливости, простое решение находилось там, где люди на пустом месте надумывали всяческих «традиций» и «приличий», а молока досыта хватало на двух младенцев. Король, увидев у жены еще одного ребенка и узнав всю эту историю, немало удивился, однако доверял своей Вечерней Звезде, даже если ее выбор всем прочим казался странным. Со временем и сам приемный отец привык к новой дочке, почти не делая для нее различий со своими родными детьми. Несмотря на горестные обстоятельства своего рождения, Хириль выросла достойной и разумной девушкой, пускай неказистой внешне и слабой здоровьем. Для принцев и принцесс она была сестрой, для их детей — любимой тетушкой, и никому из семьи не пришло бы в голову считать ее в чем-то хуже или ниже. Повзрослев, Хириль вышла замуж за небогатого землевладельца из Итилиена, человека доброго и честного, пускай и годившегося по возрасту ей в отцы. Супружеская жизнь сложилась счастливо, хотя общих детей у пары не родилось; Хириль была любящей и любимой женой и заботливой мачехой для детей своего мужа от первого брака. Однако прожить ей довелось всего тридцать восемь лет — недолго даже по меркам обычных людей, без эльфийской и нуменорской крови. Одной ветреной и сырой зимой Хириль умерла от осложнений самой обыкновенной простуды, сгорев от лихорадки всего за четыре дня. От нее не осталось в этом мире кровных потомков — лишь любовь и добрая память людей, которые по своей воле стали для нее семьей. Обменивались молчаливыми взглядами Майтимэ и Мириэль: много могла бы вспомнить старшая из выживших принцесс, чья первая любовь вспыхнула когда-то так безудержно и закончилась так страшно. Непрошенная печаль мелькала в светлых глазах Деорнота: всю оставшуюся жизнь должен он был делить сердце жены с навек ушедшим. Но — одним лишь взглядом и едва уловимым движением искалеченной ладони — Гильраэн остановила несказанное, так же, как много лет назад одними лишь беззащитными руками останавливала кинжал отвергнутого поклонника старшей сестры, не простившего, что ему предпочли другого. Не место было и не время для той истории — ужасной и горькой, ставшей величайшим испытанием для всех причастных. И вот теперь Тиндомиэль присоединилась к ушедшим на неведомые пути за пределами этого мира, и кто бы знал, доведется ли им встретиться там и узнать друг друга? Или любовь и память оставались лишь в пределах этого мира, за его гранью исчезая и уступая место чему-то иному? В звук человеческих голосов вплеталось потрескивание огня в камине, смутно доносившийся гул вновь усилившегося ветра снаружи, тихие шаги слуг и раздавшееся откуда-то нежное мяуканье кошки… Каждый предавался своим мыслям, и казалось, что невысказанное роится в колеблющемся сиянии свечей, лишенное звучания и окраски, однако ощутимое каким-то иным необъяснимым образом. *** Той ночью Арвен вновь ночевала у мужа, и ничьего чужого слуха не достигли сбивчивые горькие слова, заглушенные рыдания, которым лишь так можно было дать волю, а после — тишина, одарившая пусть еще не покоем, но первым смирением… А когда милосердный сон все же пришел, то вместо безмысленного темного покоя, столь нужного и желанного, вновь явилось обоим все то же загадочное видение: пронизанная безжалостным морозом снежная ночь, мертвое сияние луны и светловолосая женщина, беззвучно проглоченная рекой. Устроившись в отведенной им комнате, довольно скромной, но хотя бы теплой, едва не до утра тихо шептались Леголас и Сурион, равно обеспокоенные и судьбой смертных друзей, и будущим эльфийской общины, и теми новостями, которые еще лишь ожидались из родного Лихолесья. Тревога двух товарищей была общей: как знать, не задело ли несчастье бледными крыльями и ледяными когтями еще кого-нибудь из близких, не пожелавших оставить привычный лесной дом? И что в таком случае делать им, обретшим уже две родины и ни от одной из них не способным отречься полностью? Мириэль, кратко просмотрев дневные наброски, привычно удержала себя от неизжитого искушения тотчас же довести до ума хоть часть из них. Чуть помятые бумажные листы она лишь аккуратно разложила по столу, лавкам, подоконнику и даже крышке сундука, чтобы в чувствительном материале не оставалось ухваченной из уличного воздуха сырости. Сейчас надо было постараться поскорее уснуть, отпустить толкающиеся беспокойные мысли, подстегнутые не ко времени разыгравшимся воображением, да и чужие заботы, будто незримым облаком слетавшиеся к ней, стоило ей лишь переступить порог родного дома. А уж завтра, отдохнувшими глазами и разумом, можно было решать, что из рисунков превратить в полноценные картины и что из запечатленного имеет самую большую ценность как свидетельство необычайных событий. Майтимэ, устав спокойно сидеть и мерзнуть, немного побродила взад-вперед по коридору рядом с отведенной им с мужем спальней. Лишь согревшись и разогнав этим давно привычным способом давящие мысли, она отправилась спать, и во сне, пригревшись рядом с Деорнотом, отчего-то видела не его и даже не умершую сестру, а первого своего возлюбленного, художника-путешественника по имени Лю Вэньмин. Оживало в памяти дремлющего разума давнее свидание теплым днем позднего лета, небольшая и по-своему уютная мастерская, очередная занятная история из дальних стран, лучше всех эльфийских легенд и любовных баллад, которые было дозволено читать юным принцессам… Тогда Лю рассказывал любимой о календаре своей далекой родины, в котором каждый год назывался по одному из пяти элементов и двенадцати животных; вдвоем они пытались высчитать, какой зверь покровительствует самой Майтимэ или кому-нибудь из ее родных. Потом он к слову припомнил еще какую-то страну, кажется, к северу от его родного Цоама, где животных в календаре было шестнадцать, в том числе и такие неприятные твари, как паук или летучая мышь. Проснувшись посреди ночи, принцесса припомнила лишь смутные обрывки недавнего видения и вяло порадовалась, что не имеет привычки разговаривать во сне вслух. Деорнот, мирно посапывавший рядом, конечно, знал историю своей жены, однако лишнее напоминание о другой любви, все еще живущей в ее сердце, было бы для него горько. Долго не спала в этот затянувшийся вечер и Аданель — самая младшая из пестрого сборища королевских детей. Попивая теплый ароматный чай, вылавливала из него размокшие цветки и съедала их, лишь немного мысленно пожалев, что не отыскать сейчас свежей ромашки, клевера, календулы или хоть оранжерейной розы. Поедать цветы, свежие или размокшие в чае, младшая принцесса любила еще с раннего детства, за что и прилепилось к ней прозвище «Ромашка». Сейчас лакомством ей служили как раз цветы ромашки, в таком виде похожие на утопленных паучков, неживо колыхавших тонкими лапками-лепестками. А невдалеке, по светлой полоске беленой стены между навешенными для тепла ткаными занавесями, неспешно направлялся куда-то паук самый настоящий — законный обитатель комнат, кухонь и кладовых, отважный охотник на мух, блох или тараканов. Очевидно, жилище этого восьминогого таилось где-нибудь за гобеленами, а незнакомое движение, свет или тепло от впервые за долгое время растопленной печки выманили его посмотреть, в чем дело. — Привет, паук, я на время твоя соседка, — поздоровалась Аданель, задумавшись в очередной раз, могут ли пауки вообще слышать людскую речь. — Я не буду тебя бить, но и ты, пожалуйста, не лезь под ноги. Пауков принцесса никогда не боялась, а в детстве очень любила наблюдать за тем, как они плетут паутину, похожую на тончайшее полупрозрачное кружево. Конечно, от старших родичей Аданель слышала, что некоторые виды пауков ядовиты и опасны для человека, однако в столице и ее окрестностях таких не водилось, что бы ни говорилось в старинных жутких байках про пришельцев из земель Мордора. Проводив паука взглядом и чувствуя, как начинают слипаться глаза, она подумала, вернулся ли уже из своего очередного плавания ее муж. Прочитал ли он письмо, оставленное перед отъездом, и не слишком ли испугался за нее? Не обиделся ли, что не дождалась его, дело родной семьи представив более важным? Дошло ли другое послание, еще раньше отправленное из столицы, до Ясмины — младшей сестры Валакара, обитавшей близ Линхира, в особой женской общине-сестринстве? Даже если Ясмина в то время была в отъезде, сразу после ее возвращения какая-нибудь из ее помощниц или доверенных подруг все равно должна была сообщить о письме от родичей. С блуждающей на губах довольной улыбкой засыпал Валакар, едва усмирив сумрачную радость от нежданного открытия. Теперь глава Паучьего клана понимал, что немного поспешил, высказывая свои догадки родичам, но, с другой стороны, в тот час он и подозревать не мог, какая тайна вскоре ему приоткроется. Внимание деда, тетушки и отца отвлечется на дракона, на то, откуда зверь прилетел и кого принес на своей спине; но весь этот невероятно долгий извитый путь до начала не под силу теперь проследить даже искуснейшему из следопытов или мудрецов. К месту гибели пришельцев, конечно, придется посылать верных людей, даже если среди снесенных камней и земляных оползней не отыщется никакого следа, что мог бы быть разгадан. И сколь же не ко времени сообразителен оказался Леголас, пусть его догадка лишь на волосок прошла от истины и была отвергнута из-за совершенно неудачной попытки доказательства! Сам Валакар, соединив предположения эльфа со своими, едва удержался тогда, чтоб не припомнить вслух старые умбарские сказки, слышанные когда-то от своей бабки по материнской линии. Жуткие истории о людях, чей рассудок оседлали злые духи — дэвы или джинны… Если умеючи воспользоваться узнанным, возможно казалось не остановить подступающую тьму, но хотя бы отвлечь ее от близких, заболтать и увести чуть в сторону. Конечно, вовсе без жертв здесь обойтись было бы невозможно, но выручала по-своему гадкая мысль: пусть гибнут чужие, незнакомые, ничем не выгодные и не полезные, зато свои, любимые и нужные, останутся невредимы. Ведь в самом деле, не все ли равно этому ледяному и чуждому чему-то, таящемуся по ту сторону снов и теней, чей разум дурманить и чье живое тепло гасить всеобъемлющим, неистребимым холодом? А в маленькой комнатке при обширных дворцовых кладовых, в тусклом свете масляного светильника, Ирэт Мелочь, усевшись на лавке и поджав ноги, сосредоточенно ела белый апельсин: сначала истекающую пряно-сладким соком белесую мякоть, потом шкурку, снаружи отливавшую перламутром, как внутренность морской раковины… Об этих необыкновенных плодах молодая женщина прежде лишь слышала: от матери и старшей тетушки, также работавших здесь, и от смотрителя Тайрона, который под доброе настроение мог порассказать много занятного о чужеземных товарах, что оказывались в подотчетных ему кладовых. Белые апельсины, выведенные когда-то в садах одного харадримского князя, были большой редкостью и ценились на собственный вес в золоте, а иногда даже на объем. Из масла их изготавливали дорогой, хотя и очень резкий вид благовоний, а из высушенной и перемолотой мякоти и шкурки делали пряность, которая, впрочем, нравилась далеко не всем, даже если денег на нее хватало. В сыром же виде белые апельсины были столь едки, резки и щипучи, что есть их не решался ни один нормальный человек. Впрочем, Мелочь, с детства спокойно лакомившаяся острым красным перцем, за сохранность своего рта и желудка могла не опасаться. Конечно, простая прислуга, пусть и удачливая, ловкая и на хорошей должности, в обычное время и мечтать не могла бы узреть такой редкий плод, кроме как среди даров или припасов для господской еды. Однако сейчас белый апельсин был в ее руках, исправно и дивно-вкусно елся, забрызгивал соком руки, лицо, платье и волосы… Казалось, весь прошедший день обернулся одним сплошным безумным приключением, которое она сама, или же не совсем сама, отыскала на свою голову. Звук шагов, сначала выдавший ее в усыпальнице, а потом узнанный господином Валакаром; его расспросы, на которые пришлось отвечать правду, и предложение, от которого не хотелось отказываться… И, конечно, Оно — то, что уже много дней и недель таилось где-то внутри ее разума, прозрачным неестественно чистым холодом проскальзывая меж мыслями, укутывая чувства нелюдской безмятежностью и иногда подталкивая на такие дела, на которые сама Мелочь не решилась бы даже при всей своей храбрости и удаче. «Страх замерзает первым», — и вправду, по уму стоило бы сейчас бояться, хотя бы представив собственное будущее меж службой двум господам, однако испугаться не выходило. Точно так же, как во время стремительного падения со стены, закончившегося мягким приземлением в сугроб; или еще раньше, в тот самый первый раз, когда из покрытого инеем колдовского шара стремительно плеснулась в глаза ожившая тень. Правда, до сей поры Оно, как его просто звала Мелочь, лишь наблюдало, не стремясь являть себя другим людям, кроме своей невольной соседки по разуму. Однако господин Валакар сам догадался о его присутствии, и прямой приказ показаться из чужой оболочки был лишь последней проверкой уже укрепившейся мысли. Оно, кажется, на краткое время приняло какой-то зримый образ и даже пыталось так же мысленно что-то сказать… Однако вышло ли что-нибудь из этого разговора, Ирэт могла приблизительно судить лишь по довольному виду Валакара, по его последнему обещанию и подарку ей самой. Все это, как он сказал, было лишь началом, и удачное продолжение всецело зависело от них троих. Мысли текли вяло, плавно и бесцветно; лишь безмятежность царила там, где полагалось рождаться страху, гневу или чувству вины. А то, что это бесчувствие порождало, сейчас находилось одновременно и где-то в глубине разума Мелочи, и в колышущихся тенях за ее спиной, и в бездонной ночной тьме, что наполняла сейчас Цитадель, весь Белый город и край вокруг; и где-то там, вовсе уж за пределами зримого и знакомого мира, доступного живущим. В этот самый час одни лишь погружались в сон, другие давно уж отдыхали, третьих еще ждала работа, а чьему-то сну и вовсе не суждено было уже закончиться пробуждением… И в одном из городских домов, разделенном между несколькими небогатыми семьями, наверно, мирно спал маленький сын Ирэт, под надежным присмотром ее матери и младшей сестры. Мысли Мелочи обращались к родным, искали тепла среди объявшего весь мир холода, и этого живого людского желания ничья чуждая воля пока не стерла. Тень, незаметно выглянув из-под локтя Мелочи, обнюхала почти доеденный апельсин, а потом снова спряталась, нимало не смущаясь расположением светильника и прочих предметов в комнатке. Извечные правила сочетания света и темноты, казалось, были не для нее. Тишину внутренних помещений Цитадели едва тревожили лишь глухие завывания усилившегося в ночи ледяного ветра.