Друг эльфов

Светлы и ясны были долгие прозрачные дни между летом и осенью; солнце щедро одаривало разнежившуюся землю ласковым теплом, а ветер, прилетая то с вершин гор, то с равнины, освежал внезапной сухой прохладой. Белый город в эту пору гляделся особенно стройно и величаво, словно стараясь покрасоваться перед своими обитателями, давними или новыми, и понравиться гостям, прибывающим на первые предосенние ярмарки и встречи или же по еще каким делам. А может, Крепость-Страж всего лишь пыталась хоть на краткое летнее время выказать перед людьми прежнее свое лицо, ту самую сияющую гордую белизну, что с приходом первых снегов превращалась в тяжкую тусклую серость? Из верхних окон некоторых построек Цитадели, выходивших на нужную сторону, можно было видеть городские ярусы, расходившиеся вниз и вширь, как гигантские неровные ступени. Дома на них казались искусно выполненными игрушками, затиснутыми среди квартальных и внешних стен; сады — пушистыми многоцветными лоскутьями и объемными вышивками, окруженными аккуратной строчкой заборов, а люди — кем-то вроде бесчисленных насекомых, спешащих извилистыми лабиринтами улиц по своим неведомым, но наверняка очень важным делам. Скромными темными жуками или муравьями виделись «исконные» гондорцы, жившие тут многими поколениями и державшиеся еще за старинные обычаи; цветочно-базарной яркостью пестрели рядом потомки переселенцев из Умбара и Харада, достаточно удачливые и хваткие, чтобы успешно прижиться в столице — в основном зажиточные мастеровые и торговцы со своими многочисленными семействами. Даже с высоты Седьмого яруса словно виделось, как сверкают на солнце драгоценности на их женах и дочерях — обилие золотых украшений считалось у этих народов первейшим мерилом семейного богатства и процветания. Второй и Первый ярусы, самые нижние и широкие, просматривались под таким углом, что людей редко удавалось разглядеть, разве только в верхних окнах, на балконах или плоских крышах. А дальше, за городскими стенами, расползались по равнине предместья и пригороды: скопища красноватых или темных крыш среди пушистой зелени садов; словно по линейке расчерченные прямоугольники и широкие полосы полей; сверкающие извивы речек и зеркальца прудов, дерзко и весело нарушавшие этот навязанный человеком порядок… И дороги, конечно, множество проселков, проездов, деревенских улиц и едва заметных тропок, бесконечно петлявших, как небрежно положенные строчки, пересекавшихся, вливавшихся друг в друга и уходивших куда-то за горизонт, нанизывая на себя, словно бусины, города и деревни. Над главным трактом клубилась пыль, отмечая путь прибывающих в город или покидающих его; устало брели или бодро поспешали одинокие путники, малочисленные компании и целые караваны. Верховые удерживали лошадей, чтобы те не затоптали кого-нибудь; запряженные волами телеги загораживали почти всю дорогу, путались и мешали друг другу, возчики и владельцы грузов спорили из-за места в очереди, а стража у ворот пыталась навести порядок, впрочем, не всегда успешно. Следуя за серой тесьмой многолюдного тракта, с такой высоты похожего на муравьиную дорогу, взгляд устремлялся много раз насмотренным путем все дальше, туда, где последние предместья столицы встречались с окраинами разросшегося навстречу Осгилиата. Когда-нибудь — может, всего через несколько лет — два города должны были вовсе слепиться вместе, потому что постоянного населения в обоих прибавлялось больше, чем существовало свободного и пригодного для строительства места вокруг. Осгилиат, правда, расширялся по берегам Андуина в обе стороны, поглощая старые рыбацкие деревни, и помаленьку вползал в Итилиен на востоке, однако этому не особенно рады были тамошние жители и хозяева плантаций. Впрочем, как бы ни росли вширь окраины приречного города, в самом его центре теснота была теперь похлеще, чем в трущобах Умбара. Просторные особняки, построенные на месте старинных развалин и отчасти из тех же самых камней, давно уж были проданы прежними хозяевами или сданы в многолетнюю аренду. Большую цену по нынешним временам заломить не выходило, особенно если дом стоял близко к реке: летом от воды расползалась неукротимая вонь гнили и нечистот, а весной, когда по берегам Андуина таяли принесенные Злозимьем снега, все близлежащие низины оказывались затоплены, равно как и нижние этажи строений, которые находились в таких местах. Осталась в прошлом и застройка мостов, особенно после того, как во время ледохода на третий или четвертый год Злозимья один из этих самых мостов обрушился, не выдержав страшного давления ледяного затора. За последующие годы такая же печальная судьба постигла еще два старых моста, которые строили, конечно, без расчета и ожидания таких невероятных изменений погоды. Злозимье, загадочной силой призванное в Гондор с северного края мира, вытягивалось на юг словно бы длинным невидимым языком, на своем долгом пути накрывая многие земли к востоку от Мглистых гор. Когда же суровые морозы отступали, сменяясь долгожданной весной, лед начинал таять и слабеть, и река, взламывая опостылевший покров, влекла его бесчисленные частицы прочь, к далекому еще океану. Легче бывало в те годы, когда зима отступала медленно и постепенно: тогда низовой лед естественно уходил раньше верхового, и ледоход не был столь мощным и разрушительным. Однако часто Злозимье, будто выказывая собственный расчетливый разум и недобрую волю, играло с людьми в очередную смертоносную игру, в зиму щедро проморозив воды и покрыв землю снегами, а к весне отступая внезапно и стремительно, так что тепло могло в считанные дни воцариться и в Гондоре и Рохане, и вовсе уж где-нибудь в Лихолесье или королевстве Беорнингов. В такие лихие весны едва не вся огромность речного льда вскрывалась и разрушалась почти одновременно, а следом, лишь чуть отставая, устремлялись бесчисленные бурные потоки, рожденные таяньем снегов. Тогда людям и не людям оставалось лишь молиться тем божествам, в которых они верили, искать убежища на холмах или в предгорьях и подсчитывать убытки, хорошо если измеримые лишь в деньгах и вещах. Младшие дети в королевском семействе не раз слышали от старших родичей и друзей рассказы о том, как все это происходило впервые: лед на Андуине, превративший великую реку в ровную бледную дорогу; а позднее, по весне — неведомое до тех времен явление, в северных краях называемое ледоходом. Видевшие вспоминали, что от реки тогда шел неумолчный низкий гул, от которого словно дрожали вокруг воздух и земля. Ледяные глыбы скапливались под мостами в Осгилиате, все большей и большей силой давя на толстые опоры и своды, лед соперничал с камнем и в конце концов одерживал победу. Когда же вода спустя больше десятка дней вернулась в прежние границы, и пришла пора расчищать русло и вытягивать каменные обломки на берег, в неприметных заводях и закутках отыскалось много такого, чего люди предпочли бы вовсе не видеть. Из года в год река принимала в себя трупы разумных существ и животных, затонувшие лодки и корабли, самые разные вещи, утерянные или же выброшенные за ненадобностью. Под старыми и новыми мостами таких находок скопилось множество, и дно реки в этих местах давно превратилось то ли в огромную помойку, то ли в безымянную братскую могилу. Той самой весной, после первой зимы Злозимья, король и королева лично побывали в Осгилиате, наблюдая это невероятное нашествие расколотого льда и причиненные им разрушения. А позднее довелось им узреть и трупы, извлекаемые вместе с расколотыми обрушенными камнями: и недавних утопленников, жертв собственной неосторожности, неудачи или чужого преступления; и безымянные разрозненные кости, неведомо откуда принесенные течением и неведомо сколько времени здесь пролежавшие. Эти страшные находки были подсчитаны и захоронены, а вездесущая народная молва скоро причислила всех их к жертвам того самого Злозимья, какова бы на самом деле ни была их участь. Эльдариона в тот раз ненадолго оставили за главного в столице, отчасти по его собственному пожеланию, отчасти из-за того, что с дедом и бабушкой в эту поездку вознамерился отправиться Валакар. Осгилиатские «паучьи» с самого начала не скрывали своего навязчивого интереса к отысканным в реке останкам, сколь угодно давним, ведь многие из мертвецов наверняка были жертвами именно их темных дел. Впрочем, старинное выражение «концы в воду» не зря звучало именно так: река была самой лучшей могилой, если истинная причина гибели человека непременно должна была остаться тайной. Прибыв на место, глава Паучьего клана остерег местных вожаков от излишней паники и необдуманных действий и лично осматривал некоторые самые занимательные находки, иной раз попадавшие сначала в ловкие руки «паучьих», а уж потом — на склады или к местам новых захоронений. Арагорн, достаточно зная о тайных и порой опасных делах теневого союза и его главы, не удержался и предупредил старшего внука, чтобы тот сам не попался на чем-нибудь пустяковом, как начинающий взломщик. Валакар, впрочем, на такую предосторожность деда ничуть не обиделся, пообещав осмотрительности и меры в своем любопытстве не терять, старых утопленников в дом не тащить и новых не творить. Обещание было с честью исполнено, и единственной добычей Валакара, увезенной из Осгилиата, остались четыре плотно закупоренных глиняных горшка, о содержимом которых тот предпочел не распространяться. Сами сосуды выглядели новыми, так что вряд ли могли быть подняты со дна реки, а размер и форма их не позволили бы спрятать внутри человеческое тело или хотя бы одну только голову. Впрочем, за всеми бесчисленными заботами тех мрачных дней этот случай не привлек к себе особенного внимания, да и с речными находками он мог быть вовсе никак не связан. Валакар, казалось, своим новым приобретением был очень доволен, однако хвастаться ни единым словом не стал. А когда в самом конце той же весны глава Паучьего клана все же отбыл в Умбар, пообещав ждать вестей и вернуться в столицу, если будет нужен, таинственные горшки могли просто затеряться где-то среди его обширного багажа… Или же, с не меньшей вероятностью, Валакар мог оставить свою загадочную добычу кому-то из доверенных людей в Минас Тирите или отослать еще куда-то гораздо раньше собственного отъезда. Впрочем, то давнее мелкое событие никаких заметных последствий не имело, так что мало кому запомнилось. А после жизнь потекла своим чередом, сама подобная реке, чье русло и берега внезапно и сильно переменились, однако воды не остановили своего движения, не пересох далекий исток и никуда не ушел океан, ждущий в конце. Менялись и люди, и вся жизнь, окружающая их или обустроенная ими; казалось, какой-то совершенно новой стороной, чужим незнакомым лицом поворачивался к своим обитателям сам мир. Однако если присмотреться, слишком многое оставалось обнадеживающе-неизменным: бездонное высокое небо и солнце, исправно ползающее по нему прежним путем, стремящийся к далекому западному морю Андуин, острые очертания высоких гор, обрамляющих горизонт… А если кому-нибудь доводилось изо дня в день, раз за разом поглядывать из высокого окна Цитадели, с крыши или внешней стены, то с такого расстояния лицо мира и вовсе казалось прежним. Главные черты оставались неизменны, менялся лишь цвет и узор, словно на это самое лицо искусно наносили разные краски: одни линии, которым предназначено было задержаться на долгие годы, ложились искусными знаками татуировок, другие же, недолговечные, но гораздо более яркие, казались многоцветными праздничными картинами и масками, нанесенными на кожу с помощью тонких кисточек. *** Для Айсель, родной внучки господина Валакара и приемной дочери короля Арагорна, вся эта история началась когда-то именно на крыше — на обширной крыше главного дома ее деда, в одном из богатых кварталов Умбара. Крыши, особенно самые высокие, были словно отдельным миром, мало касавшимся мира внизу: бесчисленных жилых и парадных комнат, обширных кладовых и кухонь, где работа замирала разве что в самые глухие ночные часы; запутанных коридоров, галерей и лестниц, в которых с непривычки было так легко потеряться; а главное — неисчислимого шумного множества людей, обитавших там. Поначалу, оказавшись в доме деда, Айсель боялась лишнего шагу ступить, настолько огромным и недобрым казалось ей это место. Долгие светлые дни полны были тесноты, шума, незнакомых лиц, бесцеремонных вопросов и — все чаще — замечаний и недовольной ругани. Самые вздорные и придирчивые из старших женщин, удобно забывая о том, почему Айсель вообще тут появилась, отчитывали ее за плохую память, за непочтительность, за небрежность в одежде и плетении волос, за медленное исполнение простых поручений, которые ей давали, как и всем другим девочкам ее возраста… «Чего выставляешься, будто ты одна сирота на белом свете! — ругалась какая-нибудь из тетушек, а то и сама госпожа Эвда — главная дедова жена. — Всем жить тяжело, но другие что-то лимон не жмут, не хнычут. Носи прощальные ленты, сколько положено по обычаю, но плаксой перед всем миром не выказывайся, стыдно это. Много в жизни горя, а глаза у тебя только одни». Айсель растрепывала косы, срывала туго вплетенные белые ленты, как-то раз даже, добравшись до забытых кем-то швейных ножниц, в каком-то смутном помрачении стала отрезать свои длинные волосы — прядь за прядью, у самой головы. Может, и вовсе осталась бы после этого лысой, если б не старая служанка с сильными руками и жесткими пальцами, сумевшая без лишних криков ловко схватить ее и тут же вырвать из детской хватки опасную вещь. После этого Айсель, конечно, крепко досталось, в первый раз, но далеко не в последний. «Прут костей не ломит, а ума и послушания прибавляет», — так говаривала госпожа Эвда, считавшая розги самым нужным наказанием для непокорных и буйных. Так полагали здесь почти все взрослые, а уж у Эвды при желании хватило бы воображения даже на что-нибудь пострашнее — соразмерно проступку или ее собственному гневу на смутьяна. Тогда — впервые — было слишком больно, и Айсель не поняла хорошенько, к чему сказано было о костях. Гибкий прут впился в ее спину восемь раз, и каждый след от удара отзывался длинной раскаленной полосой, даже после того, как кожу смазали лечебной мазью. Впрочем, в своем ожидании Эвда просчиталась: боль оставляла в душе Айсель не страх, а злость, из которой вскоре родилось неутолимое желание еще что-нибудь учудить, чем бы эта проделка ни обернулась. «Зачем тебе все это нужно? — недоуменно спрашивали двоюродные сестры, с которыми новеньким довелось жить в одной комнате, учиться, играть или возиться на кухне и в саду. — Почему ты буянишь, если потом опять побьют?» «Не знаю, — хмуро отвечала Айсель, на самом деле смутно ощущая причину, но не зная слов, чтобы понятно объяснить ее. — Скучно, бесит все!» В этом доме, среди множества новых лиц, имен и бесконечных правил, словно что-то невидимое и неназванное ежечасно давило, спутывало, как прозрачные паутинные нити, затягивало, как зыбучий песок… Это давление отзывалось в ней страхом, отвращением и растущей злостью, которую невозможно было вечно удерживать внутри или сбросить как-то иначе, чем куда-нибудь залезть, что-нибудь стащить, спрятать, порезать или измазать. Даже если проделка оборачивалась очередным наказанием, после ненадолго становилось спокойнее и легче, а потом все начиналось по новой. На излете долгого южного лета, когда спасительной прохлады еще не мог принести ни морской ветер, ни степной, спасения не оказывалось даже во сне. В душной ночной тьме, когда воздух не тревожило ни единое движение сквозняка, а раскаленные за долгий день камни домов и улиц щедро отдавали накопленный жар, приходили кошмары. В мучительной, будто камнем придавленной неподвижности между пробуждением и сном Айсель казалось, что она вновь в отцовском доме; чудилось, что опять вокруг близкие стены скрытой комнаты, в которой им с сестрой и тетей пришлось провести почти три невыносимых дня. Точно так же, как тогда, наполнялся мучительной сухостью рот, спертый воздух не давал дышать, а снаружи доносились чужие голоса и неумолимо вползал запах крови. Иногда удавалось усилием воли проснуться, оборвав незваное видение и хоть на одну ночь лишив его силы; иногда против воли набегал уже настоящий сон, но покоя не находилось и в его зыбких объятиях. Вставали перед глазами ясно, как в жизни, лица матери и отца, старшего брата, няни, молодого слуги… Айсель отчаянно цеплялась за эти клочки памятных образов, хотя не понимала тогда, как скоро утратит даже их; но утешения в этом обрести было невозможно. Каждое доброе воспоминание таило в себе новый укол яда, новую боль: не вернуть, не пережить вновь, потому что не осталось от той, прежней жизни уже никого и ничего. Резким усилием, как утопающий вырывается из воды, Айсель просыпалась, до боли в глазах вглядываясь в окружающую темноту или отыскивая слабый свет ночника, что иногда позволяли оставить в комнате для девочек. Вглядывалась в лицо лежащей рядом Фариссы — чуть похудевшее и совсем не такое неживо-бледное, как тогда. Бывало, сестра глядела на нее в ответ, не издавая ни звука, лишь осторожно поглаживала старшую по руке или прикладывала пальчик к губам — тише, мол, разбудишь еще кого-нибудь. Иногда, когда слезы одолевали ее волю в неположенный час и в неудачном месте, так и происходило: просыпалась какая-нибудь из двоюродных сестер, ночевавших тут же; старшие девочки ругались, что легли они поздно, а вставать завтра рано, и всяким бесполезным малявкам пора бы это запомнить. Айсель огрызалась, ни единого злого слова не желая оставлять неотвеченным, так что начавшаяся ссора могла перейти в драку, за которую обыкновенно наказывали всех попавшихся… Днем, за многочисленными поручениями и беготней, становилось легче, да и оставаться все время в доме было не нужно. Один за другим подходили обильные урожаи фруктов, и в саду, разделявшем домовые постройки и внешние стены с трех сторон, немало находилось работы и для слуг, и для многих из хозяйского семейства. В это время обычное разделение соблюдалось не так внимательно, мальчики и девочки смешивались в одну пеструю шумную стайку, успевая между работой и поиграть, и подраться, и помириться. Айсель, конечно, тянуло то и дело натворить что-нибудь эдакое: то стащить у какого-нибудь двоюродного братца тренировочный меч, который тот принес похвастаться; то наловить жуков и выпустить их потом в комнатах, то смастерить рогатку, как у мальчишек, и стрелять персиковыми косточками, пытаясь попасть в нахальную ворону или в приметное пятно на стене, а то и в чей-нибудь зад, если только удалось бы вовремя скрыться. Порой Айсель попадалась, и тогда на ее спине появлялись все новые следы розги или кожаного ремня, долго назойливо саднившие на жаре. Старшие тетушки старались как можно больше занять непослушную работой, чтобы не оставалось сил и времени на опасные шалости. Когда стремление побуянить на время сменялось простым желанием одиночества, девочка пыталась отыскать хоть какое-то тихое прохладное место, но любая попытка спрятаться скоро заканчивалась обнаружением и постыдным изгнанием обратно, навстречу припыленным персикам и абрикосам, липкому соку, назойливым мухам и осам, тяжелым корзинам и раскладным сушилкам; в толкотню чужих рук и боков, к бесконечному шуму ссор или смеха, пропотевшей одежде и противно лезущим в лицо волосам. Не было спасения, казалось, ни в сумрачном закоулке между старой стеной и большим новым сараем; ни сколь угодно высоко среди древесных ветвей, ни в углу широкого карниза на главном доме… И вот тогда-то, в самые тяжкие дни, девочке улыбнулась удача: среди уже разведанных путей внутри огромного дома обнаружился вдруг один новый — на крышу. На самом деле крыш здесь было довольно много, и часть из них служила в сухую погоду удобными местами для проветривания тюфяков, просушки белья, фруктов или трав. Главный дом — огромный, старинный и десятки раз перестроенный и дополненный — окружали просторные хозяйственные пристройки высотой в один или два низких этажа; крыши этих строений были прочными и совсем плоскими. Над ними натягивали бельевые веревки, на них раскладывали полотняные сушилки с травами из сада, плодами инжира, груши, персика или красного финика. Тайный путь, разведанный Айсель почти случайно, начинался как раз с крыши средней кладовой, потом по широкому карнизу, до угла, куда так удобно подходили две длинные ветви большого инжирного дерева… Там, где по другим ветвям можно было забраться выше, как раз была глухая стена, когда-то давно бывшая внешним укреплением, так что мало кто мог заметить одну маленькую девочку, безрассудно ползавшую по могучему дереву, как бесхвостый бельчонок. А в облаке зеленых ладоней листьев, когда утончившиеся ветви уже едва выдерживали даже ее небольшой вес, грубые древние камни наконец-то кончались; когда-то вмурованные в гребень стены острия давно съела ржавчина, и оставалось лишь уцепиться, подтянуться — и оказаться будто совершенно в другом мире. Здесь, наверху, дом заканчивался, а вместе с ним заканчивалась и строгая опека тетушек, и ссоры с двоюродными сестрами, и даже загадочные заботы взрослых мужчин, вершившиеся на мужской половине или где-нибудь в городе. Казалось, нагретая солнцем пестро-рыжая черепица была гранью, отделявшей весь обыкновенный человеческий мир от чего-то иного, и одной лишь Айсель, вольно или случайно, доводилось эту грань пересекать. Здесь можно было улечься, спрятавшись в островке прохладной тени от гребня стены и зеленых ветвей, кожей ловя прикосновения заблудшего ветерка, а взглядом устремившись в бездонное и вечно изменчивое небо. В самые ясные дни оно было пустым, различаясь лишь оттенками яркого или блеклого голубого. Иногда украшалось бледными одеяниями облаков: то полосатым высоким кружевом, то редкими размытыми лоскутами, а то и целыми горами, в которых на краткие минуты угадывались очертания высоких башен и стен, древесных крон, корабельных парусов, диковинных зверей или даже лиц, смутно похожих на людские. Солнце, видя эту пушистую белизну, украшало ее десятками оттенков золотого и желтого цвета, а ближе к закату щедро делилось красным и рыжим, розовым и лиловым, пока не приходила ему пора уходить спать за океанский горизонт. Пути движения облаков подсказывали, куда и откуда нынче повернул ветер, однако ничуть не хуже с этим справлялись бесчисленные запахи, которые чуткий нос мог уловить в беспрерывном незримом потоке. Каждый такой запах, как история без единого слова, мог рассказать умеющему понять, откуда он прилетел, где и чем был рожден. Затаившись, Айсель играла в новую игру: старательно принюхиваясь, пыталась угадать, что же за бессловесную весть нынче принесло ей под нос. В этом случайно обретенном островке спокойствия и хоть малой свободы, за новой забавой, порождавшей больше вопросов, чем ответов, девочке отчего-то вовсе не хотелось чем-нибудь швыряться, с кем-нибудь драться или что-нибудь пачкать, пусть даже на крыше не было никого, чтобы удержать ее от этого. Здесь, в одиночестве, никем не видимая, вне чужой власти и чужих правил, Айсель и сама становилась какой-то другой, всякий раз с трудом возвращаясь к себе прежней. Особенно хорошо на крыше бывало в те редкие часы, когда девочке удавалось ускользнуть не посреди шумного хлопотного дня, а на его исходе, с трудом преодолевая знакомый подъем почти ощупью. Тихими вечерами, когда сумерки окутывали землю, городской шум притихал, и легче становилось довериться обонянию, дав спокойствие зрению и слуху. Легкий ветерок, игравший с волосами Айсель, словно ловкие пальцы сестры или подружки, приносил запахи печного дыма и готовящейся еды, раздавленных фруктов и пряностей, благовоний и помоев, и неистребимый, въевшийся всюду сухой дух уличной пыли, ненадолго пропадавший лишь в разгар дождевого сезона. Когда ветер менял направление, сюда мог долететь даже запах моря, хотя гораздо чаще с той стороны притаскивало ни с чем не сравнимую вонь гнилой рыбы от порта и рыбного базара. А вместе с этими ароматами, ощутимые уже не нюхом, а каким-то иным чувством, поднимались от засыпающей земли к пробуждающимся звездам людские мысли и сновидения, мечты, страхи, несказанные слова и одинокие молитвы. Бесчисленными незримыми стаями выскальзывали они из-под крыш домов, сначала будто маревом собирались над городом, а потом, утратив последний вес и распрощавшись с людьми, породившими их, так же невидимо и неощутимо плыли вверх, вольно устремляясь в бездонный небесный простор. Небо в ответ молчало и загадочно поглядывало сверху бесчисленными искристыми глазами, а вместо постылых давящих стен во все стороны простиралось точно такое же бессчетное множество крыш, разделенное темными ущельями улиц и пушистой зеленью садов. И долго-долго можно было глядеть в любую из этих сторон, запоминая расположение видимых домов, улиц, выделявшихся провалов площадей, торчащих башен и особенно больших деревьев; стараясь удержать в памяти как можно больше и составляя мысленно нечто вроде карты, какие Айсель доводилось видеть в доме. В голове рождались вопросы, которым суждено было так и остаться без ответов: а кто живет вон в том доме, под широкой крышей с голубым краем? А вон в том, подальше, где в саду растут три больших дерева, похожих на вытянутые к небу тонкие башни? А что там, где нет домов, но есть какое-то широкое свободное место? В светлые дни взор устремлялся дальше: к склонам холмов, где дома были меньше, а улицы уже, но было видно не только крыши; или в другую сторону, где было видно внутреннюю часть бухты, корабли в порту и даже остатки старых сторожевых башен, ныне оказавшиеся едва ли не в центре города. Неумолкающее, едва ли когда-нибудь спящее, всецветное и всеязыкое — открывалось смотрящему и видящему одно из живых сердец людского мира, великий город на границе Юга и Запада. Названный теперь гондорским, на деле Умбар и по сей день оставался лишь своим собственным, как бы ни пролегали линии границ на старых и новых картах, и какого бы цвета флаги ни трепыхались на башнях, скоро покрываясь вездесущей пылью. Айсель осознала все это гораздо позже, а пока маленькой девочке оставалось лишь прятаться на крыше, ухватывая минуты столь желанной свободы, которых всегда оказывалось недостаточно. Внизу ждала Фарисса, скучавшая без своей старшенькой; могли обнаружить пропажу соседки по комнате или кто-нибудь из взрослых, и тогда полюбившегося убежища можно было навсегда лишиться. Ее частые отлучки и без того уже были замечены, и родственницы — хоть старшие, хоть ровесницы — не единожды пытались выспросить или выследить, где «несносная лентяйка» ухитряется так ловко скрываться.