Друг эльфов

Так уж вышло, что совсем незадолго до гибели Рахима его отец, господин Валакар, привел в дом еще одну жену, четвертую из всех и третью из ныне живущих, молодую женщину с диковинным именем Линдиссэ — рослую, белокожую, темноволосую и сероглазую. Лина, как быстро упростили ее имя, родилась в Минас Тирите — далекой столице Гондорского королевства. Род ее числился старинным, но богатства не имел, и самым важным приданым, что принесла она в дом мужа, были лишь ее острый ум и невероятная память, способная удерживать сколь угодно многие числа и сложные подсчеты без записей на бумаге, узелков на цветных нитях или костяшек на счетах. Старшие жены — госпожа Эвда и ее младшая сестра, Харисе — конечно, были недовольны решением мужа, однако всерьез противиться не осмелились. Господин Валакар, многого набравшийся от своей гондорской родни, и так давал супругам достаточно воли, да и о дочерях и внучках заботился больше, чем это было принято среди народа его матери. И если уж двум сестрам достался такой отличный муж, то злить его попусту и сомневаться в его разуме было просто глупо. В конце концов, Эвда давно была слишком стара для рождения детей; последнему ребенку Харисе уже исполнилось шесть лет, и новых могло больше не быть; а Валакару от его нуменорских и эльфийских предков достался больший срок жизни и силы, чем определен обычным людям. Он оставался здоров и выглядел как человек средних лет, когда ровесники его были уже стариками; так что младшая жена, почти из столь же древнего и долгоживущего рода, могла подарить ему еще многих детей. Айсель доводилось несколько раз видеть Линдиссэ за время жизни в дедовом доме, однако близко познакомиться случая не было. Новую жену господин Валакар поселил отдельно от старших, чтобы хоть на первых порах не вышло опасного раздора, и часто призывал ее к себе. Прочие обитательницы женской половины, разузнав подробности от собственных мужей или братьев, говорили, что не так глава семейства наслаждается женскими достоинствами последней супруги, как дает работу ее разуму и памяти, постепенно обучая Линдиссэ в качестве домашнего счетовода. — За еду работать будет, — посмеялась госпожа Харисе, менее склонная ревновать, чем ее старшая сестра. — Покажем ей тут все кладовые, со всеми нашими торговцами познакомим, пусть себе посчитывает да старого Темира проверяет, ему-то жить не вечно! И вправду, Линдиссэ была избрана своим мужем не за красоту, и даже не за древность рода, а за то самое невероятное соображение, за нечеловечески цепкую память, неподвластную чувствам, и редкий дар управляться с цифрами. Там, где обычному, пусть и ученому человеку требовались долгие часы, множество подробных записей и сверок с конторскими книгами, разум Лины парил свободно, работал стремительно и не допускал ни малейшей ошибки, как ни сложно было это представить. Она была счетоводом, будто предназначенным к этому делу от рождения, лучшим из всех возможных, и не было проку ограничивать ее занятия лишь готовкой, рукоделием да воспитанием очередного потомства. Айсель, впервые случайно увидев Линдиссэ через открытое окно, удивилась ее облику, необычному среди здешних жителей. Как бы ни старались сторонники Единого королевства, сколько бы ни народилось в последние десятилетия полукровок в Умбаре и еще нескольких больших городах, но все это было лишь каплей в море среди множества местных племен. Светлая кожа привлекала внимание, если не была уже тронута щедрыми поцелуями южного солнца; редкостью, притом обычно недоброй, считались серые или голубые глаза. Взрослые тетушки и сестры, воспитывавшие на женской половине младшеньких, сами еще плохо понимали, как им следует относиться к третьей госпоже. С одной стороны, воля отца и деда была законом, и напрямую обидеть его новую жену осмелились бы разве только Эвда и Харисе, чье положение по старому обычаю было выше. С другой же — слишком уж явно лицо, взгляд и говор выдавали в Лине чужачку, мало стремившуюся подражать своей новой семье, так что даже обыкновенное платье умбарской замужней женщины смотрелось на ней странно, будто собачий ошейник на пустынной кошке. Здешнее наречие Линдиссэ понимала все лучше, без труда запоминая особенные заимствования, неизвестные в ее родных краях; кроме этого, между двумя диалектами существовало больше различий в письменности, а не в звучащей речи. Непривычная к разделенным домам, множеству правил и огромным семьям, молодая женщина не искала подруг на женской половине, стараясь в редкие свободные часы прятаться в своей маленькой светлой комнате или где-нибудь в затененном углу наружной галереи, подальше от любопытных чужих взоров и неотвязного назойливого внимания. Там ее несколько раз случайно заставала Айсель, почти так же скрывавшаяся от родственниц или искавшая себе новые лазейки и убежища вдали от привычных мест. В первую такую встречу девочка слишком поздно поняла, что ее заметили, и очень испугалась, что третья дедова жена тут же сообщит о маленькой беглянке другим родственницам. Однако в тот раз никакого розыска и наказания не последовало, и вскоре Айсель немного осмелела. Позже, встречая Линдиссэ, девочка посматривала на нее почти как на молчаливую сообщницу своих мелких вольностей, воображая эту странную взрослую женщину такой же бунтаркой против сотен правил с грозными словами, против комнат, похожих на клетки, и вечно запертых дверей, отделяющих большой мир от привычного дома. Может быть, Лина сумела заметить, куда именно Айсель так стремится попасть и каким путем следует к своему излюбленному месту… Однако если эта тайна и открылась наблюдательной женщине, то никому другому позже передана не была. Не раз темными вечерами, погружаясь в сон и прислушиваясь к тихому дыханию соседок по комнате, Айсель представляла себе: вот бы подойти как-нибудь, отважиться заговорить, познакомиться поближе… Останавливала разница в речи, грозившая непониманием, ведь Лине не был еще до конца привычен выговор умбарских жителей, а диалект северного Гондора Айсель знала больше по урокам, чем по обыкновенной жизни. А вдруг то или иное местное слово на гондорском наречии значит что-нибудь совсем другое, несмотря на сходство произношения, и вместо разговора получится глупая позорная ерунда? Вдобавок Айсель казались жутковатыми светлые глаза Линдиссэ, всегда глядевшие со странной смесью пристального внимания и бесцветного равнодушия; и слишком правильные, холодные черты белого лица, будто всю жизнь не знавшего ни улыбки, ни смеха, ни слез. При случае Айсель пробовала расспросить то Ранию, то Хану, лишь вскользь упомянув, что видела Линдиссэ и удивилась ее странному облику. Подруга, конечно, сама знала мало, а вот тетушка успела уже наслушаться чужой болтовни и охотно ее пересказывала. Выходило не больно-то занимательно: господин Валакар в очередной раз ездил на север, в далекую столицу Гондорского королевства, были у него там какие-то дела с купцами и мастерами, а еще больше — с его тамошней родней. От своего отца, гондорского принца, Валакар услышал о необыкновенно умной девице на выданье, познакомился с ней, убедился в ее полезных способностях и мирном нраве, да с тем и взял в жены, не слишком затягивая. Видно, вспомнил тогда, что его домашний счетовод, старый Темир, не успел еще подыскать себе ученика и преемника; а тут подвернулся удобный случай найти работника на много лет и почти задарма, притом еще такого, которого некому будет перекупить и которому некуда сбежать. А там, глядишь, и потомство унаследует лучшее от обоих родителей… *** Заключение Айсель продлилось четыре дня, а место, куда она попала, оказалось не кладовкой или чуланом для старых половиков и веников, а самой настоящей камерой для преступников, расположенной в самой настоящей, пусть и маленькой, тюрьме. Дом господина Валакара, очень предусмотрительного человека, не исчерпывался лишь собственно жилищами, парадными комнатами и обширным подсобным хозяйством. Были в нем, кроме всего прочего, и надежные темницы, где можно было запереть нескольких узников, не привлекая лишнего внимания. По прямому назначению домашняя тюрьма использовалась редко, но содержали ее неизменно в образцовом порядке и готовности, иногда запирая каких-нибудь особенных бедокуров, вроде Айсель. — Здорова же ты кусаться, мелкая, — ворчал крючконосый и почти уже старый дядя Илаш, ныне досматривавший за темницами и всем их скромным содержимым. — Мамаша до сих пор зла, будто ты ей нос отгрызла, ну или еще чего важного. — Илаш был родным сыном госпожи Эвды, так что от гнева своей матери тоже испытал немало. — Сиди уж тут, пока она остынет, хоть забудет про тебя. Сидеть было скучновато: сам Илаш наведывался к маленькой заключенной по разу в день; утром и вечером приходила старуха-служанка, державшаяся гораздо грознее. «Злая девчонка», по ее мнению, сама была виновна в том, что ее заперли в такое неудобное место, и в стольких трудностях, которые из-за этого достались взрослым. И правда: в кладовке запирали — впрок наука не пошла; теперь вот ходи тут к ней через половину дома, да заботься, чтоб голодухой себя не уморила. Несмотря на неумелые ободрения дяди, проступок девочки не забылся ни через эти четыре дня, ни позже. Эвда при редких встречах глядела так зло, будто ей и впрямь нос откусили, так что даже бедовой Айсель становилось жутковато и противно. Чаще доставались тычки, подзатыльники и гадкие слова от некоторых старших, повторявших за главной госпожой. Спасало, конечно, что девочек в семье было много, и внимание с одной неизбежно отвлекалось на какую-нибудь другую; да и не было у старших времени и сил так уж давить «звереныша», пока еще в чем-нибудь не провинился. Ровесницы первым делом приступили с расспросами: куда это Айсель запирали, уведя прочь с женской половины; правда ли, что госпожа Эвда порезала ее кинжалом… Услышав про тюрьму, сначала не поверили, затем прицепились еще больше, выпытывая самые малые подробности, пока у Айсель не начала болеть голова, будто вновь попавшая под чье-нибудь оружие. Фарисса, в новом платье и с хитро заплетенными косами казавшаяся немного взрослее своих лет, хвостиком ходила за сестрой, опасаясь, что ту вновь кто-нибудь обидит и посадит в какое-нибудь непонятное место. Рания поначалу дулась, ведь теперь все знали, что ее воспитательные усилия окончились полным провалом, однако вскоре сменила гнев на милость. Все же подруга, несмотря на свое занудство, долго сердиться не умела, да и не желала. Среди непредсказуемых порывов изменчивого предосеннего ветра, в мечущемся свете фонарей, вывешенных в саду, побеги на крышу становились опасны, и Айсель вынуждена была чаще коротать вечера в обществе двоюродных сестер. Свежий похолодевший воздух будил разум, умножал силы, и девочки порою засиживались позже обычного, сгрудившись вокруг единственного ночника и рассказывая истории — сказки, слышанные от родных и нянюшек, или же все, что могло породить их собственное воображение. Конечно, Айсель тоже хотелось бы блеснуть занятной повестью, но то, что нескончаемо мелькало в ее голове, представлялось лишь яркими картинами, которые сложно было пересказать словами. Иногда воображалась просто месть обидчицам, хотя бы той же Эвде, и тогда даже воспоминания о душной комнате и расползающемся запахе крови уже не казались такими страшными. Но гораздо чаще мечтался побег: из дома, казавшегося временами огромной тюрьмой, из этого города, где все дома были в чем-то одинаковы: прочь, по воздуху или по воде; под наполненными ветром парусами корабля или на широких крыльях, внезапно выросших за спиной. Навстречу иным путям и странам, языкам и народам, обычаям и сказкам, которые там, говорят, слишком близко встречаются с настоящим миром. «Будете тут шуметь — Нурненского Убийцу в дом приманите!» — пугала похожая на худую птицу пожилая служанка Онрен, часто приглядывавшая за порядком в девичьих комнатах. Несмотря на жутковатую внешность и принадлежность к странному чуждому племени, Онрен нравилась большинству своих подопечных. Она не была по-настоящему жестока, щедра на затрещины, розги или унизительные слова, а вот жутких баек знала великое множество: на каждый случай, что только подворачивался в жизни. Непослушных детей, бесстыдных женщин или увлеченных дурманами мужчин в ее историях похищали разбойники, продавали в рабство демонам или злым колдунам, пожирали заживо людоеды — с виду такие же люди, но только с зубами гиен; в тела вселялись неупокоенные души, джинны или дэвы… Детей, сбежавших из дома, дикари-ирхи ловили и приносили в жертву своим темным богам; а за теми, кто по ночам неосторожно шумел даже в пределах безопасных стен, мог явиться Нурненский Убийца. Рассказывали о нем разное. Одни говорили, что Убийца был обыкновенным человеком, другие называли его ирхи, за что-то обозлившимся на своих соплеменников, третьи считали колдуном, оборотнем или демоном. Сказки о нем не были древними, появились они меньше сотни лет назад — уже после Северной войны. Жертвами Убийцы становились сначала ирхи, чьи поселения еще оставались в Мордоре и других краях, а потом и люди, соседствовавшие с ними или совсем уж ничем не связанные. Таинственное существо искало ирхи-мужчин — воинов и разбойников — и выслеживало их до самого жилища. Узнав свою цель, Убийца мог укрыться в засаде на несколько дней, как ядовитый степной паук, подстерегающий добычу в паутинной норе. А потом наступала избранная им ночь, когда тьма наполнялась запахом крови и предсмертными хрипами, и к рассвету на месте логова или стойбища не оставалось ни одного живого существа, которое могло бы рассказать о случившемся. Никто не знал, когда Убийца явится вновь, где и кого изберет своей следующей жертвой. Уцелевшие кланы и банды ирхи укрепляли свои убежища, выставляли зоркую стражу, но все было напрасно. Ирхи известны ночным зрением, чутким слухом и обонянием, но даже это не спасало их от безжалостного преследователя. Его шаги были бесшумны, как падение снежинок; запах ускользал даже от самого чувствительного носа, а ночной мрак словно бы сгущался, выпивая свет факелов и костров и пряча в своей толще того, кто умел с ним договориться. Иногда, чтоб нагнать страха, рассказчики на ходу домысливали кровавые подробности: выпитую досуха кровь из тел; черепа, вскрытые, как ореховые скорлупки; внутренности, вывалившиеся из распоротых животов… Но большинство, может быть, повторяя почти не искаженную правду за очевидцами следов тех деяний, называли оружием Убийцы только меч и длинный кинжал. Когда и где Убийца начал свой кровавый путь, тоже полагали разное. Свое полное прозвище он обрел из-за нападений в окрестностях внутреннего моря Нурнен, где даже спустя несколько десятилетий после окончания войны еще жили остатки нескольких кланов ирхи, сумевшие договориться между собой и с жившими рядом людскими племенами. Гондорские солдаты там появлялись редко, и местные жители предпочитали не привлекать к себе излишнего внимания чужаков, с которыми теперь оказались формально в одной стране. Так что, когда полностью вырезано оказалось одно из поселений ирхи, соседи поначалу искали виновных между своих, полагая тут обыкновенную кровную месть или грабеж. Вот только следы на месте злодеяния были странными, а из немногих известных ценностей ничего вроде бы взято не было. Когда та же судьба постигла еще два небольших клана ирхи по соседству, а потом и несколько живших подальше людских семей, оставшиеся поняли, что имеют дело вовсе не с обычными разбойниками. Старейшины отправили в Гондор гонца с просьбой о помощи, сами же собрали умелых добровольцев, чтоб попытаться отыскать злодеев. Попытки эти, однако, оборачивались в лучшем случае ничем, в худшем же — новыми жертвами. Прибывшие из Гондора воины и обученные следопыты подтвердили самые невероятные догадки нурненцев: убийца был одиночкой, притом удивительно, не по-человечески ловким и умело скрывавшим следы, где только это удавалось. Каждое нападение заканчивалось смертью всех попавшихся, однако ни разу не сопровождалось грабежом или мародерством, изнасилованием или глумлением над мертвыми телами. Убийца убивал как опытный воин, мясник или бесстрастный палач, а потом просто оставлял тела жертв там, где их застиг его меч, и шел дальше. Словно убийство — хоть вооруженных взрослых, хоть беззащитных детей и стариков — было его единственной целью. Казалось тогда, что поймать злодея старались все: и гондорцы, и добровольцы из местных. Однако Убийце всякий раз удавалось ускользнуть даже от самой искусной облавы, от самых чутких ищеек, словно и впрямь был он не человеком, а оборотнем, превращавшимся в зверя или бесплотную тень. Никто не знал, где он появится следующей ночью; никто не был в безопасности. Одно за другим были вырезаны все поселения ирхи в тех местах, впрочем, после войны их и так оставалось немного. Уцелевшие бежали к соседям-людям, однако вскоре становились следующими жертвами, вместе с теми, кто дал им кров. Кровавое преследование закончилось лишь тогда, когда ни одного живого ирхи не осталось на заселенных берегах внутреннего моря. Нурненский Убийца исчез так же внезапно, как появился, не открыв своей истинной природы и не понеся никакого наказания. Позже, однако, поговаривали, что не только ловкость, умение или колдовство были тому причиной. Будто бы один из гондорских офицеров, сам опытный воин, сражавшийся еще на Северной войне, сумел застигнуть таинственное существо недалеко от места очередного злодеяния; будто бы увидел его лицо, узнал истинную природу Убийцы и понял, на что еще тот способен. И испугался. Командир, из числа гондорских дунэдайн, встретился с чем-то, против чего его воинские навыки были недостаточны; с чем не смог бы совладать ни он сам, ни его умелые воины. И этот человек предпочел отступить, дать Убийце уйти, расплатившись жизнями иноплеменников за то, чтобы ночная погибель не явилась к его подчиненным или в его родной край. Как было на самом деле, никто теперь доподлинно не знал, но домысливалось легко: ирхи для жителей Гондора испокон веков были врагами, и заступаться за них — даже за тех, кто смирился с новым порядком — никто не желал. К людям иных народов гондорцы относились вроде бы получше, однако перед лицом таинственной опасности, конечно, предпочли защищать именно своих. Позднее, даже годы спустя, похожие вести доходили из других краев, на севере и на востоке, куда еще не дотянулась власть западных людских королевств, и где жива была древняя вражда. Бродили слухи о ночной твари, что убивает чаще ирхи, но не брезгует и людьми любого народа и подданства; никогда не пожирает своих жертв, не берет ни монеты, ни золотой побрякушки, хоть даже такая окажется на самом виду. Одни истории говорили, что удивительно, о событиях давних, называя время и сто, и больше лет назад, еще до Северной войны. Другие появлялись все позже и позже, вплоть до нынешнего времени, обрастая новыми жуткими подробностями и местами действия. И если Нурненский Убийца был когда-то самым обычным человеком, даже если самого его давно не было на свете, то жизнь его продолжалась по сей день в сотнях жутких легенд, в любопытстве и страхе рассказчиков и слушателей, а может быть, и в преступных деяниях жестоких подражателей. *** Пораздумав и поделившись мыслями с Ранией, Айсель решила, что глупо старая Онрен пугает Убийцей в городском доме, да еще в самом безопасном квартале. Где ему пробраться по чистым улицам, которые всякую ночь обходит стража; да и как выбрать один дом из множества, где даже в самые глухие ночные часы непременно кто-нибудь работает. Как известно, злодействовать он предпочитал среди маленьких деревень или заимок, разделенных дикими безлюдными местами; так что в самом многолюдном городе западного побережья ему уж точно не улыбнулась бы его черная удача. Но иногда, беспокойными прохладными ночами, на грани зыбкого сна и неполного пробуждения, рождался страх, будто принесенный мечущимся снаружи ветром, мигающим светом колючих звезд, изломанным танцем ветвистых теней. Видение в дремлющем разуме множилось: вокруг была привычная комната с занавешенными окнами, узнавался также двор, сад, дом и внешние стены, за ними — улица, которую в жизни доводилось видеть гораздо реже. А по улице, беззвучно скользя в неверном свете луны, пробиралась высокая фигура в темном плаще, скрадывавшем очертания тела. Не узнать было точно, кто это: мужчина или женщина, молодых лет или зрелых; лишь смутным светлым пятном виднелось лицо под широким капюшоном, да желтоватыми кошачьими искрами отблескивали глаза, привычные зорко проницать темноту. Здравый смысл еще спал, воображение мешалось со сновидением, и на этой зыбкой почве ползучими ростками расползалась мертвенная давящая жуть. Вот Убийца подходит к повороту; никем не замеченный, бредет по улице в середине квартала, то и дело останавливаясь и чутко прислушиваясь; проскальзывает мимо малой площади и старого колодца; сворачивает на узкую улочку, проходящую как раз мимо дома господина Валакара. Тише, тише, не выдай себя ни единым тихим звуком, ни малым движением; нельзя дать ему понять, что здесь в этот час кто-то не спит! Но кому знать, как именно порождение ночи выбирает себе жертву? Что привлечет его внимание, что подскажет, где неплотно заперта калитка или невысока ограда без шипов наверху? И вот уже поздно: тень расплывается, становится бесформенной, текучим комом ползет вверх по стене или древесным ветвям; или просачивается в неприметную щель между створками ворот… Обнюхавшись, как хищный зверь, плавно вползает в дом. Никто не просыпается, никто не стремится убежать или взяться за оружие, чтобы хоть попытаться дать отпор. Не нарушив сонной размеренности, замолкают сердца и дыхание, и ползет уже в ноздри такой знакомый запах стынущей крови, и тишина, становясь тяжкой, как горы песка в пустыне, давит на грудь — не пошевелиться, не поднять руки, не крикнуть даже. В единственном крохотном клочке света из-за окна, пересекающем комнату, видно, как без единого звука медленно приоткрывается дверь. *** Обыкновенно такие невольные игры воображения заканчивались очередной ссорой. Айсель вскрикивала или стонала в полусне, силясь прогнать страшное видение; от этого звука просыпались другие девочки; за окном могла быть глубокая ночь или самое раннее утро, когда младшим еще не нужно было вставать. Тахийе, старшая из соседок по комнате, мнившая себя в двенадцать лет очень взрослой, сердито попрекала Айсель за причиняемое всем неудобство, в чем явно подражала своей родной бабке, госпоже Эвде. Фарисса, понимая, что ее сестру за что-то ругают, цеплялась за рукав или подол, обнимала старшенькую, словно боясь, что та сей же миг куда-нибудь сбежит; хмуро поглядывала на препиравшихся родственниц, но сама молчала. Порою у Айсель и Тахийе недоставало бодрости, чтобы как следует поцапаться, и тогда все просто вскоре расходились досыпать, сколько оставалось еще времени. Иногда же посеянный сном страх вдруг перерождался в злость, в ответную ругань, сжатые кулаки или метко запущенный гребешок с острыми зубцами… Тахийе, разом забывая про всю свою взрослость, не оставалась в долгу; девочки сцеплялись в драке, остальные пытались их разнять, на шум скоро прибегали Онрен или старшие тетушки, и тогда уж доставалось всем. А с утра, следом за первыми лучами раннего рассвета, начинался очередной день, мало отличимый от большинства прошедших: разнились только поручения по хозяйству, что-нибудь из уроков да возможность хоть на время сбежать. В ставшие редкостью тихие минуты на крыше Айсель могла, наконец, отпустить мысли на волю, не боясь, что расцветшее воображение снова обернется кошмаром. Образ Нурненского Убийцы в ясном солнечном свете терял свою жуткую силу, съеживался из огромной растекающейся тени в обычную фигуру мужчины, высокого и крепкого, в запыленном старом плаще и стоптанных сапогах. Если представлять дальше и точнее, вырисовывались смутно черты лица под капюшоном: темные глаза в обрамлении тонких частых морщин; смуглая кожа, крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы; заметно пробивающаяся в черной бороде седина… Может быть, так Убийца получался похожим на какого-нибудь бродячего торговца или стражника, которые иногда допускались в господский дом; или он обретал лицо кого-нибудь из слуг-мужчин, работавших здесь, или старших дядюшек, а то и господина Гимильзора, брата господина Валакара. А вот Айсель самой себе воображалась совсем иной, и не смогла бы она найти в этом подобия ни с кем из знакомых или родных, да и ни с чем, что до сих пор знала в настоящей жизни. В этих мечтах, неодолимо и властно захватывавших все ее существо, она оказывалась чем-то большим, как самые высокие из мужчин; сильным и умелым, как лучшие воины из историй и сказок; способным дать достойный отпор любому врагу и обидчику. Однако, кажется, не была она мужчиной, как не была и женщиной, и вовсе даже не человеком: вдобавок к ногам и рукам были у нее иногда крылья или длинный гибкий хвост; защитой могли служить железные доспехи или крепкая сверкающая чешуя, а оружием — сабля или прямой северный меч, или лук и колчан стрел, всегда поражающих назначенную цель. Или же когти, острые, как лезвия кинжалов, или хвостовое жало, затаившее в себе несколько видов яда на выбор, или дыхание, способное порождать смертоносный огонь. Из одной мысли, одной случайно представленной картинки стремительно и широко разрасталась целая история, под стать множеству захватывающих старинных сказок, слышанных от тетушек. В ней не было храброго воина, похищавшего красавицу из чужого гарема, или хитрого вора, обманывавшего жадных торговцев и князей. Причудливому существу, бесполому и нечеловеческому, которым представляла себя Айсель, незачем была любовь принцесс или купеческих дочек, хотя с ними можно было дружить и вместе попадать в какие-нибудь приключения. С обманами тоже не выходило сочинить ничего путного: разве что существо-Айсель кто-нибудь сажал в клетку, чтоб показывать за деньги, или собирался разделать на мясо, а она разными способами сбегала из плена, иной раз при помощи той самой принцессы или еще какой-нибудь девочки. Интереснее всего было представлять сражение с каким-нибудь ужасным врагом: или с бандой разбойников, или с целым племенем свирепых диких ирхи, или с мстительным призраком, не дающим покоя целой деревне, или с ожившим каменным идолом, в которого вселился демон, жаждущий человеческой крови. Самой лакомой добычей, наверно, должен был стать Нурненский Убийца, но с ним вечно возникали сложности. Стоило Айсель как следует вообразить, что она долго преследовала этого противника, измотала погоней, наконец загнала в тупик и изготовилась к последнему решительному бою, как вдруг пробивалось сомнение: а стоит ли вообще этот бой начинать? Как назло, Убийца казался уже не облаком всепожирающей темноты, как в ночных кошмарах, а обыкновенным человеком, пожилым и усталым, да к тому же вовсе не злым с виду. Кто знает, вдруг это и вовсе не тот самый Нурненский Убийца, которым тетушки пугали маленьких девочек, а просто обыкновенный бродяга? А то и не существовало на самом деле никакого Убийцы, а все это выдумали глупые взрослые, считавшие детей еще глупее? И существо-Айсель, озадаченное, останавливалось, так и не нанося последнего удара, а таинственный человек тихо уходил, перед тем вдоволь поразглядывав ее, как странную диковину на городском рынке. И часто следующей же ночью, когда полудремлющий разум и воображение порождали очередной кошмар, девочка горько жалела, что в тех мыслях, в той умственной игре при ясном свете дня не нашла в себе силы и жестокости: как знать, может, не являлась бы больше во снах эта мертвящая бессветная жуть, выдававшая себя запахом стынущей крови и подглядывающая в предутренний час в щель приоткрытой двери. А одной ночью — или, точнее, очень поздним вечером — нежданный чужой звук со стороны запертых ворот раздался уже не во сне, а наяву. *** В первые мгновения девочке показалось, что комнату до половины заполняет густой темно-красный туман, расползаясь от пола вверх. Страха, против обыкновения, почти не было, только смутное чувство брезгливости и раздражения неведомо из-за чего. На полу, среди плотной кровавой мглы, чудились сонному еще взгляду какие-то мелкие светло отблескивающие предметы. Проморгавшись, Айсель поняла, что противный непонятный туман был только частью уходящего сна и обманом зрения, а белые блестящие вещицы — отблесками лунного света на полу, проникавшими через остекленный верх окна. Вскоре узнала она и то, что разбудило ее в такой поздний час. В доме, слишком заметные среди привычной ночной тишины, раздавались странные звуки: не шумные, но и не потаенные шаги; мужские голоса, среди которых девочке трудно было различить своих и чужих; лязг засова и цепи на калитке ближнего черного хода для слуг; стук и шорох, будто перетаскивали что-то тяжелое… Возня во тьме комнаты выдала, что остальные девочки, ночевавшие тут, тоже не остались глухи к загадочной ночной тревоге. — От окна отойди! — шепотом приказала Тахийе, первой сбросившая растерянность. — Разве свои люди придут ночью? Иди к мелкой, и чтоб не галдели. Зизи, — дернула она другую двоюродную сестру, безропотно повиновавшуюся, — к двери, слушай коридор. Остальные — тихо сидим, не вылазим, свет не зажигаем. «Зачем сторожить дверь, если она все равно не запирается?» — недовольно думала Айсель, впрочем, слишком растерянная и сонная, чтобы затевать очередную перепалку. Фарисса, усевшись рядом, молча обнимала старшую сестру, поглаживая по руке. Младшая, конечно, не помнила уже и не могла знать по чужим рассказам, но именно с таких же чужих голосов и шагов в глухой ночной час началось когда-то нападение на ее родной дом. Только тут не было отважной тетушки Сельмин, а были шесть испуганных девочек в темной комнате, бестолково жавшихся друг к другу и напрягавших слух: не раздадутся ли в коридоре знакомые шаги, и не выдаст ли тайну чей-нибудь неосторожный голос. Жуткое оцепенение, впрочем, долго не продержалось. Чувствительный слух и ночная тишина нынче послужили к добру: легко было разобрать, что шаги не сменяются беготней и лязгом оружия; не звучало криков и призывов на помощь, хотя пришедшие, очевидно, не думали слишком таиться от хозяев дома. Да и невозможно было бы чужаку, сколь угодно ловкому, укрыться от многочисленных чутких ушей и зорко видящих в лунной ночи глаз, а то и от острых клинков и метких стрел — внутри главного дома и на подступах к нему. Раздался неожиданно довольно громкий голос господина Гимильзора, младшего брата господина Валакара. О ночном покое он не заботился вовсе, наверно, предположив, что большинство людей в доме уже и без того проснулось; говорил он на гондорском наречии, так что понять удалось с пятого на десятое: приветствие, краткие вопросы, как добрались и где корабль; одобрение, что привезли что-то нужное... Отвечал ему кто-то незнакомый на том же диалекте, раздались негромкие команды, следом снова возня и таскание чего-то тяжелого. «А что младший господин, неженатый, позабыл рядом с женской половиной дома, и почему для странных ночных гостей избрали черный ход для прислуги?» По коридору, едва приглушенные тонкой дверью, раздались торопливые легкие шаги, мелькнул прикрытый свет переносной лампы, и в комнату девочек вошла Зарина — тоже одна из внучек господина Валакара, уже достигшая возраста невесты. Вид у нее сейчас был сонный и встрепанный, но совсем не испуганный. — Зарина, ну что? — так же тихо спросила ее Тахийе. — Кто пришел там, и почему нашей калиткой? — Гости это, — коротко ответила Зарина, а потом, оглядев лица младших, скупо освещенные ее лампой, все же немного разговорилась: — Не слышали разве еще неделю назад? — Прадед? — мгновенно догадалась Тахийе, и вправду вспомнившая недавние разговоры взрослых. — А почему среди ночи, когда все ворота заперты? — Не знаю, странно все это, — согласилась старшая девушка. — С ним людей больше десятка, кони, поклажи много, может, подарки какие… Ох и будет беготни завтра! Айсель, как обычно, не могла понять, о чем и о ком речь. Она, конечно, слышала, что отец господина Валакара был гондорским принцем, но думала почему-то, что его уже нет в живых. Самого деда она за все время жизни в этом доме видела лишь пару-тройку раз, и он показался ей уже немолодым. В любом случае, лет ему было столько, что хватило народиться и подрасти детям, множеству внуков, а кое от кого даже правнукам. Значит, его отец должен был быть еще старше… Зарина вскоре ушла, после нее заглянула тетушка Лия, мать Тахийе; потом явилась Онрен и погнала всех спать.