Друг эльфов

*** Со времени прихода Злозимья прошло больше двух десятков лет. За это время даже самые острые умы из числа причастных, заинтересованных или же просто желавших оказать помощь, не сумели добраться до разгадки таинственного явления. Вот уже два десятка раз на смену обыкновенному настоящему лету, разве только более прохладному, чем раньше, неумолимо устремлялась смертоносная зима с северного края мира, в этом долгом пути на юг нисколько не растрачивая своей ледяной силы. По много дней плясали метели, хороня под снегом деревни и города; тени оживали, вспархивая с промерзлой земли и кружась вместе со снежным крошевом в стремительном невесомом танце. Реки, прежде не знавшие льда, теперь к середине зимы становились надежными дорогами для пешеходов, верховых и даже целых санных караванов, а лодки и большие корабли, вытащенные на сушу, замирали промерзлым сном до новой весны. Растения, привычные к жаркому лету и мягкой южной зиме, вымирали, не выдерживая страшных морозов, и опустевшее место на удивление быстро занимали другие, каких в этих краях прежде не видели: мхи невероятных расцветок, сотни видов трав, в начале лета оживлявших землю немыслимой пестротой цветения; кривые ползучие кустарники с целебными листьями или съедобными крохотными ягодами; какие-то родичи елей, сосен и лиственниц, упорно пробивавшиеся среди подлеска; временами встречалось и вовсе такое, что казалось ожившим бредом безумца или любителя дурманных веществ… — Вот интересно, откуда в наших краях разом столько растений, которые раньше не встречались ни тут, ни севернее от нас? — не раз и не два задавались закономерным вопросом едва ли не все, кто хоть что-то смыслил в деревьях, кустах и травах. — Допустим, росли они исконно где-нибудь на самом дальнем севере, на границе вечных льдов, а здесь они откуда? Кто и как мог в таком множестве принести семена и рассеять их? Да, где-то потрудились перелетные птицы или, может, какие-то кочующие звери, но объяснение выходит слабовато. Сами они, что ли, отрастили себе лапки и пришли новое место обживать? Так вот и поверишь в колдовство, хоть и говорят, что древняя магия исчезает из мира… — Если это и впрямь колдовство, то чье и зачем? — задумывались знатоки древних легенд и сказок, или же просто умные люди и не люди, со временем успевшие привыкнуть к бесчисленным и порой страшным чудесам, наполнившим мир вокруг. — Редкие существа способны такое натворить, и расходовать свой дар попусту не станут даже они. — Нет в этом добра, — выводили очевидное те, кто был еще более осведомлен — по чужим достоверным рассказам или даже собственному опыту. — Против нас ведется война — необъявленная, неназванная, с противником, который не явил своего имени, лица и намерений… Но иначе это не назвать не выходит. Король и те, кто к нему близок, также знают правду, но скрывают ее, чтобы народная молва не назначила их виновными. Сколько жизней забрала эта колдовская зима, с самого первого своего появления и за все годы после? Сколько людей погибло от холода, голода и болезней, сколько покончило с собой, поддавшись теневому наваждению? Ко всем этим потерям следует прибавить еще и уехавших, которые не собираются сюда возвращаться… Это происходит во всех землях, куда приходит Злозимье, но более заметно там, где прежние зимы были теплыми. В особенности досталось Рохану и ближним к нему областям Гондора; в них точнее всего подсчитаны утраты, хотя итоги и держат в секрете. Но невозможно скрыть вымершие деревни, зарастающие дороги и кладбища, становящиеся обширнее городов. По всему выходит, что все это обрушилось на нас не случайно, а послано нам на погибель. — Ох, рановато вы эту погибель зовете, когда она еще не пришла, а даст Единый — и вовсе до срока не явится! — возражали некоторые, еще не утратившие умения даже в самые темные времена отыскать свет и надежду на лучшее. — Зимы у нас нынче примерно как в Арноре или на севере Рованиона, там люди живут, и мы тут теперь живем не хуже. Вода и земля не отравлены, пепел с неба не сыплется, чудищ по лесам и дорогам не бродит, чего ж конца света ждать? Растения новые понаросли — так одни из них людям на пользу, другие хоть не во вред, самые обыкновенные, только вроде переселенцев из других краев. Никаких орков или темных тварей, как в старых сказках, никто не видел, войн и моровых поветрий нет… А что тени зовут да на нехорошее подговаривают, так ответь им просто: не хочу, не пойду с вами, и не ходи, они и отстанут. И возможно, что истина была как раз на стороне последних: сколь бы ни суровы были морозы, сколь бы ни долги метели, сколь бы ни бездонен мрак ночей — человеческий род был слишком живуч, упорен и приспособчив, чтобы все это стало для него невосполнимой гибелью. Те, кто не чувствовал в себе достаточной силы, выносливости и удачи, бежали: кто на юг, кто на запад, кто в дальние и едва освоенные земли у новых восточных границ. Кого-то заносило даже в Арнор, где зимы тоже были холодны, однако там хотя бы тени не жили собственной странной жизнью и не звали в темные метельные ночи прочь из дома, навстречу последнему сну. Некоторые семьи расчетливо разделились: одни родственники, уехав, обустраивались на новом месте, другие же, самые здоровые и отважные, оставались на прежнем месте, если имели выгодную работу и не утратили ее с приходом Злозимья. А кто-то и вовсе не желал срываться с исконно обжитых земель, внимательно изучая изменившийся мир и стараясь приспособиться к нему. Люди перестраивали дома, сооружали каны и печи получше, раздобывали семена и саженцы растений, устойчивых к морозам, и скотину выносливых северных пород… А Злозимье меж тем, кажется, не собиралось отпускать ухваченную добычу, на время отступая летом, но каждой зимой возвращаясь — теперь уже как привычная знакомая тягота, а не внезапное и таинственное бедствие. Всякий год поля, горы и перелески окутывались пышным снежным нарядом, на фоне которого темными пятнами выделялись деревни и села, и даже Белый город смотрелся грязновато-серым. Андуин у берегов схватывался льдом, который все разрастался и к середине зимы становился сплошным и прочным, как надежная дорога. Поселяне, вынужденные по зиме отправиться в путь, сменяли колесные повозки на сани, о которых еще два десятка лет назад в этих краях мало кто слышал. Низкорослые мохнатые лошади, которых приноровились нынче разводить в Рохане, фыркали и копали копытами снег, отыскивая под ним хоть какую недомерзшую травку, хоть коренья, хоть даже самый завалящий мох: все, что им сгодилось бы пожевать. Отважные дети, народившиеся уже после прихода Злозимья и не знавшие никакого иного мира, невинно радовались сияющей красе первых снегопадов и с любопытством вслушивались в песни метелей, в которых слышалась им загадочная нелюдская речь. Хоть светлолицые дети гондорцев и роханцев, хоть бесчисленные смуглые полукровки одинаково увлеченно копали в сугробах норы, сооружали из снега крепости и причудливые статуи, устраивали битвы снежками или, ускользая от присмотра старших, лезли на лед рек и озер. Для них все это было обыкновенной жизнью, которой суждено повторяться из года в год, а печальные воспоминания взрослых об апельсиновых рощах, виноградниках или зеленой траве в середине зимы казались лишь невозможной выдумкой. Королевское семейство, за эти годы прибавившее в числе, исключением тут не было. Элендил и Амариэ, дети Эльдариона и Саэлинд, конечно, слышали от старших родичей и друзей о том, какова была их родная страна в не столь уж давние иные годы и какой бедой обернулся самый первый приход северной зимы. С детства видели они многочисленные следы переделок и переустройства в Цитадели и в других местах родного города; видели могилу старшей тетушки с высеченными датами рождения и смерти, обозначавшими долгую странную жизнь и жуткую нелепую смерть; слышали необыкновенные байки о том, как Ирэт Мелочь свалилась с внешней стены, пролетела несколько десятков футов и упала в сугроб, даже не поцарапавшись… Однако самим младшеньким вовсе не о чем казалось сожалеть: мир и без того был для них достаточно хорош. Как и других детей, брата и сестру манили бесчисленные приключения, обещанные бриллиантово-сверкающими сугробами и опасной ледяной глазурью на камнях; тянуло в очередной раз удрать от родителей, учителей и слуг, понырять в снежные горы, не задумываясь, что может таиться внутри, покататься с обледенелых спусков или нарочно для этого залитых горок, иной раз крепко влетая то в стену, то в неосторожного прохожего, то просто в сгребенную кучу снега; устроить перестрелку снежками или слепить снеговика, которые всякий раз получались в необыкновенными и почти живыми лицами… Саэлинд, после рождения детей взявшая в голову какие-то странные мысли, поначалу очень ругалась, норовила чрезмерно строго наказывать отчего-то одну только свою дочку, притом за самые безобидные детские проделки, вроде беготни, затянувшейся прогулки или грязной одежды. Все остальное семейство с такими способами воспитания было не согласно; Арвен и Арагорн все чаще вмешивались, останавливая невестку и пытаясь вразумить ее; Эльдариону приходилось выслушивать негодование и жалобы жены, что, конечно, не могло бы породить между ними добрых чувств, которых и без того было очень мало. Так что, когда ссоры стали слишком уж часты, а решить дело мирно так и не удалось, супруге принца-наследника был предложен выбор: возвращение в родительскую семью, пусть и без формального расторжения брака, или же мирная жизнь в одном из королевских загородных имений. Саэлинд, не желая мнимого позора и бесчисленных ненужных вопросов, выбрала второе; дети же оставались с отцом. Как ни странно, это сомнительное решение оказалось в итоге полезным: без обилия наблюдателей, навязчивых советчиков и иных любопытствующих Саэлинд находила себе занятия по душе, а общение с детьми и мужем легче давалось ей посредством длинных обстоятельных писем, чем вживую. Самим же детям гораздо проще и спокойнее жилось вдали от матери, имевшей чересчур строгие представления о приличиях и считавшей розги и пощечины совершенно обычным наказанием. Уже немного позднее, когда Амариэ было восемь лет, а Элендилу двенадцать, младшеньких в семье вдруг разом оказалось вдвое больше: как раз в то время Арагорн и Арвен удочерили Айсель и Фариссу, которые приходились внучками Валакару. Амариэ была очень рада появлению подруги-ровесницы, хотя спервоначалу им с приемной тетушкой не раз случалось крепко подраться. Фарисса, попавшая в новую семью четырехлетней малышкой, имела нрав гораздо более миролюбивый и серьезный, так что на старших девочек смотрела иногда как на буйных сумасшедших. Элендил порой посмеивался, что во главе этой беспокойной девичьей банды чувствует себя заботливой старшей сестренкой. Валакар, давно избравший важнейшим для себя владением Умбар, все же часто заявлялся и в столицу: проверить, хорошо ли работают местные «паучьи»; напомнить о собственном влиянии и значимости родичам, союзникам и возможным врагам; лишний раз незаметно удостовериться, что самый младший брат не имеет к нему вражды, а заодно и проведать двух внучек, которых получилось так удачно пристроить. Мало для кого было секретом, что многие из Стражей Цитадели и слуг в королевском доме на самом деле работают еще и на главу Паучьего клана, оберегая его самых ценных родственников и сообщая ему важные вести о них и от них. Не избежала этой беспокойно-завидной участи и шустрая Ирэт Мелочь, за эти годы из простой работницы кладовых дослужившаяся до помощницы их главного смотрителя, а на самом деле частенько исполнявшая именно его обязанности. Ныне Мелочи было уже около сорока лет; у нее имелся законный муж, четверо детей, а по линии старшего сына народилась недавно и внучка — почти ровесница своей младшей тетушки. Однако мало кому удалось бы сходу угадать настоящий возраст Мелочи и воспринимать ее как зрелую солидную женщину. Маленькая, как подросток, легкая, ловкая и стремительная, Ирэт вечно куда-нибудь мчалась, успевая будто бы в два-три места одновременно; запросто могла взобраться по неровной каменной кладке, пройти по карнизу или гребню стены, зимой — нырнуть с низкой крыши в особенно заманчивый пышный сугроб и выкопаться из него похожей на снеговика… Ни один вопрос не заставал ее врасплох, сходу и безошибочно вспоминала она что угодно из содержимого огромных кладовых, что находились под ее ответственностью, и как по волшебству могла извлечь из них, кажется, что угодно: даже то, что никогда не значилось в описях, конторских книгах и перечнях закупок. Ей не требовалось сверяться с многостраничными списками или графиками, чтобы знать, что заканчивается, что накопилось и должно быть сработано, запасы чего нужно пополнить и излишки чего потратить во избежание порчи. Так что труд, у обыкновенного человека отнимавший многие часы, ею выполнялся за считанные минуты и притом гораздо легче. «Мелочь знает все, Мелочь знает всех, — так говорили о ней. — А если чего и не знает, так довольно один раз сказать-показать, вот и запомнит». Понимать нужное и угадывать чужие пожелания удавалось ей даже по самому запутанному и неточному объяснению, и оттого так удобно господам было посылать ее с каким-нибудь поручением в город, иной раз не единожды за день, было б только время оторвать ее от основных обязанностей. И привычно всем казалось, что Мелочь будто разом везде: и в кладовых, и в кухне, и где-нибудь неподалеку от покоев королевы или принцесс — везде мелькал ее широкий сияюще-алый пояс, полосой шелка много раз обмотанный вокруг тонкой талии, и пряным незримым шлейфом тянулся за ней аромат белого апельсина, накрепко впитавшийся в одежду, кожу и волосы. Именно это редкое лакомство — впрочем, больше никого особо не интересовавшее — было для Ирэт особой наградой от Валакара за полезную службу, конечно, лишь в дополнение к щедрому денежному вознаграждению и покровительству. Королю и королеве, разумеется, очень многое и давно известно было о тайных делах их старшего внука, однако, по здравому размышлению, пока нечего здесь было считать за вред и вовсе уж нечему и незачем противодействовать. Установившееся положение сейчас в общем устраивало всех: умбарская ветвь королевского рода, в которой мало осталось эльфийской и нуменорской крови, по численности перевешивала все остальные вместе взятые, однако прочно свила гнездо на юге, а севером интересовалась гораздо меньше. Сам Валакар, как подобает пауку, предпочитал удобное место в тени трона, однако всемерно заботился о том, чтобы этот самый трон занимал его надежный союзник. На покровительство и защиту при случае он мог рассчитывать от деда и отца, и тех же отношений желал для своего старшего сына и младшего единокровного брата, которым в будущем предстояло принять наследие предков и умножить его. Так что Умбар и подчиняющиеся ему области удерживались в составе объединенного Гондорского королевства, несмотря на разницу народов, языка и обычаев, а Паучий клан, раскидывая все дальше свои прочные липкие сети, незаметно превращался из нарушителей порядка в его охранителей. Именно разведчики из числа «паучьих», действуя согласно с королевской тайной службой, а то и на пару шагов впереди нее, умели забраться в самые опасные места и принести самые важные вести — добрые или же дурные. Когда самая первая зима Злозимья покинула земли Гондора, сменившись поздней долгожданной весной, подчиненные Валакара первыми добрались до места гибели дракона в Эмин Муиле и перерыли там все, до чего только дотянулись. Впрочем, обилие снега в зимние месяцы, а потом мощные потоки талой воды, вызвавшие на Андуине половодье, оставили мало шансов узнать хоть что-то новое и важное, сверх того, что королю удалось увидеть через палантир. Труп крылатого зверя, сползший в затопленный провал, лишь одним истлевшим крылом и боком торчал из темной воды, придавленный и полускрытый оползнем. Скалы и камни поблизости были ненадежны даже для самых опытных верхолазов; повсюду угадывались еще следы давней схватки, когда отряд храбрецов положил конец разбою крылатого хищника, пусть и ценой собственных жизней. Останки нескольких бойцов удалось отыскать и опознать; там же разведчикам второй экспедиции попались вещицы необычного вида, вряд ли принадлежавшие гондорцам: металлическая пряжка тонкой работы и походный котелок с письменами незнакомого языка по ободу. Это подтверждало догадку, что вместе с драконом могло быть еще какое-то существо, использовавшее его в качестве ездового животного, однако больше ничьих тел или хотя бы иных достоверных следов присутствия отыскать не удалось. Если даже неведомый пришелец и вправду существовал, то он или скрылся с места сражения, каким-то нелюдским образом пробравшись под дождем и метелью по опасным скальным тропам, либо, что вероятнее, был убит и погребен ныне под завалами щебня и валунов, раскопать которые теперь не в силах человеческих или даже эльфийских. Один из «паучьих», совсем молодой парень-полукровка, рассказывал, что видел невдалеке от драконьей могилы словно бы россыпь золотой пыли — мельчайшие крупицы, на миг сверкнувшие среди сырой глины и скальных обломков; но когда он, соблазнившись возможной добычей, попытался схватить их, в ладони его осталась лишь холодная грязь. Соратники, не видевшие ничего похожего, подняли юношу на смех, шутя, что награды от господина за опасную вылазку ему оказалось маловато. Валакар выслушал гораздо внимательнее и не единожды переспрашивал, казалось, ничего не значащие мелочи, однако предположил, что неведомое вещество могло быть всего лишь крошками слюды или даже просто мелкими недотаявшими льдинками, так как золота в Эмин Муиле никогда не водилось. Отчего их хозяина так заинтересовало все это глупое мальчишеское хвастовство, «пауки» поудивлялись меж собой, однако расспрашивать не решились и уж тем более не стали болтать с посторонними: тайны главы клана были смертельно опасны для тех, кто решился бы самовольно сунуть в них нос. Найденные останки погибших драконоборцев были перенесены и с почестями перезахоронены в Итилиене, откуда некоторые из храбрецов были родом. Обнаруженные предположительно иноземные вещи — пряжку и котелок — доставили в Минас Тирит, однако определить их происхождение не сумели даже самые сведущие. Пряжка была всего лишь оторванной мелкой деталью одежды или сумки, вдобавок долго пролежавшей в сырой земле. Знаки на котелке были похожи на письмена далекого Цоама, однако это сходство могло быть беспочвенным домыслом: о древней восточной империи до западных стран доходили лишь неверные слухи, да единственный сомнительно везучий путешественник-художник, которого угораздило когда-то полюбить юную гондорскую принцессу. Лю Вэньмин немного показывал Майтимэ письменность своей далекой родины, знаки, состоявшие из сложных сочетаний линий и точек, и каждый такой знак обозначал не одну букву, а целое слово или фразу. Эти немногочисленные записи в итоге остались у Майтимэ, а позже — были отданы подросшей Мириэль в качестве хоть какой-то памяти об отце, которого девочка никогда не видела. Стремясь проверить все догадки, все версии, имевшие хоть какую-то основу, король написал письмо старшей внучке, прося всего лишь прислать ему, если возможно, те самые записи. Однако Мириэль, у которой любопытство оказалось сильнее лени и страха, прибыла в столицу лично, а сразу после приезда, как оказалось, успела отправить послание своей матери в Рохан, так что вскоре встревоженная внезапным вызовом Майтимэ тоже явилась в родительский дом. Однако ни принцесса, ни ее родители, ни дочь не сумели извлечь пользы из цоамских надписей, начертанных когда-то искусной рукой художника. Несколько пар внимательных глаз, в разной степени зорких, высматривали соответствия в переплетениях линий, которые они все равно не могли прочесть; несколько разумов напряженно и упорно размышляли над этой загадкой, которая все равно была лишь малой частью загадки неизмеримо большей. Но даже при самом тщательном сравнении письмена на котелке выглядели несколько иначе; сходство виделось легко, однако ни одного полного соответствия не отыскалось. Надписи могли принадлежать разным языкам соседних стран или племен, разным местечковым наречиям одного народа, или же просто быть исполнены на одном и том же языке, но разными алфавитами или шрифтами. У гондорцев, сколь бы ни были они умны и опытны, недоставало проверенных сведений, так что поиски ответов в очередной раз зашли в тупик. После первых неудач дело скоро повернуло вовсе в другую сторону: раз не вышло узнать ничего важного там, где все закончилось, то нужно было хоть попытаться выяснить, где эта история могла начаться. Осведомители Паучьего клана вновь объединили усилия с королевской тайной службой и арнорскими следопытами и после долгих старательных поисков сумели проследить часть пути дракона до его появления в гондорских землях. Впервые крылатого зверя заметили гномы в Железных холмах, где он убил двоих неосторожных, по какой-то непонятной причине сунувшихся к нему слишком близко, а потом поспешно улетел, направившись на юго-запад. Но важнее оказались сведения, полученные в деревнях и мелких городишках Рованиона. Местные, припоминая необычное событие, уже обросшее слухами и сказками, говорили, что вместе с драконом видели людей: то ли одну, то ли двух женщин диковинного чужеземного вида. Одни рассказывали, что женщина была средних лет, низкорослая и с необыкновенной темно-золотой кожей, другие уверяли, что это была девочка-подросток, а кожа у нее была обычная, светлая… Но все сходились в одном: дракона в этом пути направлял человеческий разум, и именно наездница, вероятнее всего, удерживала крылатого хищника от нападений на двуногую дичь. Итак, хотя бы одно из самых первых соображений наконец обернулось доказанной правдой, и загадочный драконий всадник, точнее, всадница из додуманной безликой фигуры обрела пусть и смутный, но все же зримо представленный облик. Никто в Гондоре не слышал о такой стране, где люди могли бы седлать драконов, как обычных ездовых животных, да и на назгулов с их крылатыми тварями живая женщина или девочка не очень-то походила. Не добавляли ясности и упоминания о золотой коже: чего бы ни напридумывали потом деревенские сплетники, та женщина, скорее всего, была просто смуглой. Эта особенность могла с равной вероятностью указывать и на южные народы, и на племена дальнего севера, вроде каких-нибудь лоссотов. Подавляя в себе невольный страх разделить судьбу старшей дочери, король не раз рискнул воспользоваться палантиром, который, впрочем, работал точно так же верно и точно, как будто не был столь недавно замешан в страшной беде. Сперва как следует обдумав и отметив по карте основные направления и области для поиска пока еще неведомо чего, Арагорн пронизывал взглядом огромные расстояния, осматривал показавшееся подозрительным издалека или вблизи, вплоть до отдельных лиц, надписей или узоров на одежде. То тут, то там некоторые люди, каким-то непостижимым образом ощутив направленный на них чужой взгляд из ниоткуда, безошибочно оборачивались ему навстречу, глядели, не видя, прямо в глаза; на лицах их отражалась тревога или же простое любопытство, губы шевелились, и иногда, даже не слыша звука, смотрящий мог понять смысл предсказуемого вопроса. Об этой особенности действия палантира Арагорну доселе не приходилось ни слышать от мудрых наставников, ни читать в древних текстах о свойствах зрячих камней. Однако, понаблюдав несколько десятков таких случаев в совершенно разных местах и среди разных народов, король решил, что это сродни способности ощущать на себе обыкновенный взгляд с большого расстояния или даже через подзорную трубу. Однако же, кроме этого случайного и, в общем, малозначительного открытия, никаких важных новостей и сведений у ищущих не прибавилось, и разгадка тайны Злозимья не приблизилась ни на шаг. На самом северном краю мира, на границе тундры и вечных льдов или по неприветливым берегам холодного океана, обитали человеческие племена, большинство из которых отличались смуглой кожей, черными волосами и узкими темными глазами — совсем как у многих вастакских народов или даже жителей далекого Цоама. При желании, богатстве воображения и подходящем освещении лица этих людей, пожалуй, и можно было обозвать «золотыми», хотя сам Арагорн, как ни старался, видел их просто смуглыми, без надуманных странных сравнений. У многих северян, расцвечивая кожу еще более темными линиями, лица украшали причудливые узоры татуировок, которые любой знающий человек должен был прочесть, как книгу или знаки герба. Несколько раз удалось ему увидеть и драконов, несомненно похожих на убитого в Эмин Муиле. Эти звери, вроде бы не умевшие дышать огнем, были невелики размером — точно не чета Смаугу, Скате или уж тем более легендарным чудовищам Первой Эпохи. Крылатые хищники устраивали себе гнезда в прибрежных скалах или на островах; выхватывали, стремительно пролетая над водой, неосторожных тюленей, моржей, огромных толстоносых рыб или смешных нелетающих птиц, а иногда слетались на труп выброшенного волнами кита, отгоняя от лакомой добычи белых медведей. Даже в тех краях драконы были малочисленны; от людских поселений и кочевий они обычно держались подальше, находя себе вдоволь более легкой и питательной добычи, не умеющей мастерить хитрые ловушки, подкладывать отравленные приманки или метко попадать стрелами в тонкие перепонки крыльев. Конечно, при взгляде через палантир от наблюдателя ускользали многие мелочи, даже могущие оказаться значимыми. Но среди замеченного и понятого не отыскалось ни единого доказательства связи людей севера с драконами… И ни единой причины, зачем бы кому-нибудь из этих существ пришло в голову отправиться в опасное путешествие далеко на юг. И уж точно не виделось ни единого признака, что кто-то в тех краях способен был управлять погодой, раз за разом призывая суровую северную зиму на беду южным странам. Арагорну думалось порой, что он, возможно, смотрел недостаточно внимательно, недостаточно далеко, не понял какого-нибудь важного знака или ошибся всего на несколько миль… Но тут уж оказывались ограничены возможности самого человека: камень мог показать что угодно, сколь угодно долго и на любом расстоянии, но людского взгляда, разума и памяти не хватило бы, чтобы объять весь огромный шевелящийся мир, со всем непредставимым множеством его разновидных обитателей, тайных мест и еще не объясненных явлений. Вдобавок у короля, королевы и принца-наследника мало находилось времени на подглядывание за посторонними, даже самыми необыкновенными и занятными, а допускать к палантиру кого-то еще, пусть даже надежного и посвященного, не хотелось. Знаний, внимания и умственной выносливости у всех возможных помощников все равно было ничуть не больше, чем у хозяев камня, а в случае еще одного несчастья, как с Тиндомиэль, именно на короля была бы возложена вина за новую жертву. Словно бы в качестве издевательства, насмешливой обманки после мимоходом брошенного намека, очередным тупиком обернулось и загадочное повторяющееся сновидение с гибелью женщины в водах реки, то и дело являвшееся обоим супругам. Арвен, более искусная в контроле собственного сознания, пусть даже спящего, сумела достаточно подробно запомнить виденное в этих снах место и по памяти нарисовать его — в одних вариантах полностью, в других же — уделяя внимание мелким деталям, которые показались ей примечательными. А пару раз, будто боясь надоесть своим невольным зрителям, сон изворачивался другой стороной, являя их взорам противоположный берег реки, лицо обреченной женщины, так и не сбросившей перед смертью очарованного забытья. Один раз Арвен удалось рассмотреть и еще одного человека, находившегося в отдалении на высоком берегу и не успевшего прийти светловолосой женщине на помощь. Это тоже было ухвачено цепкой памятью эльфийки и дунадана, однако тоже ничего не прояснило. Само место увиденного во сне несчастья было одновременно и слишком обыкновенным, особенно по нынешним временам, и слишком трудно узнаваемым. Среди лесистых холмов не отыскивалось ни признаков какого-нибудь большого поселения, ни иной выделяющейся приметы, которую можно было бы рассмотреть под покровом нетронутого глубокого снега, при таком странном свете, среди недобро живых ползучих теней, словно нарочно путавших зрение и разум. Лес походил скорее на арнорский, чем на растения южного Гондора; река текла на восток, возможно, лишь чуть уклоняясь к югу. Довольно просто оказалось запечатлеть в очередных рисунках форму ближних холмов, очертания нескольких прибрежных камней и скал, ширину самой реки, прикинуть ее скорость течения и глубину… Однако точно такого места в своем родном краю Арагорн, как ни старался, вспомнить не мог, хотя на цепкость собственной памяти ему пока жаловаться не приходилось. А женщина, чье лицо Арвен тоже удалось увидеть хотя бы на краткие мгновения, напоминала внешне скорее жительницу Рохана или северного Рованиона, возрастом на вид лет тридцати пяти, а то и сорока — по счету обычных людей, не имевших родства с эльфами и нуменорцами. По ее лицу, осанке и движениям угадывались не полностью растраченные еще сила, выносливость и здоровье, но одновременно — недостаток еды, по крайней мере, в последние месяцы жизни, тяжелая работа и долгое нахождение под ветром и лучами солнца. В сочетании с одеждой, это позволяло вообразить ее крестьянкой из небогатых, а может, женой лесовика-охотника или рыболова. Все эти догадки, равно как и рисунки, Арвен объединила в особый сборник, а позже супруги показали узнанное и сохраненное тем, кому могли доверять и кто мог бы извлечь из этих сведений что-то полезное. Однако удача, поманившая было призраком долгожданного ответа, вновь отвернулась и ускользнула: никто из спрошенных также не сумел узнать ни места, где все произошло, ни лица погибшей. Не было понятно даже время этого несчастья: то ли в одну из зим последних лет, то ли век, два или три назад где-нибудь в северном краю, то ли и вовсе еще когда-нибудь во мраке грядущих времен. После всех видений, размышлений и неотвеченных вопросов ясным оставалось лишь немногое. Светловолосую незнакомку погубило или должно было погубить то же самое, от чего часто гибли теперь жители Гондора и Рохана: безжалостный мороз и недоброе наваждение, помрачавшее разум некоторых людей и неодолимо заставлявшее их среди ночи тихо выйти из теплого дома, навстречу собственной смерти. А еще — не единожды сон об утопленнице являлся королю и королеве как предвестник угроз и несчастий для кого-то из их разросшейся семьи. И в этом, как ни старался здравый смысл противостоять бесчисленным страшным догадкам, неизбывно таилось тяжкое темное ожидание: кто еще окажется очередной жертвой, избранной по неведомому жребию и погубленной без малейшей надежды на сопротивление. *** Ясные ночи отступающего лета были свежи и прохладны, а ветер, не желая утихать, беспокойно менял направление, и в самые глухие и пустые часы одиноко нарушал сонную тишину, рыская среди улиц, домов, садов и башен. Звезды будто дрожали и перемигивались в бездонной чаше небосвода, и в ответ им подмигивали с укрытой мраком земли теплые огни людских жилищ или мерцающие звериные глаза. Неведомая беда, предреченная утопленницей, свершаться пока не спешила, и на месте слишком привычной уже тревоги мало-помалу прорастала надежда: а ну как не сбудется на этот раз, прошло мимо или оказалось слишком слабо, чтобы задеть всерьез? Или же — как ни гадко желать этого — лишь чуть разминулось, навредив кому-то иному? А вот видение о прекрасном леднике, так похожем на Белое Древо, и о золотой искре, отважно ползущей по нему, из памяти не шло, может, просто потому что было ново, ярко и на первый взгляд никакой дурной вести в себе не несло. Да и узнавалось из него сразу не в пример больше: об этом необычном леднике, иногда называемом именно «Белое дерево» или «Древесный», Арагорну доводилось слышать еще в молодые годы, хотя в такую нелюдную даль следопыты не забирались. Находилось это место на северной стороне Серых гор, невдалеке от древнего гномьего города, покинутого из-за нападений драконов и орков в давние времена, однако ныне возрожденного почти что в былой силе и процветании. Во время безуспешных поисков истока Злозимья, осматривая при помощи палантира северные края далеко за пределами своих владений, король даже успел несколько раз увидеть этот самый ледник и подивиться, до чего правдивы рассказы о его необыкновенной форме. Однако в то время никакое чудо этого мира не могло бы по-настоящему отвлечь его внимание; не казались достаточно занимательны ни древние рисунки, чудом сохранившиеся на обветренных серых валунах, ни причудливые пузатые статуи с задумчивыми лицами, тихо враставшие в цветные ковры болотных мхов; ни значение татуировок на лицах уже человеческих… Так что и ледник выглядел лишь очередным безлюдным местом из множества, где нечего было искать и которое ни к чему было пристально рассматривать. Впрочем, столь же безлюден он мог оказаться и сейчас, особенно если давешний сон был не посланием от высших сил, а всего лишь случайной игрой воображения и слишком хорошей памяти. Однако, изыскав время спокойно воспользоваться палантиром, Арагорн не стал пренебрегать этой призрачной подсказкой, пусть даже не внушающей уже особенного доверия, и удерживать проснувшееся любопытство. Крохотная комната в самой верхушке башни выглядела стылой, нежилой и сумрачной; дневной свет тускло проникал сквозь единственное маленькое окошко; закрытая изнутри задвижка на двери напоминала, что никто не сможет без спроса войти, отвлекая короля от его поисков, и подвергнуть возможной опасности собственный неподготовленный разум. Зрячий камень, почувствовав законного владельца, подчинился, и в его туманной глубине все яснее замелькали сначала извивистый блеск Андуина, украшенный тут и тем трепещущими крыльями корабельных парусов; зелень Итилиена, много где расчерченная аккуратными границами садов, плантаций и лесных посадок; казавшиеся сейчас такими безобидными Мордорские горы, потом неистребимая пыль Бурых равнин, взвихренная по дальнему краю закрученной воронкой бури; густая темная зелень Лихолесья, Долгое озеро и приметная еще издали Одинокая гора… Но сейчас Арагорна интересовали не они. Взгляд и разум его, усиленные палантиром, стремились еще дальше к северу, и наконец, среди крайних отрогов на северо-востоке Серых гор, блеснуло в глаза знакомое уже белесое очертание, окрашенное золотистым блеском солнца и голубизной огромных теней от ближних скал. Ледник, отползавший от вечных снежных шапок на вершинах и питавший влагой болота внизу, смотрелся сейчас даже красивее, чем в недавнем сне. «Вот бы всю эту красоту показать Арвен или Мири», — подумалось совершенно не к месту и не ко времени, однако же немного повеселило. Самому Арагорну рисовальные способности от природы достались на уровне «палка-палка-огуречик», сколько-нибудь развитые со временем только навыками картографии; а вот его жена и старшая внучка были талантливыми художницами, с даром любой настоящий вид, даже самый непримечательный, превратить на бумажном листе в прекрасный образ, надолго притягивавший взгляд. В следующий миг картина неуловимо изменилась: внимание наблюдателя привлекло небольшое движение, какая-то новая тень среди видимого множества, темная точка на границе тени и света… Лицо и волосы девочки, безрассудно шедшей наверх прямо по ненадежному льду, действительно засверкали, стоило путнице показаться под солнцем — так, как может сверкать искусно отполированный драгоценный металл. «Золотая! — метнулась в голове Арагорна единственная ошарашенная мысль. — Она золотая! — Следом, впрочем, тут же пробудился отступивший было здравый смысл; припомнилось точно к случаю то, что было слышано, но не разгадано еще двадцать лет назад. — Нет, это не просто смуглость, слишком яркий блеск и цвет, как у изделия из металла. Но в остальном — форма тела, движение, одежда — словно обыкновенный людской ребенок. Может, какая-нибудь краска, нанесенная на кожу?» Тотчас угадался надежный способ выяснить точнее. Сосредоточив разум и отдавая палантиру нужный приказ, Арагорн приблизил свой взгляд к девочке, стараясь рассмотреть поближе весь ее облик, а в особенности — рот, ноздри, глаза и границу роста волос на голове, не скрытую шапкой или платком. Но золотолицая незнакомка, к его неудаче, обладала тем же свойством, что ему доводилось наблюдать и раньше. Почувствовав направленный на нее чужой взгляд, она явно забеспокоилась, безошибочно глядя ему в глаза, пусть и не могла, конечно, увидеть; на очередную попытку приближения — беспокойно отшагнула назад, стараясь заслониться руками, словно от внезапного нападения, наступив при этом на какой-то камень или скользкое место и едва не упав. На худом полудетском лице отразился страх, темно-золотые глаза щурились в попытке разглядеть то, чего перед ней не было; тонкие губы шевельнулись в неслышных словах то ли вопроса, то ли крика о помощи. Огромный, едва не с лошадь ростом, белый зверь — помесь волка и крупной северной собаки — подбежал к девочке, словно приготовившись оборонять хозяйку от неведомой угрозы. Его собрат точно такого же вида и размера, задрав нос, принюхался к воздуху, а потом подал какой-то знак хозяйке — видимо, сообщил таким образом, что не смог учуять поблизости никакого скрытого врага. На мгновение Арагорну почудилось, что тени вокруг девочки как-то странно шевельнулись, будто растекаясь и меняя форму… Но ее и без того накрывала сейчас огромная тень от ближнего утеса, так что эта минутная странность могла быть просто обманом зрения или игрой непривычного света, отраженного льдом. Как ни старался он разглядеть ее поближе, усилием воли направляя палантир в нужную сторону и к нужному расстоянию, она всякий раз испуганно поворачивалась навстречу его взгляду, а в ответ на любую попытку приближения тут же отступала. Тонкие золотые губы шевелились, произнося какие-то слова, вопросы к загадочному невидимке, каким он, наверно, сейчас ей казался… Арагорн опасался, что, вздумай он резко приглядеться в упор, девочка может запаниковать и шарахнуться куда-нибудь вовсе уж без соображения. На горном леднике это было смертельно опасно даже для опытного взрослого, не то что для безрассудной малявки, неведомо зачем и как забравшейся в такое неприветливое для людей место. Чем-то она напомнила ему его собственных дочерей, как родных, так и приемных: тоже не в меру отважный подросток с тягой к опасным приключениям, последствия которых всякий раз вынуждены были распутывать родители. Вот интересно, где же дом и семья этой золотой незнакомки, и знают ли ее родные, где она бродит со своими ручными волкособами? Пару раз ему даже казалось, что сквозь расстояние, преодоленное его взором и зрячим камнем, до него доносится слабый отклик чужого сознания, испуганные вопросы на незнакомом языке, хотя другого палантира у незнакомки быть не могло. С другой стороны — это могло быть всего лишь еще одно из неведомо скольких свойств, присущих лишь очень немногим людям, а потому доселе не замеченных или не сохраненных среди старых сведений о работе палантиров. Собственно, такой очередной редкостью смотрелась и сама эта не в меру отважная девчонка: было ли золото на ее лице краской или же природным цветом кожи, в любом случае, ни разу за все время прошлых наблюдений ничего похожего ему не встречалось. Вскоре незнакомке явно надоело шарахаться от назойливого любопытства какого-то невидимки, и она, переговорив о чем-то со своими питомцами, решительно направилась дальше прежней дорогой, все так же не сходя с ледника и упорно продвигаясь по этой ненадежной дороге все дальше вверх. Приказав палантиру вновь отдалить изображение, Арагорн разглядел, что как раз выше ледника располагался довольно удобный перевал, а значит, и путь на другую сторону отрога, в долину. Понаблюдав за тремя путницами еще пару минут, но больше не пытаясь рассмотреть мелких подробностей, он прислушался к звукам, доносившимся снизу, от подножья лестницы, ведущей в комнату со зрячим камнем. Спорили о чем-то Эльдарион и главный дворцовый управляющий Рутион, потом возмущенно и укоряюще заговорил старый носатый Энтор, уже почти сорок лет прислуживавший самому королю; нежданно вклинившись в мужской спор, беззаботно-насмешливо защебетала неведомо что там забывшая Мелочь… «Ну, конец наблюдениям! — без особой досады подумал Арагорн, отводя взор от гаснущей глубины камня и накрывая палантир тканью от пыли. — Кому я снова понадобился-то?» Вопрос, впрочем, подумался больше в шутку; удивительнее было бы, если бы за целую половину дня у короля ни нашлось бы никаких срочных дел. Затекшее от неудобной позы тело повиновалось с трудом; отчего-то замерзли руки, словно бы холод далекого ледника каким-то немыслимым образом проник в эту комнатку в Цитадели. Первые шаги вновь отдались в левой ноге привычно-неприятной болью, пусть и скоро ослабшей. «Не навернуться бы еще на лестнице», — повеяло в мыслях внезапной непрошеной жутью. Вспомнилось разом и собственное падение на обмерзших ступенях, приключившееся одиннадцать лет назад, однако и по сей день порой напоминавшее о себе; а пуще того — гибель Тиндомиэль, от места которой отделяли его теперь лишь несколько десятков истертых ступеней вот той самой узкой витой лестницы за пока еще закрытой дверью. «А ведь эта золотолицая, возможно, как-то связана с той драконьей всадницей, — явилось в разуме вполне предсказуемое соображение. — В этом случае понятно, что люди имели в виду, когда рассказывали про золотую кожу. Тогда эта странница с волкособами следует тому же обычаю, окрашивая кожу… Или обе они принадлежат к одному народу или виду». Впрочем, даже если связь эта и существовала, то никакую вину за события двадцатилетней давности на нынешнюю незнакомку возлагать не следовало. На вид девочке с ледника было лет тринадцать-четырнадцать — подросток, едва вышедшая из детского возраста; так что во время первых гибельных зим, накрывших Гондор, она еще даже не появилась на свет, откуда бы ни была родом. Никаких похожих людей во время наблюдений за северными народами Арагорну не попадалось, однако вряд ли малолетка могла блуждать по льдам и пустошам в одиночку. Но вот в самих Серых горах вполне могли быть какие-нибудь пещерные поселения, которые не получилось бы так легко высмотреть снаружи, не зная точных примет их расположения. И, разумеется, все в тех же Серых горах, разве только западнее, располагался гномий город, а в долине между двумя расходящимися хребтами должны были то и дело появляться дозорные из подгорного племени. Наугрим, вновь обжившие древний Ройнинбад, лучше прочих могли знать, кто еще населяет эти горы или земли вокруг них. Очередной странный сон, которых в последнее время зачастило слишком уж много, нежданно оказался не обманкой, а может, даже наконец-то верным следом. Правда, чтобы как должно открыть этот след, нужно было послать весть гномам Серых гор, желательно не привлекая ко всей этой истории лишнего внимания и уж точно не выдавая, что за подвластными им землями вздумалось подглядывать правителю другого королевства. Однако, к большой удаче Арагорна, был один гном, которому в этом сложном деле можно было полностью доверять, и который уж точно не отказал бы старому другу в помощи.