Друг эльфов

Дни складывались в недели, западный ветер чаще сменялся восточным, и жизнь постепенно становилась легче. Воздух делался суше, наполняясь первыми желанными отголосками еще не подступившей осени; ночами прохлада навевала крепкий спокойный сон, и кошмары лишались былой силы. Почти все лица, которые доводилось видеть каждый день, стали из чужих привычными; если уж не довелось свести близкое знакомство, то хотя бы запомнилось, кого как зовут, кто кому кем приходится и от кого чего можно ожидать. Фарисса освоилась гораздо быстрее сестры, может быть, из-за того, что была еще мала и скоро позабыла родной дом, а может, из-за более послушного и покладистого нрава. Самой Айсель подружиться с кем-то оказалось труднее: некоторые девочки здесь слишком уж повторяли за старшими, открытым или безмолвным отторжением карая тех, кого назначили непокорными и плохими. По воле взрослых дружба и вражда здесь также должны были обратиться в орудие наказания или поощрения, однако далеко не все дети так легко с этим соглашались. Девочка по имени Рания, на два года старше Айсель, также приходилась господину Валакару внучкой. Отец Рании был одним из сыновей Валакара от третьей жены, сам же был пока женат лишь единожды. Супруга его звалась Ханой, и, кроме дочери, родила ему уже двух сыновей, которым как раз недавно пришла пора отселиться от матери на мужскую половину, в комнаты для мальчиков. Хана грустила, так как с сыновьями ей теперь доводилось видеться намного реже, и по-доброму принимала Айсель, жалея сироту, хотя буйство и непослушание не одобряла. Иногда, расчувствовавшись и дав волю неосторожным речам, Хана сетовала, что тяжело и странно живется ей в этом доме, как и всем, кто здесь не родилась или не попала сюда несмышленым младенцем. Сыновей с малолетства уводят от матери, а дочь не видит отца; жена с мужем живет раздельно, довольствуясь лишь краткими свиданиями; дети не при родителях, а целой толпой, так что и не поймешь иной раз, где чьи… Слыша эти жалобы и припоминая прежнюю жизнь в родительской семье, Айсель и сама знала различие, давно уж замеченное и показавшееся странным. В доме ее отца была отдельная комната для девочек и служанки-няньки, еще в одной жил старший брат, а вот отец с матерью, кажется, ночевали вместе. Воспоминания расплывались, раня отголосками гаснущей боли, но подсказывали одно: в том, прежнем доме жилось не так, по-иному было устроено. Бывали там места, куда не входили мужчины; в других не полагалось появляться женщинам и девочкам, но не вспоминалось такого всеобщего деления на женскую половину и мужскую. Дом тот был невелик по сравнению с дедовым, не имел такого большого сада и высоких внешних стен, похожих на крепостные, и правил там было куда как меньше. Сколько себя помнила, Айсель вольна была в любой погожий день играть во дворе, болтать со взрослым парнем-слугой, вместе с братом гулять по ближним улицам, доходить до базарной площади или в другую сторону до старого кладбища, лишь бы только к вечеру обязательно вернуться домой. Заметив раздумья подружки и выспросив причину, Рания, как умела, объяснила главное различие. Семья родителей Айсель, как и родная семья Ханы, была малолюдной и жила в небольшом доме, где не было ни возможности, ни нужды совсем отселять женщин от мужчин. Дом господина Валакара был огромен и стоял на таком месте, которое до него, много лет назад, занимали четыре или пять домов со своими дворами, пристройками и садами. Под стать было и семейство, населявшее ныне это обиталище. У Валакара было три законных жены, сейчас живших тут; когда-то, в давние годы, была еще одна жена, правда, прожившая недолго. Теперь в доме жили многие их сыновья со своими женами и детьми, а иногда уже и внуками; да и некоторые дочери: самые младшие еще оставались девицами, две из старших пожелали вернуться в родной дом после смерти своих мужей. Младший брат господина Валакара, Гимильзор, жил здесь же, слишком порывистый и свободолюбивый, чтобы обзавестись собственным домом и взвалить на себя такую ответственность. Законной жены у него никогда не было, однако среди многочисленного потомства брата нашлось место двоим его детям от любовницы-полукровки, с которой он давно рассорился. В доме дядюшки прижился даже третий сын его сестры, еще в юности, по какому-то семейному уговору, отданный сюда на воспитание, да так и оставшийся во взрослые годы. Ко всему этому великому множеству кровных родичей прибавлялись еще взятые из других семей воспитанники и ученики; прислуга, жившая в доме постоянно, и работники, нанятые только на сезон… Обилие в одном доме множества мужчин и женщин, не всегда приходящихся друг другу родней, было весомым поводом для осторожности, так что разделение создалось постепенно как бы само собой. Мужья приглашали к себе жен, лишь когда по-настоящему желали их общества, так что семейная пара не успевала как следует надоесть друг другу. Жены, со своей стороны, могли найти подруг среди других обитательниц женской половины, к ним же обращались за помощью при каких-нибудь трудностях, и с ними делили заботу о детях, распределяя время и обязанности сообразно силам и навыкам. Самые умелые и знающие из родственниц или прислуги становились наставницами для подрастающих девочек, обучая их рукоделию и другим домашним обязанностям, необходимым обычаям и приличным манерам, а также счету, грамоте и немного тем языкам, что бытовали в здешних краях - мало ли, за кого доведется выйти замуж, среди какого племени жить и в каком доме вести уже собственное хозяйство. Братья и молодые дядюшки, с которыми иногда удавалось встретиться и поболтать, рассказывали похожее о мужской половине: те же общие комнаты, где жило по несколько мальчишек примерно одного возраста; присмотр старших за младшими; уроки, где учителем обыкновенно был кто-то из родных или слуг, а реже — приглашенный наставник… Впрочем, мальчиков учили иному, не так, как девочек, и не единожды Айсель с завистью вспоминала деревянный тренировочный меч, которым так гордился младший брат Рании. Слишком много интересного, захватывающего и манящего здесь было известно и видимо до обидного близко, но недоступно — названо неподобающим, опасным и даже непристойным. Девочкам не полагалось учиться сражаться, как делали их братья; не дозволялось гулять и играть на переднем главном дворе; младшим девочкам и девушкам разрешалось выходить за пределы внешних стен только под присмотром старших родственниц. Самый суровый обычай, запрещавший любой женщине показываться на улице без сопровождения родича-мужчины или супруга, здесь не соблюдался, как и вообще, наверно, уже нигде, кроме самых глухих и темных деревень. Однако многие из здешних обитательниц сами не стремились выходить в город сверх необходимого, а такой надобности, при богатстве семьи и обилии слуг, возникало мало. Видимое с крыши все сильнее манило и разжигало воображение, и Айсель уже мало было просто сидеть среди лиственной тени и теплой черепицы, глазея на небо или по сторонам. В теле чувствовались силы, которые обидно было тратить на переборку орехов, развешивание белья или мытье посуды; желалось вовсе иного, может быть, сходного с прежней жизнью в доме отца. Выскочить прочь за калитку, ускользнув от ловящих рук и следящих глаз, пробежать по запыленным камням старой мостовой; из узкого кривого проулка между высокими стенами выйти на большую улицу и к рыночной площади, а может, куда-то дальше, к морскому берегу и порту… Рискуя быть замеченной или куда-нибудь свалиться, девочка внимательно обследовала свое поднебесное царство — крыши, которые приходилось делить лишь с немногими отважными птицами да нахальными кошками. Во время этих осторожных прогулок среди дымоходов, водостоков, высоких гребней и закрытых слуховых окон Айсель открывалось немало интересного, однако в главном ожидало разочарование. Как и говорили раньше тетушки, нынешние внешние стены окружали дом и остальное хозяйство со всех четырех сторон, прерываясь лишь несколькими тщательно охраняемыми выходами и нигде не допуская слабого места. Оставлять будто бы удачный замысел так просто девочке не хотелось, и она, таясь за краем крыши и завесой листьев, приглядывалась к нескончаемому движению и мельтешению внизу, в обширном хозяйственном дворе, куда выходили служебные пристройки и женская половина главного дома. За пределами жилищ, переднего двора или парадных комнат обычное разделение не было таким строгим, и мальчики, отпущенные с уроков для помощи старшим, бывали здесь, чтоб повидаться с матерями и сестрами. Хозяйственный двор с двух сторон переходил в сад, да и сам был там и тут укрыт прохладной тенью раскидистых старых деревьев, так что заманчивых мест для игр здесь находилось предостаточно. Среди шумящих зеленых крон, надежных развилок и длинных толстых ветвей существовали свои тропки, пусть недлинные и ненадежные, но по-своему полезные и желанные. Старшие мальчики и юноши порой взбирались туда по поручению взрослых: привязать очередную бельевую веревку, подвесить сушилку для фруктов или качели; поглядеть, все ли в порядке на крыше сарая или нижней галереи, не завелись ли где осы, ядовитый паук или древесная змея. Младшенькие стремились повторить хоть один из таких подвигов, не смущаясь ни опасной высотой, ни грозящими занозами и синяками. Обычно эта безрассудная отвага заканчивалась для них быстрой поимкой и неотвратимым наказанием, однако на следующий день, или даже еще скорее, все повторялось. Один из мальчишек постарше рассказывал как-то, что в других домах, при которых имеются сады, на больших прочных деревьях устраивают особые маленькие домики и беседки, куда можно подняться по веревочной лестнице и где очень удобно играть, устраивая там крепость или драконье гнездо. Айсель, подслушав эти рассказы, позавидовала родственничку, который, видно, бывал где-то в гостях, а заодно пожалела, что таких удобных сооружений не имеется в здешнем саду. Мир, несправедливо скрытый за высокими стенами, манил и звал, и порой Айсель забывала обо всем, кроме этого неотвязного зова. Девочка подбиралась все ближе к калитке черного хода, которой часто пользовались слуги; пряталась за старой водяной бочкой, высокой крытой поленницей или углом сарая; а если ее все же ловили старшие, то предпочитала сделать вид, что просто увиливала от уроков или работы. Впрочем, старый привратник Карим — этот ловкий и зоркий страж на границе хозяйских владений — немало за годы своей службы перевидал таких же неугомонных и любопытных, все равно какого пола. Обмануть его давно не удавалось даже самым хитрым, и правила он знал очень хорошо: если уж детям и женщинам из господской семьи не полагалось самовольно шастать на улицу — значит, калитка для них оставалась закрытой. Может, будь Айсель постарше и живи здесь немного подольше, ей удалось бы уговорить кого-нибудь из взрослых служанок взять ее с собой на рынок: такое иногда удавалось некоторым из двоюродных сестер и молодых тетушек. Но сначала девочка не знала, к кому безопасно обратиться с такой просьбой, а позже испортила себе репутацию непокорством и дерзостью. Карим, может быть, кем-то предупрежденный, быстро запомнил беспокойную новенькую, так что, видя ее поблизости от калитки, глядел пристальнее обычного. Не единожды пыталась Айсель пробраться и к двум другим малым калиткам, и даже к большим воротам на главный двор, но на пути ее всякий раз слишком быстро замечали и ловили, возвращая на женскую половину. Дядюшки или слуги не умалчивали о том, где отыскали непоседливую малявку, так что старшие родственницы, после двух строгих и бесполезных внушений словами, решительно всыпали девочке по десятку ударов кожаным ремнем или розгой, или же запирали ее в маленькой пустой кладовке без еды и воды. — Зачем ты так делаешь? — как-то спросила Рания со смесью осуждения и жалости, смазав лечебной мазью следы очередной порки на спине Айсель и помогая ей вычесать из волос клочья чуланной пыли. — Ты же знаешь, что тут нельзя делать, сто раз про это говорили, но нет, все равно так делаешь, а потом наказана. Тебе что, нравится, когда тебя бьют? — Не нравится, — отбуркнулась Айсель. — И сидеть все время на месте — не нравится! Я на улицу хочу, что тут плохого, и что там опасного? Почему мальчики ходят гулять или в гости, а нам нельзя? — Не все бывает так, как тебе хочется, — занудно, слишком явно повторяя за кем-то из старших, отвечала Рания, словно забыла, что и сама пока еще такая же девочка. — Мальчики тоже не ходят одни, только со старшими, больше хвастаются потом. Мы пойдем не просто так, а на праздник, там очень красиво будет, и не так жарко. — На Ночь Предков, что ли? — не поняла Айсель. — Долго еще ждать! — Нет, не Ночь, а пораньше, — ободрила ее Рания. — Праздник Осеннего Улова, разве не знаешь его? — Нууу… — отчего-то стыдно было признаться, что нет, не знает, разве только здесь слышала несколько раз это название в чужих разговорах. Подумалось: вот теперь посмеется даже новообретенная приятельница, назовет глупой деревенщиной. — У нас в отцовом доме его не праздновали, потому что от моря слишком далеко. — Значит, здесь все увидишь, — воодушевившись, стала рассказывать подруга. — Этот праздник у нас осенью, но раньше Ночи Предков. Ученые люди исчисляют его по луне, ветру, морским течениям и рыбьим косякам. Осенью ветер меняется, течение становится слабее, а в нем плывут стаи рыбы, знаешь, как в большой реке, только внутри моря. Когда луна становится полной, рыбы сходят с ума и сами бросаются на берег, так что можно собирать их прямо руками. Вот это и есть Праздник Осеннего Улова. — И мы пойдем на берег, собирать рыбу? — звучало даже в мыслях невероятно заманчиво, но в жизни было несбыточной мечтой, и Айсель поняла это, еще не сделав следующего вдоха. В самом деле, отпустить целую стайку девушек и девочек из богатого дома, этих дорогостоящих невест в цветных платьях, с многопрядными косами и золотыми сережками? Нет уж, их доля — лишь на краткое время выбраться под присмотром старших на ближнюю площадь, где собирались обитатели окружающих богатых домов. Там, конечно, будут праздничные костры, для безопасности обложенные камнями; и летучие фонарики из крашеной бумаги, из посвящения старым богам превратившиеся в обыкновенную глупую забаву. А если погода одарит подходящим ветром — поднимутся в сумеречное небо летучие змеи на тонких шнурках: рыбки и осьминоги со щупальцами из полос цветного шелка, пестрые бабочки и сказочные птицы, извивающиеся драконы без крыльев, но с множеством лап, или даже многопарусные корабли. Будут, конечно, и сладости множества видов, и закуски из морской живности, и ароматные напитки, и печенья в форме золотых слитков, с предсказаниями будущего внутри; и можно будет познакомиться с девочками и мальчиками, обычно из таких же богатых и уважаемых семей, ну или из прислуги… Но вблизи площади, на всех подходящих улицах и проулках, будет зоркая трезвая стража, как и на каждом таком празднестве; никто не проберется незваным и не уйдет незамеченным. Обыкновенно такие предосторожности служили оградой от возможных злоумышленников, которых всегда множество было в этом городе, однако и другие причины домысливались очень легко. Обо всем этом, увлекшись, рассказывала Рания, за весь свой десяток лет жизни перевидавшая немало здешних праздников, в чем-то удивительно похожих один на другой. Сначала из высокого окна или наружной галереи, а потом с той самой площади глядела она раз за разом на танец воздушных змеев, казавшихся на фоне сумеречного неба диковинными живыми существами; на мерцающие летучие фонари, поднимавшихся к первым звездам, как земные светлячки навстречу своим небесным собратьям… Начинавшаяся осень манила ее всего лишь ожиданием давно знакомого, понятного и любимого, как и множество других девочек в этом доме и в этом квартале. А неумолчный шелест волны, влажный песок под босыми ногами, запах выброшенных прибоем водорослей, последний луч тонущего в океане солнца, вдруг окрасившийся лиственной зеленью? А неисчислимые стаи серебристой рыбешки, что в лунном безумии сами бросаются навстречу человеческим рукам? А линяло-цветные паруса настоящих, не игрушечных лодок, скрип весел и быстро исчезающий след среди водной ряби? Все это было долей разноязыкого народа с городских окраин и полупоглощенных старых деревень; трудом и забавой для рыбачьих дочек и сыновей, что никогда не носили расшитых цветных одежд и золота, и чьи родные дома не делились на женскую и мужскую половину. «Скучно! — хотелось бы отбуркнуться Айсель, однако такой ответ был бы очевидной ложью. Все прежние свои годы прожив в маленьком городе, где очень немного было богатых людей, девочка не знала пышных празднеств с обильными украшениями и дарами. Видела она разве что нехитрые представления заезжих фокусников, семейные пиршества, на которые легко звали и соседей, или же скромные обряды в древнем храме Пяти Богов, совершаемые в дни солнцестояний и равноденствий. Здешние же чудеса, созданные как природой, так и людским искусством, со слов Рании больше походили на необыкновенную сказку, и Айсель ни за что не отказалась бы увидеть хоть часть из них. Ради этого — думалось ей в ту минуту — можно было бы хоть попытаться не злить старших и слушаться их. Не растрепывать косы, сбрасывая ленты; не изляпывать платье и не таскать еду, даже если проголодалась не вовремя, а может, даже на крышу убегать пореже, а то ведь все выспрашивают да посматривают, куда это «лентяйка» теряется… Пару-тройку дней, впечатленная рассказом двоюродной сестры, Айсель честно старалась вести себя получше, как полагалось приличной девочке, как учили наставлявшие младших тетушки. Рания, легко разгадав ее мысли, порой тихо ободряла и напоминала о цели всех этих усилий, наверно, полагая себя особенно удачливой наставницей. Однако терпения и благих намерений у Айсель хватило ненадолго. Началось все, как водится, с сущей мелочи, а именно — с оговора. Тахийе, на два года старше Рании, также приходилась им двоюродной сестрой, а еще была старшей из пяти девочек, с которыми Айсель делила комнату. Во время очередной уборки, проветривания и перемены постелей в общем сундуке с чистым бельем обнаружилась уже засохшая ухоронка с финиками, печеньем и вяленым мясом, неведомо кем и когда там устроенная. Тахийе, наверно, должна была бы отыскать виновницу, если только сама ею не была, но вместо этого предпочла без раздумий обвинить «бесполезную неряху». Вина Айсель состояла в том, что ее и вправду много раз уже ловили за тасканием какой-нибудь еды в кухне или кладовой, если ей случалось проголодаться в неподходящее время, или если в наказание за очередную проделку девочку оставляли без обеда или ужина. Вот только Айсель всегда предпочитала съесть утащенное поскорее, иной раз даже не потрудившись как следует спрятаться, и точно не смогла бы забыть про клад с таким обилием лакомств. Попытки объяснений оказались бесполезны, взаимные обвинения за несколько мгновений докатились до крика и ругани, тут же пошли в дело кулаки… Как назло, поблизости оказалась служанка, позвавшая других взрослых. Внутри этого дома, как Айсель уже убедилась, невозможно было надежно утаить ни ценную вещь, ни слезы, ни слова, ни даже сами мысли, невольно отражавшиеся на лице. — Злобный, неблагодарный звереныш! — гнев госпожи Эвды, главной жены господина Валакара, был скор, как удар небесной молнии. — Живешь на всем готовом, никакой беды не знаешь, зато пакостить готова каждый день. Хороша же твоя мать была — вырастила гадину и воровку! В глазах помутилось у Айсель от этих злых слов — далеко не первых, но ставших после несправедливого обвинения последней каплей. Ей смутно помнилось, что было потом: вот рванулась, вывернулась из некрепко державших чужих рук, метнулась вперед. С одной только мыслью в горящем гневе: дотянуться, вцепиться, руками и зубами растерзать эту мелкую худую владычицу, которой никто здесь не смел прекословить. Запуталось лицо в шелковых складках чужого платья; зубы стиснулись было на тонкой руке, но тут же соскользнули, схватив лишь широкий рукав. Треснула, разрываясь, узорная ткань; в ушах безобразным галдежом мешались крики и ругань, но еще громче стучала кровь отголосками собственного разогнавшегося сердца. И в следующий же миг все оборвалось оглушающим ударом по голове: Эвда, как ни была худа и мала ростом для взрослой женщины, оказалась сильнее. Била, как потом объяснили, рукоятью небольшого кинжала, спрятанного всегда за поясом — для обороны от случайного вора или подосланного убийцы, но вот сгодился он и для обезумевшей девчонки. Айсель успела еще разглядеть, как дедова жена стремительным змеиным движением ускользает в сторону, не дожидаясь, пока ее саму схватят и оттащат. Затем девочку вырвало. *** «Злой зверь» — пристало с того дня окончательно, как позорное клеймо на лоб преступника, и не зажило вместе с разбитой макушкой или следами от розог на спине. Сколько пришлось просидеть взаперти, получая лишь воду и пресные лепешки, Айсель не смогла сосчитать. Заперли ее в тот раз не в знакомой пустой комнатенке на женской половине, а в другом месте, которого девочка не узнала. Вначале было слишком плохо и мутно в глазах, чтобы точно рассмотреть и запомнить дорогу, но потом, разбуженное странными запахами и пришедшим ночным холодом, внимание пробудилось. Незнакомая комната была внутри темной и очень узкой, как звериная нора; гаснущий свет едва проникал через маленькое зарешеченное окно под самым потолком. Побелка со стен, когда-то небрежно положенная прямо по неровной кладке, пошла трещинами и облезла, тут и там виднелись затертые темные пятна, как будто на стены наплескали грязной водой. Под самым окном каменная плита пола выкрошилась, словно на нее часто попадал дождь: это было странно, так как во время сезона дождей окна должны были закрывать. Всей обстановки в комнате — лавка для спанья, кувшин с чистой водой да грязное ведро в углу; зато необычной оказалась входная дверь, сейчас крепко запертая снаружи. На внутренней стороне не было ни ручки, ни хоть чего, за что удалось бы ухватиться, зато угадывались очертания двух окошек, сейчас также закрытых: одно, пошире, в самом низу двери, похожее на лаз для очень толстых кошек, второе на высоте роста взрослого человека, совсем маленькое, чтоб только заглянуть глазами. Айсель никогда раньше не видела такого мудреного устройства, поэтому от нечего делать поковыряла нижнее окошко, безуспешно пытаясь его открыть, но скоро устала, да и сгустившаяся темнота мешала хоть что-то разглядеть. Зримый мир прятался, оставались лишь запахи и едва доносившиеся звуки. Пахло отголосками застарелой сырости, странно для сухой осени, слабее — людской грязью, хотя сама девочка не могла еще так запачкаться; затхлостью и пылью. Снаружи, через окно, издали доносились мужские голоса, из чего Айсель заключила, что новое ее узилище помещается где-то в мужской части дома. Хотелось бы, конечно, добраться до окна и выглянуть, но сдвинуть тяжелую лавку не хватало сил. Тихо зацокала во дворе то ли залетная ночная птица, то ли древесная мышь, то ли еще какая животная мелочь, подобравшаяся к человеческому дому. Устроившись кое-как на лавке и закутавшись в тонкое одеяло, Айсель ловила закрывающимися глазами остатки уходящего света и привычно старалась отрешиться от боли в спине и макушке. Теперь она понимала, что зря, наверно, так кинулась на Эвду, все равно ведь та продолжила бы говорить гадости, хоть закусай ее до смерти. Главная дедова жена не была знакома с ее матерью, о которой сегодня так мерзко выругалась, а вот отца, пока он жил в этом доме, очень не любила. Рахим, покойный отец Айсель и Фариссы, не приходился Эвде сыном: матерью его была Кайя, вторая жена господина Валакара, умершая при рождении единственного ребенка. Несладко приходилось Рахиму в доме, где хозяйкой была суровая и ревнивая женщина, которая даже мужа своего была готова делить лишь с любимой сестрой. Так что, едва достигнув положенных взрослых лет, Рахим отделился от отцовского семейства, уехал в другой город, где после долгих стараний и неверной удачи наконец обзавелся собственным домом, пусть небогатым, и единственный раз женился. Но эта столь желанная тихая свобода стоила ему безопасности и в итоге обернулась гибелью, а две его дочери оказались там, откуда он так стремился сбежать.