Друг эльфов

Три дня после той беспокойной ночи прошли для Айсель и Фариссы спокойно, разве только уроков на время стало меньше, изменились приготовляемые на кухне блюда, да старшие родственницы строго остерегали младших девочек, чтоб не совались на мужскую половину, в главные общие комнаты, в большой сад или на внешний двор. Из девушек повзрослее, достигших брачного возраста, но еще не сговоренных замуж, избрали некоторых, на кого запреты не распространялись: эти могли показаться гостям, привлекая их своей красотой, и болтать с ними, выказывая манеры и приятное обращение. Впрочем, родичи строго следили, чтобы молодежь ненароком не нарушила приличий. Возвращаясь на женскую половину, девушки взахлеб рассказывали о своих новых знакомцах: кому сколько лет, кто точно еще не женат и не обзавелся невестой на родине; кто чистокровный гондорец, а кто смешанного происхождения; с кем хорошо сыграть в карты, «лабиринт» или шахматы, а кто предпочитает этому немудрящие развлечения вроде курева, выпивки и солдатских баек. Не обделяли заочным вниманием и прадеда-принца, хотя тот был нынче женат второй раз. Распуская языки в компании подружек, девушки шутили, что господин Эльдарион кажется не отцом господина Валакара, а его сыном или даже внуком. Говорили, что он приятен лицом, пусть и на чужой северный манер, а вот ростом не вышел, так что рядом с высокими воинами своей свиты смотрится вовсе малявкой. На четвертый день, наконец дождавшись столь желанной тихой погоды и безопасного пути, Айсель вновь пробралась на крышу и таилась там до сумерек, наслаждаясь огромностью пустоты вокруг и вверху вместо опостылевших стен и низких разрисованных потолков. Пока ласковый закатный полусвет еще не сменился ночью, девочка осторожно подобралась к тому краю крыши, что выходил в большой сад, прислушивалась к доносившимся снизу мужским голосам и даже поглядывала, опасаясь всякий раз: не заметили бы. Рассмотреть удавалось мало что: темные макушки или расшитые шапочки, цветные кафтаны или светлые рубахи; мерцающие огоньки курительных трубок и рассеивающиеся от движений ветерка колечки дыма. Вот интересно, бывает ли здесь прадед, или считает недостойным отдыхать вместе со своими воинами и слугами? И если вдруг он тут — то кто из них, этих незнакомых и плохо различимых меж собой? Привычное спокойствие развеялось за одно неуловимое мгновение: выдал то ли устремленный в спину любопытный взгляд, то ли едва слышимый скрип черепицы, то ли просто движение, различенное краем глаза. Резко обернувшись, Айсель увидела, что любезное ее душе поднебесное одиночество отныне безвозвратно украдено. Парень-подросток — так ей показалось вначале — тенью вывернулся из-за высокого дымохода, поглядел будто в нерешительности, не зная, то ли убраться прочь, то ли наоборот, подойти поближе. Лица его девочка в ту минуту толком не разглядела, но поняла, что роста он небольшого, не выше, например, Зарины или других девушек того же возраста, да и сложения довольно тощего, в отличие от нескольких старших двоюродных братцев, с которыми она здесь хоть немного успела познакомиться. Вообще-то мальчики старше пяти лет переходили жить на мужскую половину, отселяясь от матерей и сестер, и далеко не всем из них было интересно дальше дружить с девчонками, да и по старинным строгим обычаям этого не полагалось. Так что со своими ровесниками, а тем более с парнями постарше, жившими в дедовом доме, Айсель доводилось встречаться не так часто, и она не могла знать их всех по именам и в лицо. Девочки жили, учились и играли отдельно, а с мальчиками виделись разве только во время общей работы в саду. «Чего приперся? — очень хотела сказать Айсель. — Иди отсюда, тут мое место!» Однако гнев быстро сменился растерянностью: все же одно дело было всякий день цапаться с девочками-ровесницами или даже бесконечно вызывать гнев взрослых женщин, а совсем другое — затевать ссору с парнем, который мог быть даже не родственником, а слугой. Он пока ничего ей не сделал, а может, даже раньше бывал на крыше одновременно с ней, но никому до сих пор не пожаловался. — Чего прячешься? — наконец решившись, пробурчала девочка, видя, что ее нежданный сосед по крыше, кажется, так и собрался застенчиво выглядывать из-за кирпичной трубы. — Выходи уже. Как ни странно, юноша послушался и подошел ближе, ступая легко и бесшумно, как кошка. Ни одна черепичина не стукнула под его шагами, а движения казались удивительно плавными и уверенными без показной быстроты — словно он прогуливался тут каждый день, а в сгущающейся тьме позднего вечера видел ясно, как при солнечном свете. Когда он приблизился, Айсель рассмотрела, что одет он как-то странновато, но сначала не задумалась, в чем тут дело. Гораздо больше ее занимало другое: будет ли он зол, что его одиночество прервали? Полагает ли это место лишь своим, не зная о ее вылазках? Сочтет ли недопустимой дерзостью и непристойностью, что девочка гуляет там, куда не всякий мужчина сумеет добраться? Что сделает, если решит, что она должна быть наказана? И что теперь делать ей самой, когда ее последнее прибежище обнаружено? Парень, кажется, удивился еще больше нее, однако затевать ссору не спешил, как и вообще сказать хоть слово. В прежнем молчании подошел совсем близко, не делая резких движений; приостановился, по-птичьи склоняя голову набок и разглядывая девочку, как бы решая: что это такое цветное-интересное, и не будет ли оно кусаться? Свет теперь лег очень удачно, и, рассмотрев нежданного соседа поближе, Айсель поняла, что кожа и глаза у него светлые, да и волосы, и все черты лица тоже выглядели непривычно. Может, он гость, из свиты принца? Но Айсель лучше прочих знала, что выходов на большую крышу здесь очень немного, и посторонний человек, не живущий в этом доме, вряд ли смог бы их отыскать. Конечно, можно было, как сама Айсель, воспользоваться широкими карнизами и древесными ветвями, но кто позволил бы такое приезжему, сколь угодно ловкому? — Ты часто тут бываешь? — поняв, что парень не слишком торопится раскрывать рот, девочка вновь заговорила сама, надеясь, что хотя бы на такой простой вопрос он не станет отмалчиваться, как бессловесный дурачок. — Я раньше тебя не видела. — Не часто, — голос у него оказался одновременно приятный слуху и какой-то бесцветный. Казалось, услышь его, не видя лица — даже не сразу поймешь, юноша говорит или девушка. — Был здесь два года назад, теперь снова пришел. — Я в прошлом году сюда приехала, — поделилась Айсель, все еще не оставляя надежды разговорить нежданного соседа. — Внизу тесно, скучно, и я ухожу сюда. Меня зовут Айсель, а тебя как? — Эльо, — наконец представился парень. Имя звучало необычно, будто девчачье или просто иностранное. Но в самом Умбаре и его окрестностях издавна жило много разных племен, и нынешние обитатели великого города могли именоваться на любом из этих наречий. Опасным или злым новый знакомец не выглядел, сгонять ее с крыши или бежать с доносом не торопился, а что был не очень речист — так, может, просто стеснялся. Конечно, Айсель могла бы уйти сама, но гораздо занятнее казалось ухватить хоть немного от беспокойного воодушевления, что нынче пронизывало едва не весь дом, чуть слабее задевая женскую половину. Эльо действительно прибыл сюда из Гондора, и в Умбаре, да и в этом доме, оказался не впервые. В какую-то из прошлых поездок, устав от шума, духоты и многолюдья внизу, он обнаружил открытую лестницу на один из чердаков главного дома, а оттуда через слуховое окно пробрался на крышу. Бродя наверху, парень разведал парочку запасных путей, по которым можно было спуститься в какой-нибудь из дворов, если чердачную дверь не вовремя запрут изнутри. Однако других смельчаков-верхолазов Эльо до того не встречал, так что растерялся и смутился, увидев на своем тайном месте незнакомую девочку. В конце концов, она могла даже принять чужака за вора, и тогда ему пришлось бы объясняться не только перед ней, но и перед самим хозяином дома. Как ни странно, болтать с парнем лет на десяток старше (точного его возраста Айсель тогда так и не спросила) оказалось ничуть не хуже, чем с той же Ранией, и уж точно приятнее, чем с вредной Тахийе или со старшими тетушками, которым та усердно подражала. Эльо говорил на умбарском наречии как местный, хотя предпочитал больше слушать, однако его немногословность вовсе не выглядела угрюмостью или пренебрежением. Сама того не заметив, Айсель выболтала ему причины своих вылазок на крышу, пожаловалась на недовольство госпожи Эвды, для смеху поведала историю с укусом, кинжалом и заключением в тюремной камере… Заодно нашлись краткие слова и для объяснения, кем они с сестрой приходятся господину Валакару и почему теперь живут в его доме. Эльо слушал молчаливо, но в его молчании не было равнодушия или насмешки. Под этим тихим покровом таилось многое, выражаясь лишь малыми движениями лица или взглядом: сочувствие, смех над забавной историей, удивление или согласие с чем-нибудь… О себе он говорил немного, упомянув только, что отец и мать у него живы-здоровы, есть также братья, сестры и племяшки, а живет его семья в гондорской столице. Зато Айсель болтала за двоих, словно ушли на время прочные давящие узы, связывавшие ее с самого первого дня жизни в этом доме. Как будто здесь, под бескрайним свободным небом вместо потолка, все запреты и правила теряли силу, а новый знакомец не стал бы напоминать о них. Мысли, что приходилось таить, устав от наказаний; маленькие яркие впечатления, на которые там, внизу, ни у кого не было времени; рождавшиеся в голове истории, прежде становившиеся лишь причиной ссор между девочками… Может быть, Эльо не все понимал из этого потока болтовни, так нежданно вылившегося на него; однако хотя бы не затыкал маленькую собеседницу злым словом или оплеухой и не винил в неблагодарности. Очнулась Айсель, только поняв, что не видит больше лица своего нового знакомого, хотя тот по-прежнему находился рядом, устроившись на расстоянии вытянутой руки. Последние отсветы заката утонули в западном море, и на город опустился ночной мрак. Усиливающийся ветер дышал сухой прохладой стынущей земли. Колючие далекие звезды подмигивали, то и дело скрываясь за летящими прочь обрывками облачного кружева. — Опять выпорют, что ночью шаталась, — вздохнула Айсель, осторожно пробираясь к знакомому краю крыши рядом с инжирным деревом и думая, как в такой темноте сможет найти нужные ветви. Ноги затекли от долгого сидения, а пальцы рук замерзли, утратив чувствительность и цепкость. Темнота за краем крыши грозила гибельным падением, но оставаться наверху на всю ночь значило быть обнаруженной и навсегда лишиться последнего убежища. — Стой, не лезь туда, — удержал девочку последовавший за ней Эльо, без всяких слов угадавший ее опасения. — Пойдем через чердак, там сейчас открыто. — Это тот самый чердак, куда нельзя ходить девочкам? — подрагивая то ли от ночной прохлады, то ли от дурацкого азартного прилива сил, уточнила Айсель. Упомянутый чердак точно находился на мужской половине дома, и пробраться оттуда незамеченной никак не удалось бы. Вдобавок, если просто долгое отсутствие вечером еще можно было как-то объяснить, отделавшись обычным наказанием, то девочке, пойманной с чужим мальчиком, пришлось бы гораздо хуже. О том, что в таком случае грозило бы самому Эльо, Айсель в ту минуту просто не подумала. — Отлично, годится! Единственной трудностью оказалось спуститься до слухового окна и протиснуться в него, и Айсель наверняка сорвалась бы, если бы не помощь нового друга. Эльо, даром что бывал здесь не так часто, оказался отменным верхолазом, ловким, как скальная ящерица или как диковинный зверь обезьяна из земель Дальнего Юга. Почти в полной темноте ему удалось отыскать неприметные опоры для рук и ног, спуститься самому и помочь спутнице. Чердак был темен, полон аккуратно сложенных ненужных вещей, укрытых от пыли холстинами, так что в слабом свете снаружи все эти запасы казались призрачными песчаными холмами. Откуда-то снизу смутно доносились мужские голоса и смех: неподалеку были общие комнаты, где родичи ныне делили место с гостями. Попросив девочку затаиться и немного подождать, Эльо тенью скользнул по лестнице, не потревожив ни одной скрипучей ступени. «Да, вот бы переодеться мне мальчиком!» — возмечтала Айсель, очень ко времени вспомнив захватывающие сказки — северные и южные — о девушках, притворявшихся парнями, чтобы воевать, учиться, работать или даже просто свободно гулять на улице, не опасаясь приставаний и осуждения. Но увы, сейчас с ней были все то же длинное платье, безнадежно увоженное в пыли, и длинные волосы, заплетенные в несколько растрепавшихся тонких кос. Спрятать такое удалось бы разве что сделавшись невидимкой. Вскоре на лестнице раздались незнакомые легкие шаги, в первый миг заставившие девочку испуганно вздрогнуть, ведь Эльо ходил совершенно бесшумно, а тут точно приближался кто-то покрупнее и потяжелее. Этим кем-то, как обнаружилось всего через несколько заполошных ударов сердца, оказалась Линдиссэ, младшая жена господина Валакара. Как Эльо с прежней загадочной безмятежностью пояснил, с Линой он был знаком еще до ее замужества, так что теперь сообразил позвать давнюю приятельницу на помощь. В тот вечер Айсель даже удалось избежать наказания за долгую прогулку: Эльо научил ее и Линдиссэ, что сказать старшим женщинам, и ложь оказалась убедительна. Вот так, в тот день и в некоторые последующие, Айсель оказалась в обществе третьей дедовой жены, которую прежде видела лишь изредка. Лина, к ее удивлению, отлично помнила ее лицо, вдобавок давно уже догадалась, что по карнизам и древесным ветвям непослушная девочка путешествует именно на крышу. Точно так же буднично, между делом, Айсель узнала и о том, кем в действительности ей приходится новый необычный знакомый. Такая новость, больше похожая на странную выдумку, потянула за собой множество вопросов, задать которые еще недавно было бы некому. Но, к счастью, Линдиссэ относилась к чужому любопытству мирно, и, если видела в заданном вопросе достаточный смысл, вполне обстоятельно на него отвечала. Мечта Айсель как будто сбылась, хотя в действительности Лина оказалась не такой, какой девочка когда-то ее воображала. Лишь годы спустя, да и то больше из чужих объяснений, Айсель поняла, что этой странной женщине были просто не особенно понятны другие люди вообще, хотя благодаря наблюдательности и цепкой памяти это оставалось не так заметно. Родным миром для Лины всю жизнь были числа, расчеты, схемы и графики; математически исчисленные возможности будущего; предположения об утерянном прошлом или достоверные картины настоящего. Люди же, с их внезапными порывами, вечно бурлящими нелогичными чувствами и вездесущим воображением, такому исчислению не поддавались. Старшие дедовы жены, как и другие взрослые родственницы, ближе знавшие Айсель, с подозрением отнеслись к тому, что она теперь вздумала «надоедать новой тетушке». Однако законного повода для осуждения тут не было, так что женщины лишь то и дело пытались выспросить, чем это они с Линой занимаются, когда у той выкраивается свободное время. Тут уж нежданно помогла Рания, знавшая об этих встречах и иногда присоединявшаяся, если Лина была не против. Двоюродная сестра, быстро сообразив, придумала очередную удобную ложь: мол, Линдиссэ помогает Айсель с учением, объясняет то, что девочка не поняла из уроков и стесняется спросить у наставниц. Чтобы обман не так легко было раскрыть, Рания сама стала проверять, как у Айсель обстоят дела с уроками и что ей дается труднее всего, а при случае добросовестно озадачивала этими вопросами Лину. Та, принимая правила тайной игры, объясняла то, о чем сама хоть что-то знала; бывало, ее объяснения и вправду оказывались логичнее и понятнее, чем у тетушек. Хотя, например, хитрости вышивки или рисования Линдиссэ не давались совершенно; непонятны были спрятанные тайные значения в строках стихов и песен, на каком угодно языке или диалекте; глупостью казалось наделять еще одним смыслом какой-нибудь вид цветка, листа или ветви, форму морской раковины или пустынного камня, цвет и узор на лоскутах ткани. Многое из этого не понимала и сама Айсель, или же оно казалось тогда неважным, ненужным и скучным. Десятки других вопросов и мыслей занимали беспокойный ум девочки, и она торопливо вываливала их на новую взрослую приятельницу, порой запутываясь и перескакивая с одного на другое, словно боялась, что это единственное окно в большой мир, в совсем иную жизнь скоро будет у нее отнято. Какие еще страны есть, кроме Умбара, Гондора и их ближайших соседей, какие народы там живут, какими путями можно туда добраться? Где заканчивается земля, которая начинается здесь, у Западного моря? Что на ней помещается, и что за ее пределами? Сколько еще в мире земель и морей? Что на западе за океаном, и куда доплывет корабль, если долго-долго будет следовать за путем солнца? Из чего состоит солнце, и почему оно ползает по небу именно одним известным путем, а не всякий раз иным? Почему луна и звезды не могут дать тепла? Что находится по ту сторону неба? Если множество народов населяет землю, если одни могут жить там, где жарко, а другим привычны холодные края, то есть ли такие, кто живут под водой, как рыбы и медузы? Или, например, среди облаков, высоко в воздухе? Если каждый народ верит в своих богов, то как решить, чьи из них сильнее, и чьи — настоящие? Откуда знать, чей обычай лучше и вернее, и кто может это определить? И если почему-то кажется, что такое или другое правило не нужно или плохо, то можно ли выбрать что-то кроме них, и что нужно для этого сделать? На последний вопрос наглядным ответом служила сама Линдиссэ: выросшая в Гондоре, где одному мужчине полагалось иметь лишь одну супругу, она вышла за господина Валакара, стала его третьей женой, а значит, из гондорского обычая перешла в умбарский. Тут, казалось бы, стоило вывести, что жена принимает обычаи семьи и родины своего мужа, а дети наследуют их от отца; однако сам господин Валакар был иным примером. Наследство он получил от своего деда по матери, а в делах семейных и иных следовал тем обычаям и законам, что избрал сам: отчасти гондорским, отчасти здешним, отчасти — чему-то среднему между тем и этим. Такую же жизнь вели его старшая сестра, госпожа Лютиен, и младший брат, господин Гимильзор. Вторая же их сестра, госпожа Ясмина, и вовсе отвергла известные обычаи, которые существовали задолго до ее рождения. Она не согласилась ни на одно предложение о замужестве; ни отец, ни дед не принуждали ее к этому. Оставшись старой девой, Ясмина не искала себе даже любовников, а ушла жить в особую общину-сестринство, куда мужчины не допускались. Там и жила она, рассказывали, до сих пор, занятая тем, чем в обычных общинах и больших семьях обыкновенно занимаются мужчины: для своих младших товарок она была кем-то вроде выборного старейшины, отца и наставника. Вот тут и вправду пришло время недозволенных секретов, изумленных расспросов и восхищенно-недоверчивого вслушивания в каждое слово. Линдиссэ, конечно, сама никогда не жила в такой общине: бабушка, вырастившая ее, считала это ненужным, не совсем приличным, а главное — непреодолимым препятствием для будущего замужества. Однако в Минас Тирите и его окрестностях существовали целых три сестринства, так что Лина успела познакомиться с некоторыми их обитательницами. Айсель и Рании поначалу трудно было даже представить: как же, вот большой дом с хозяйством, вот люди, что в нем живут и работают… И ни одного мужчины среди них. Весь дом — как одна большая женская половина, только мужская в нем на самом деле тоже женская. Это казалось невозможным, как если бы живое тело вдруг лишилось правой руки или ноги, взамен отрастив еще одну левую. Однако Линдиссэ с умным видом объясняла: нет, на самом деле возможно. Всякое полезное умение одинаково доступно здоровому человеку любого пола, а где не хватит силы и выносливости, можно справиться вдвоем или втроем. Лина рассказывала — как сама слышала со слов знакомых — что первые сестринства были основаны больше века назад, в первые годы после Северной войны, в которой Гондор оказался в числе победителей. Однако очень велики были людские потери, как и при всякой войне. Мужчины погибали в сражениях и умирали позже от ран и увечий, а женщины оставались в живых: вдовы, девочки без отцов и братьев, взрослые девушки, которым не суждено было найти себе мужей. Многие из них объединялись с родственницами, подругами и соседками, просто потому что не находили никакой иной защиты и помощи, и вот так появились первые женские общины, пока еще даже не имевшие своего особенного названия и правил. Впрочем, изредка случалось и совершенно по-другому: было, например, сестринство Рамалы, где-то далеко на севере, в Дейлском королевстве. Основала его некая Бериль, женщина из Гондора, которой, кажется, не о чем было тревожиться в юности: родители и брат ее были живы и здоровы; отец — уважаемый человек в Гондоре — подыскал единственной дочке хорошего жениха… Но Бериль сбежала из отцовского дома, не желая ни оставаться при родителях, ни выходить замуж, все равно за кого. Семья и соседи много лет думали, что она утонула в реке или была убита разбойниками, на самом же деле Бериль, переодевшись юношей, отправилась на север, прочь от родных мест, где ее могли бы узнать и силой вернуть домой. Лина плохо знала эту историю, о которой не все считали приличным вспоминать; она слышала лишь без подробностей, что Бериль долго странствовала и пережила много тяжких и ужасных событий, которые рано состарили ее и привели в конце концов к преждевременной смерти. Однако где-то на этом пути к ней присоединялись и другие женщины, одни — такие же своевольные беглянки, другие — вынужденные покинуть насиженные места по чужой воле или злому случаю. Устав бродяжничать, это сборище осело в одном из маленьких северных городов, полувымерших и древних, да там и прижилось. Бериль давно умерла, однако основанная ею община существовала и по сей день. — А почему называется «сестринство Рамалы»? — спросила Рания, удачно выхватив незавершенное, словно выбившуюся яркую нить в аккуратном узоре вышивки. — Рамала — это кто или что? — Этого я не знаю, — качнув головой, отвечала Линдиссэ, кажется, и сама разочарованная пробелом в своей осведомленности. — «Сестринство Рамалы» все повторяли просто как название этой общины, однако больше, может, не знали и сами. Айсель было интересно в компании Линдиссэ, которая обычно не гнала нежданно появившуюся маленькую знакомую и уж точно не пыталась за что-то побить. А вот Эльо — точнее, Эльдариона — после той странной встречи на крыше она видела гораздо реже, чем хотелось бы: чем бы тот ни был занят, это не оставляло много времени на вечерние посиделки с родственницами. Вспоминая пересуды тетушек и двоюродных сестер, Айсель теперь понимала, что значило «ростом не вышел», и почему отец господина Валакара с виду казался его сыном или внуком. Когда девочка решилась спросить об этом, Линдиссэ с прежней невозмутимостью объяснила, что долгая молодость принца — наследственность от матери-эльфийки, да и от отца, который нынче прожил уже две сотни лет. По ее словам, некоторые люди в Гондоре жили вдвое, а то и втрое дольше обычного срока; эльфы же могли вовсе не стареть много сотен лет. Правда, внешне они были очень похожи на людей, и отличить эльфа от человека — так рассказывала Лина — проще всего было по форме и подвижности ушей, немного похожих на кошачьи. Девочка думала, что истории про эльфов, гномов и иных существ, особенно если бы в них было побольше всяких занятных подробностей и приключений, могли бы очень понравиться Фариссе. Но увы, Лина была решительно против присутствия младшенькой: во-первых, считала, что понять ценность знаний та еще по малолетству не сможет, во-вторых, беспокоилась за сохранность своих книг, изящных письменных приборов и прозрачных стеклянных линз для чтения мелких почерков. Жилище третьей жены господина Валакара больше напоминало приют вдовы-отшельницы, чем покои богатой госпожи, и ярких красивых вещей здесь почти не было: Линдиссэ вообще мало понимала в красоте и не особенно о ней задумывалась. А меж тем во всем большом доме, от рабочих подвалов до верхних жилых комнат, от мужской половины до женской, долгое беспокойно-радостное ожидание стремилось к своему блистательному венцу. Луна в холодеющем небе набирала серебристый сок, равно маня к себе обитателей суши и океана, и все ближе подходил великий Праздник Осеннего Улова.