Друг эльфов

Так уж случилось, что Айсель, с недавних пор больше прежнего желая хоть раз в своей недолгой жизни поглядеть на городские празднества, стала уговаривать Линдиссэ взять ее с собой. Младшая дедова жена не любила многолюдья, вспыхивающих в небе цветных огней, ярких украшений и липких сладостей; будь ее воля, она на все время праздника осталась бы дома, в уже обжитой тишине своей пустоватой светлой комнаты, или занялась бы очередными конторскими книгами, цепко выискивая в них малейшую ошибку или неточность. Но, соблюдая обычай своей новой семьи, молодая женщина вынуждена была на торжественном сходе сопровождать мужа и его старших жен, притом непременно украсив себя самым пышным цветным платьем, обильными сверкающими драгоценностями и сложным плетением волос. Большие праздники, сопровождавшиеся многолюдными общегородскими торжествами, были для здешних богачей одним из немногих поводов похвастать красотой своих жен перед посторонними людьми. Конечно, младшим родственницам нечего было и думать присоединиться к главам семейства; однако сообщать деду, как и спрашивать его разрешения, Айсель не собиралась. Как ни странно, решение нашлось быстро; Линдиссэ сразу признала мысль удачной, а с исполнением помог все тот же Эльдарион, немало удивив обеих. Гондорского принца, казалось, не пугало грубое нарушение обычаев, по которым жила семья его сына; не беспокоили последствия, если их выдумка будет раскрыта; словно бы и для него самого, и для Линдиссэ и Айсель все это было лишь мелким и безопасным домашним приключением, вроде как стащить еду на кухне, нарисовать на стене паука или приманить с улицы бродячего котенка. Именно ему в голову пришла мысль, где и как Айсель сможет провести праздник, увидев все главное и интересное, но не попавшись на глаза лишним людям, в том числе деду и его старшим женам. Хорошо зная порядки этого дома, Эльо где-то ухитрился раздобыть одежду для мальчика, которая была Айсель самую чуточку большевата. Туфли у нее и без того были не слишком нарядны, а косы пришлось запустить в один узел на макушке, увязать черным шнурком вместо надоевших белых лент и спрятать под шапочку, какие здесь носили многие мальчики и юноши. Конечно, вблизи и при внимательном осмотре секрет раскрылся бы очень быстро, но участники этого внезапного и глупого заговора понадеялись, что в сумерках, среди вспышек праздничных огней и толп незнакомых лиц, мало кто будет пристально разглядывать очередного ребенка. — Почему ты так взялся мне помогать? — недоверчиво любопытствовала Айсель, представив, сколько дел должно быть у взрослого, и как ему должно быть скучно возиться с малявкой, к тому же едва знакомой. — Что тебе в этом интересного? — Интересно иногда нарушить правила, которых тут слишком много, — так ответил Эльдарион, шевельнув одним ухом и глядя на младшую родственницу своим загадочным взглядом, в котором мешалось отважное любопытство, осторожная нежность и ожидание неведомо чего. — Твой дед рос совсем по-другому, но собственный дом устроил как осажденную крепость. Многим так жить хорошо и привычно, но тебе не по душе, это я уже понял. Что плохого, если хоть немного развеешься и порадуешься? — Разговорчив ты что-то сегодня, — только и заметила Линдиссэ, слышавшая эту беседу. Приключение получалось что надо, и Айсель еще не было так весело с тех пор, как она попала в этот дом. Тайна пряталась внутри, как облачный искрящийся смех, и порой немалого усилия стоило не выдать ее — хоть Рании, уже и так заметившей что-то неладное, хоть Фариссе, которой вовсе не нравилось, что ее старшая сестра вечно пропадает неведомо где. «Не нарывайся, будь сейчас послушнее, а то не пустят даже смотреть змеев!» — напоминала подруга, думавшая, что Айсель в праздничный вечер пойдет вместе с ней на ближнюю площадь: танцевать и играть у костров, песнями славить Повелителя Вод и благодарить его за щедрость; есть сладости и морские закуски, гадать, стремясь ищущим взором и мыслью пронзить тьму над будущим. Айсель и сама теперь была уверена, что этого стоило бы ждать и желать. Но разве сравнится малый девичий праздник, повторяющийся почти неизменно каждый год, с невероятной возможностью, выпавшей единственный раз в жизни? Отчего-то, чем ближе становилась праздничная ночь, чем больше толстела видимая из окошка луна, тем сильнее Айсель верила, что вся эта затея с переодеванием, хоть чем обернется, раз и навсегда изменит ее жизнь, разделит на до и после. Может быть, запретная выходка останется лишь задорными добрыми воспоминаниями, какими не может похвастаться никакая иная девочка; а может… Мысль еще не обрела своего лица, еще не выразилась словом, однако жила где-то на сонном краю сознания уже давно, с самой первой в жизни большой поездки — из разоренного отцовского дома в дом деда. Тогда Айсель впервые увидела и поняла, насколько велик мир, хоть даже в действительности это была малая его часть; и впервые задумалась — какое место она могла бы в нем отыскать, какую из множества дорог выбрать. *** Праздник Осеннего Улова в памяти Айсель после слился в один заполошно-безумный сон, как будто девочка сама превратилась в шуструю рыбешку, одурманенную светом луны. В день накануне, предвкушая те радости, какие кому были доступны, все обитатели и обитательницы дома суетились, как муравьи в разворошенной куче, даже если им не нужно было наряжаться и не предстояло вечером или ночью куда-то идти. Девочки, еще не достигшие возраста невест, но уже осознающие себя и мир вокруг, надеялись на малый праздник на ближней квартальной площади, или хотя бы на веселые посиделки дома, когда вкусной еды было вволю, с наружных галерей виднелись цветные огни в небе, а взрослые были слишком заняты, чтобы напоминать младшим о приличиях. В этот вечер дети были свободны играть сколько хватит сил, есть сколько влезет, болтать и петь, пока не устанет голос и не начнут слипаться глаза. У взрослых было свое веселье — все равно, в соседних ли комнатах, или в другом доме, или где-то среди людных городских улиц. В общей радостной суматохе мальчики могли пробираться на женскую половину, разделить праздник со своими матерями и сестрами, а любопытные девочки, наоборот, забирались иногда на мужскую, пока их оттуда не выдворяли. Девушки и юноши в цветущей поре молодости и красоты пытались смотреть на «малышовые игры» свысока, однако и сами были охочи до любой забавы, любого яркого отдохновения от слишком многих ожиданий, обязанностей и все растущей ответственности. После Ночи Осеннего Улова, особенно перед Днем Предков, многими семьями вместе устраивались смотрины невест и женихов, где молодежь могла приглядеться друг к другу уже не детским взглядом. Конечно, если глава семьи уже принял решение о браке своего потомка, то собственное желание сына или дочери большого веса не имело, однако ныне все больше отцов и дедов прислушивалось к младшим и позволяло им выбрать хоть из нескольких подходящих вариантов. Жены шли на зов своих мужей: кто на любовное ложе, кто прочь из дома, на ближнюю площадь или навстречу шуму уличной толпы, качающемуся свету фонарей и аромату закусок. В эту ночь строгие домашние порядки ненадолго ломались и забывались, и радости, запретные среди обычных дней, сейчас были дозволены. Некоторые отцы, послушав просьб, брали с собой не только жен, но и своих детей, для которых такой праздник удавался двойным и тройным. Многие из слуг, чьи семьи жили в городе, получали один или два свободных дня; другие же работали за дополнительную плату. Впрочем, между делом они успевали ухватить хоть толику от общего веселья: там поболтать, там отвлечься, там попробовать или стащить вкусной еды, даже приготовленной для хозяйского стола. Эти получали свои свободные дни уже после праздника, когда в прочих домах будничная жизнь возвращалась в прежнее русло. В Ночь Осеннего Улова, когда сытая луна в небе соперничала светом с мириадами фонарей и костров на земле, а людские толпы тонули в радостном опьянении не хуже рыбьих косяков, тьма и тишина отступали, возвращаясь лишь в краткий пустой час перед самым рассветом. И никто не стал бы припоминать истории про Нурненского Убийцу — сказки, пестовавшие древний страх человека перед ночью. Труднее всего оказалось избегнуть ищущего взгляда Рании, ни словом не выдать уже нарушенное обещание и то и дело проглядывавшие угрызения совести. Двоюродная сестра так ждала этого вечера, так хотела пойти на праздник вместе, показать неопытной подружке все чудеса, которых та до этого не встречала… Айсель мысленно обещала, что Ночь Предков или Зимнее Солнцестояние они непременно проведут вместе. Фарисса, оставшись без привычной уже компании старших соседок по комнате, цеплялась за сестру, не давая той уйти; Айсель поспешно отправила младшую на поиски Рании, соврав, что на праздник они пойдут втроем. Боясь в последний миг испугаться и передумать, девочка проворной мышью бросилась уже знакомым путем к жилищу Линдиссэ. Старая одежда мальчика — наверно, какого-нибудь из двоюродных братцев или дядюшек — ощутилась на теле дивно знакомо и удобно, как будто Айсель с самых малых лет привыкла носить именно такое, а не длинные цветные платья. Правда, волосы все не хотели ложиться под шапочкой как надо, связанный из кос узел неприятно давил около макушки, но такую малость, наверно, можно было и потерпеть. Гораздо занятнее было в ту минуту поглазеть на Линдиссэ: ее длинные толстые косы, чей цвет лишь немногим не дотягивал до привычного и обыкновенного черного, были хитро перевиты тонкими золотыми цепочками; на этих сверкающих нитях при каждом маленьком движении покачивались капельки то ли драгоценных камней, то ли цветного стекла. Расшитая обережными надписями шапочка крепилась к прическе длинными шипообразными шпильками, на которые Айсель давно уж поглядывала с интересом и легкой завистью: не столько за красоту ценных вещиц, сколько за их сходство с настоящим оружием. Не меньше блеска прибавляло многорядное ожерелье, на шее смыкавшееся цепким ошейником, а ниже спускавшееся длинными подвесками на грудь. Плотным тяжким доспехом казался широкий пояс из металлических блях с гравированными узорами; сплошная золотая и серебряная вышивка теснилась по переду платья, по наплечникам и рукавам, по краям длинной юбки и верхней накидки. Темно-коричневая ткань платья на фоне этого сверкающего мельтешения казалась тускло-черной. Уши Лины, вопреки здешнему обыкновению, были голы: как ни уговаривали, молодая женщина не смогла побороть воспитанное в ней с детства опасение и неприятие ненужных проколов в собственном теле. — Да, тяжелое, и в нем жарко, — сквозь всегдашнее спокойствие младшей дедовой жены проглянуло печальное недовольство. Для нее весь этот искусно сотворенный и дорого оплаченный наряд был лишь досадной помехой, ненужной и противной, а красота, замеченная даже Айсель, оставалась за пределами ее понимания. — Скорее бы все это закончилось. Все еще хмурясь, Линдиссэ скоро отправилась прочь с женской половины, к мужу, оставив Айсель в одиночестве ждать Эльдариона. Минуты тишины тянулись, как нити расплавленного сыра; страшно становилось, что вот-вот хватятся, кто-нибудь видел, найдут здесь в неподобающей одежде и со слишком явными намерениями совершить недозволенное… Все сильнее давили на голову косы, уложенные под шапочку; кололась неправильно воткнутая Линой шпилька; начинала чесаться запотевшая кожа. Вместе с этими неприятными ощущениями росла и знакомая уже злость: то ли на неловкость Линдиссэ, плохо умевшую заплетать волосы; то ли на саму себя, за собственный неотвязный страх и запоздалую нерешительность; то ли разом на весь мир, в котором девочке было отведено такое малое и неудобное место. Сначала Айсель пробовала почесаться, не снимая шапочку, но та от первого же движения сползла, и приладить ее на место прежним образом никак не получалось. Шпилька, перестав мучить кожу, выскользнула, и с таким трудом собранные косы предательски расползлись на спину и плечи. Девочка в панике стала обшаривать ближние полки, подоконник, даже заглянула в сундук, едва подняв тяжелую крышку. Увы, при этом быстром неловком обыске не обнаружилось ни единой ленты для волос, ни даже запасного шнурка подходящей длины; и девочка очень сомневалась, что ее прадед окажется столь же изобретателен в устроении причесок. Быстрым блеском заметились на письменном столе будто нарочно забытые тонкие ножницы в виде длинноносой птицы. *** — Хорошо спряталась, — похвалил скоро явившийся Эльдарион, обнаружив родственницу притаившейся в комнате и погасившей единственную лампу. Айсель лишь надеялась, что в такой спешке он не станет пристально рассматривать ее одежду и прическу. Сам он не стал особенно наряжаться даже ради праздника, и теперь гляделся каким-то невзрачным мышонком, мальчишкой-прислужником, а не знатным взрослым господином, что его, впрочем, ничуть не смущало. Айсель вместе с принцем быстро ускользнули прочь от женских комнат, таясь от любого чужого взора, что мог сейчас разрушить всю их хитрую выдумку. Боковым коридором, мимо погасшего или заботливо потушенного светильника; скромными путями, привычными больше для прислуги, но известными и приезжему родичу господина. Островки мечущегося света фонарей и ламп перемежались озерами глубокой тени; вокруг была незнакомая часть дома, и Айсель скоро перестала понимать, в какую сторону они идут. Узкая дверь, переделанная из низкого окна, отделила тепло и запахи еды от ветреных прохладных сумерек, окутавших главный двор. — Сейчас ничего не бойся и не шуми, — тихо предупредил Эльо. — Поедешь с Имадом, он мой помощник и не обидит тебя. Главное, чтобы здесь вас не заметили, а уж потом чужим людям не будет дела. Тихий скрип песчинок под конскими копытами, фырканье заскучавших животных и приглушенные мужские голоса, в чьей речи местный диалект мешался с гондорским. Мимолетом коснувшийся носа запах курева: очевидно, в ожидании возвращения господина кто-то из воинов предавался этому занятию. Айсель, конечно, заранее была предупреждена, что скрываться предстоит в компании незнакомых мужчин, однако сейчас, когда слова обернулись явью, все же робела. Эльо говорил: среди его товарищей нет преступников и сумасшедших; и все они, даже полукровки, воспитаны в гондорском обычае, а не в умбарском. Айсель еще дитя, хоть по чьему счету, и не может пробудить в обычных взрослых мужчинах непристойные помыслы. — Тихо, малявка, не дрыгайся, — сильные руки осторожно подхватили ее, передав дальше другим, и несколько мгновений спустя девочка оказалась в седле впереди молодого парня-полукровки — очевидно, того самого Имада. Широкий плащ укрыл ее, как теплые птичьи крылья. Стук копыт, шорох отлично смазанных воротных петель, краткие переговоры Эльдариона с привратниками, и вот ушей притаившейся девочки достиг нарастающий, как шум близкого прибоя, ропот бесчисленных людских голосов. «Неужели вот так просто?» Звук праздничных барабанов, металлических тарелок, бесчисленных бубнов и колокольцев мешался с песнями, выкликами благопожеланий, заклинаний и поздравлений; тяжким рваным дождем то и дело падали с неба громы огненной потехи, и горстями лопающихся зерен рассыпались ближе к земле малые огни-хлопушки, приманивающие удачу и отгоняющие злых духов. Имад — наверно, так было условлено — держался в окружении других всадников, чтобы его и маленькую спутницу не было сразу видно со стороны. Полоска света и цвета — неплотно запахнутые полы плаща — сменялась душноватой тьмой и вновь маняще маячила перед глазами. «Дорогу, дорогу!» — то и дело выкрикивал едущий впереди, разгоняя толкающихся едва не под конскими копытами гуляк. В ответ слышались то шутки, то раздраженная ругань на разных языках и наречиях. Тем удивительнее казалось спокойствие самих лошадей, ничуть не выказывавших страха перед близкой беспорядочной толпой. Главная улица Умбара, называемая издавна Хребтиной или Хребтом, разлилась широкой рекой света, цвета и блеска под ночным небом, и Айсель едва удержалась, чтоб не высунуться из своего убежища и не завертеть головой на все стороны, стараясь как можно больше увидеть и запомнить. — Спокойно, малявка, теперь уже недолго, и будешь глазеть на что хочешь, — успокоил ее Имад. И правда, скоро их путешествие закончилось у стен большого странного дома, не похожего ни на дом ее деда, ни на хоть какой другой, что девочке доводилось видеть раньше. Стены, облицованные плитками светлого камня, отражали свет фонарей и факелов; ряды высоких узких окон с фигурными решетками выдавали четыре этажа; решетчатая же ограда по трем сторонам была едва выше роста человека. Длинные наружные галереи тянулись на высоте третьего и четвертого этажа, кое-где мелькали уже прибывшие люди, в некоторых окнах горел свет. На вопросы Айсель, разминавшей ноги, Имад пояснил, что это место — Дом Городского совета Умбара, где избранные старейшины собирались и решали важные дела, касавшиеся всего города, принимали новые законы или меняли старые, судили особенно опасных и знаменитых преступников, определяли размер налогов и торговых пошлин и утверждали правила пребывания иноземцев. Одним из старейшин был господин Валакар, и во время больших праздников ему дано было право занимать почетное место на смотровой галерее, вместе с женами или избранными родичами. Иногда, раз в несколько лет, на таких праздниках появлялась и его старшая сестра, госпожа Лютиен, со своим мужем, детьми и внуками. Однако в этот год их семья, как говорили, решила вовсе не выбираться на главные городские торжества, устроив в своем загородном доме праздник для многочисленных гостей, ничуть не уступавший пышностью и красотой, разве только без швыряния рыбой. — А другие старейшины тоже тут? — догадалась Айсель, довольная, что и этот взрослый парень не затыкает ее грубыми словами, даже если утомлен ее любопытством. — Ага, всего человек с полсотни набежало, — хмыкнул Имад, почесывая растрепанные кудри. — Принц говорит, что навесы тут крепкие, в самый раз на такую толпу, иначе б давно попадали все. Твои дед и бабка поднялись уже, так что держись рядом со мной и не мельтеши, а то всем нам попадет. Не мельтешить оказалось довольно трудно, особенно когда вокруг вертелось так много всего интересного, и увидеть хотелось все и сразу, ведь второй такой возможности ожидать было нечего. Айсель и ее сегодняшний защитник отыскали темноватое место в дальнем углу нижней из смотровых галерей; еще парочка гондорцев осталась тут же, а остальные вместе с самим Эльдарионом поместились этажом выше, неподалеку от господина Валакара, его супруг и стражи. Вокруг мелькали незнакомые лица: знатные господа, их жены и родичи в праздничных цветных одеждах с поблескивающей вышивкой; более скромно одетые слуги из числа самых доверенных, или же вооруженные воины, приглядывавшиеся между делом к своим собратьям по ремеслу. Иногда кто-нибудь посторонний обращал внимание на Айсель, прятавшуюся за спиной Имада, но наводить из-за этого шум не решались. В конце концов, за притаскивание мальчишки на взрослый праздник гондорские солдаты должны были бы отвечать перед своим господином-принцем, а тот — разве только перед господином Валакаром. Странное нынче тут было зрелище, вовсе не похожее ни на обещания Рании, ни на те немногочисленные праздники, что Айсель видела в родном городе. Хребтина сверху виделась гораздо шире, чем с земли, и вся она была запружена народом, как мелкая заводь — обезумевшей рыбой. По краям, за временной оградой, теснились зрители всякого пола, возраста и звания, однако детей видно не было: то ли маленькие терялись среди давящегося множества взрослых, то ли их и вовсе разумно старались не подпускать к столь густой и опасной толпе. Посередине, перемежаясь звучными возглашениями ведущих, проходили участники большого представления. Одни были ряжены в яркие костюмы и расписные маски, смешные или страшные; проходили с песнями, потрясали блестящим бутафорским оружием, изображая битву с невидимыми духами несчастий и болезней. Другие несли на паланкинах статуи божеств или героев древних сказаний, среди которых меньше половины показалось Айсель знакомо, а гондорцам, наверно, не узнавалось ни единого. Праздник Осеннего Улова в первую очередь, конечно, славил власть и щедрость Повелителя морей, каким бы именем тот ни звался, однако среди общего торжества находилось достойное место любому божеству из тех, в кого тут верили. В знак уважения и праздничные фигуры, и люди, и даже сами дома по сторонам Хребтины были обряжены хитро свитыми рыболовными сетями, расшиты блестящей «чешуей» и гребнями плавников, обвешаны гирляндами разновидных раковин, кораллов и водорослей, удивительно похожих на настоящие. Среди всего пестрого разнообразия любимцами зрителей становились ряженые морские девы и хвостатые коньки, осьминоги с бахромой цветных щупалец, крабы, чьи наряды походили на хитро сооруженные блестящие доспехи… В причудливую и порой совершенно ушераздирающую мешанину сбивались звуки музыкантов, сопровождавших каждую проходившую колонну; все играли и пели свое, будто стараясь перекричать соседей по шествию и окружающую толпу. Ведущие возглашали славу Повелителю вод, благопожелания простому народу, почтение старейшинам и их домочадцам, и рассыпали в подступавшую веселую толпу мелкое праздничное печенье в форме рыбок. Те, кого такое дармовое угощение не прельщало, могли лишь чуть отойти с главной улицы, и на соседних отыскать что-нибудь по своему вкусу на одном из бесчисленных лотков с закусками из рыбы, моллюсков, крабов или иной морской живности, которой в этом городе всегда бывало в достатке. Айсель, поерзав, поняла, что тоже не прочь чем-нибудь перекусить, но просить Имада было почему-то стыдно, ведь парень и так достаточно рисковал из-за почти не знакомой чужой девочки. Она подумала было хоть попытаться незаметно ускользнуть, чтоб поискать еду, надеясь, что взрослые не обратят внимания на случайно затесавшегося «мальчишку»… Но несколько мгновений спустя это намерение ускользнуло. Толпа внизу сгустилась до предельной тесноты, крики недовольства и страха тонули в общем одурело-радостном шуме. Праздничное шествие достигло своего венца и завершения: в блеске и пышности, в окружении нарядной свиты стражей и танцовщиц явился сам главный герой праздника — Повелитель вод, Владыка морей и океанов, в гневе насылающий бури и гигантские волны-убийцы, в добром настроении одаривающий рыбаков и собирателей богатым уловом, а купцов и корабельных капитанов — попутным ветром. Роль морского божества была великой честью и удачей, за нее соревновались лучшие из наемных актеров или добровольцев. Издавна считалось, что хорошо отработавшего роль Повелитель одарит удачей, а оказавшегося неумелым и недостойным — покарает за оскорбление собственного образа. Нынешний Морской владыка был что надо: рослый, крепкий и ладный; стати его не могла скрыть ни хитрая роспись на коже, ни доспех в виде все той же серебристой чешуи. Голову его венчала корона из витых раковин редкого вида и обточенных кусочков коралла, а на шее болталось ожерелье из акульих клыков и кости морского единорога. Сперва благословив старейшин на галерее Дома Совета, Повелитель щедрыми движениями раскидывал навстречу тянущимся людским рукам еще живую трепыхающуюся рыбешку — прибрежные ловцы уже принесли свой дар празднующим в городе. Забыв об осторожности, Айсель едва не по пояс вывесилась за невысокую ограду галереи, стараясь разглядеть побольше. Внизу людское сборище бушевало многоцветным голосящим прибоем: уже освободившиеся участники шествия смешались со зрителями, принимая благословение; тут и там мелькали рыбаки с береговых окраин, принесшие Повелителю собранную рыбу и тем как бы выменявшие для себя удачу на будущий год. В последних судорожных рывках уходящей жизни рыбешки словно плясали безумный танец под гул людских голосов, завывания труб в форме раковин и неумолчный мерный хохот больших барабанов. Одни рыбки перед смертью успевали попасть в цепкую хватку чьей-то руки, в подставленную корзинку или подол, и без того уже замызганный — ведь для ловли удачи в праздник годилось что угодно. Другие же падали на камень мостовой и тут же оказывались затоптаны. В окнах домов на другой стороне Хребтины мелькали лица: места в этих нежилых помещениях были заняты теми, кто работал там днем, или же сданы на время шествия внаем с разрешения хозяев. Перед Домом Совета густая толпа давила на ограду; то и дело кто-нибудь пытался взобраться на нее, рискуя напороться на железные острия, или пролезть внутрь. Охрана во внешнем дворе отгоняла непрошеных гостей и выдворяла обратно особо ловких, кому удавалось преодолеть забор. Одинокого человека в темной одежде, проворно карабкавшегося по каменному водостоку, Айсель вначале приняла за самого удачливого из уличных зрителей, нашедшего себе отличное место для обзора. Ей видны были лишь вьющиеся темные волосы да изредка поворачивавшееся в ее сторону довольно светлое лицо. По его облику девочка заключила, что парень этот, наверно, ровесник ее спутника Имада, а то и помоложе. Меж тем незнакомый ловкач, пользуясь тем, что стражи слишком заняты внизу, беспрепятственно добрался до крыши Дома Совета и, осторожно переступая, шел теперь по краю, не смущаясь ни обрывом с одной стороны, ни опасной покатостью и ненадежной черепицей с другой. Своими плавными, будто кошачьими движениями он в этот миг удивительно напоминал Эльдариона, и Айсель даже подумала: не приходится ли этот кудрявый им тоже каким-нибудь родственником. Забыв последнюю осторожность, девочка открыто глядела на незнакомца, и тот, заметив, поглядел в ответ. Лицо его в неровных отсветах фейерверков меняло цвет, как у диковинной ящерицы из лесов Черного континента; только большие темные глаза взблескивали отчего-то лишь странным синеватым оттенком. Айсель, следя, развернулась лицом прямо вверх, спиной улегшись на деревянные перила и среди всей этой возни потеряв шапочку, скрывавшую волосы. Почему-то было все равно. Вот парень уже на крыше верхней галереи, где ныне собрались многие знатные господа со своими женами, родичами и охраной… — Что, малявка, летучие фонари запустили? — Имаду с его места не было видно, что творится наверху. В этот миг над оградой верхней галереи показалось иное лицо — смуглое лицо мужчины зрелых лет на грани старости, украшенное короткой густой бородой. Айсель вначале даже не узнала его, а когда память оживилась — прятаться было уже поздно. Вряд ли господин Валакар точно помнил в лицо одну из своих многочисленных внучек, с которой и виделся-то всего пару раз, однако теперь слишком просто было догадаться, что «мальчик» — на самом деле неумело замаскировавшаяся девочка. Всего пару мгновений дед смотрел прямо на нее, без явного гнева, но с едва скрытым изумлением; а после, поняв, куда Айсель смотрела до этого, быстро обернулся туда же. Незнакомый парень, приостановившийся почти у него над головой, стремительным змеиным броском прянул внутрь галереи. Наверно, Айсель невольно вскрикнула, потому что Имад, мгновенно оказавшийся рядом, тоже успел увидеть нападавшего. Буркнув невпопад что-то вроде «сейчас приду», молодой воин поманил с собой обоих товарищей, еще остававшихся тут, и поспешно направился к боковой лестнице, соединявшей обе галереи. Устраивать шум и беготню, как и доставать оружие, парни не стали: наверно, не хотели раньше времени наводить суету, ведь на нижней галерее, кроме них, почти никто не успел увидеть, что произошло наверху. «А я как же?» — только хотела спросить Айсель, но слишком быстро осталась одна, точнее, без всякой защиты среди множества незнакомых взрослых, и некоторые уже начинали поглядывать на нее с подозрением, хотя спрятавшегося в темном углу ребенка не так просто было рассмотреть подробно. Но девочка, заполошно балансируя между лихим азартом вынужденной невозвратности и слишком приросшим за прошедшие месяцы настороженным страхом, чувствовала, что еще немного — и свободного выхода отсюда для нее уже не останется. Изо всех сил стараясь не перейти на бег, не прикрывать руками лицо и волосы, Айсель выскользнула со своего затененного места и прошмыгнула к боковой лестнице, к счастью, находившейся совсем близко и тоже довольно темной. Никакого заграждения или запертой двери там не было, дорога на верхнюю галерею была свободна. Да, конечно, там был дед, видевший ее и уже обо всем знавший, там была госпожа Эвда, от которой и так нечего было ждать хорошего… Но там был и Эльдарион — единственный, кого еще можно было счесть другом и на чей разум и толковый совет оставалось надеяться. Сейчас Айсель начинала понимать, как глупо поступила в те краткие одинокие минуты в комнате Линдиссэ, но ведь волосы под шапочкой улеглись так неудобно и так противно давили! Да, точно, Лина ведь тоже там. Значит, ни в коем случае нельзя выдать ее участие в этом замысле, если только сама она не окажется столь глупа и не вмешается. О том, что старшие родственники могли пострадать от нападения незнакомца с крыши, Айсель вовсе не подумала. Несмотря на беспокойство взрослых, ей с трудом верилось в настоящую опасность. Странный парень, ловко забравшийся наверх, а потом запрыгнувший внутрь, не выглядел жестоким бандитом или бесформенным чудищем из снов и сказок. Гораздо страшнее самой девочке казалось оставаться наедине с целой толпой приличных богатых господ, для которых мелкая шалость и нарушение давних приличий было преступлением не хуже умышленного убийства. Меж тем шум на верхней галерее утих так же быстро, как и начался, на нижней лишь запоздало начинали гадать, что же нарушило привычное течение праздника, а внизу на улице и вовсе никто не заметил краткого беспокойства. *** Незнакомца и впрямь скрутили очень быстро, даже не трудясь угадать, что именно он хотел сотворить и в кого целился: в самого господина Валакара, или же в его отца-принца, или в кого-нибудь еще из именитых собравшихся. Из скупых объяснений Имада Айсель поняла, что Эльдарион, уступавший нежданному противнику в росте и весе, слишком предсказуемо оказался гораздо быстрее и ловчее, да и навыки бойца за долгую жизнь отточил лучше. Кинжал, отнятый у нападавшего, был дешев и дурно сделан, хотя отлично наточен; никаких видимых веществ на клинке не обнаружилось, но проверять, конечно, следовало тщательнее. Зато веществ явно хватало в теле самого злоумышленника. Крепко связанный поясами и неведомо у кого нашедшейся веревкой, кудрявый юноша лежал на полу, то утыкаясь лицом в узорные каменные плитки, то приподнимая голову и обводя собравшихся странным, безумно-безмятежным взглядом. Вблизи синеватый отблеск в больших темных глазах замечался уже несомненно; зрачки были расширены, как в темноте, хотя к лицу пленника поднесли яркую лампу. Движения связанного тела, вначале казавшиеся попытками освободиться из пут, скоро сделались больше похожи на судороги падучей болезни. — Маленький принц… — когда незнакомец заговорил, с разбитых губ брызнула кровь, но речь все же была понятна. Эльдарион, услышав собственное прозвище, напрягся и шевельнул ухом, прислушиваясь, однако приближаться не стал, почти неосознанным жестом также остерегая сына и своих воинов. — А ты хорош, белый не соврал… — Что за белый? — шепотом выдала свое близкое присутствие госпожа Харисе, крепко уцепившаяся за сестру. — Заказчик, — так же тихо отвечала Эвда, знаком приказывая своей младшенькой помолчать, страшась упустить хоть слово, которым преступник мог выдать и свою неисполненную задачу, и того, кто дал ему поручение. — Только это тебе не поможет, — снова улыбнувшись и не отвечая на догадки двух женщин, продолжал кудрявый. — И никто не поможет: ни отец, ни мать, ни даже вот сын твой, — неудачливый убийца слегка мотнул головой в сторону господина Валакара. — Хотя они стараются… — Очередное судорожное движение; то ли всхлип, то ли задавленный внутри безрадостный смех. — Не меня тебе нужно бояться, ох, не меня. Смерть уже в твоем доме! — зловещие слова были оборваны жестоким сильным ударом: господин Гимильзор, бывший тут же, не стерпел мнимой угрозы то ли своему отцу, то ли брату. Впрочем, может быть, за его порывом скрывался и более умный расчет: вокруг набралось достаточно посторонних и любопытных людей, развесивших уши, а это дело явно касалось в первую очередь принца и его семейства. Эльдарион то ли не успел, то ли не захотел удержать второго сына, и после еще пары увесистых затрещин полуоглушенный пленник недвижно уткнулся лицом в пол. — Не убей, — только и посоветовал брату господин Валакар, давая знак своим стражникам, которые поспешили поднять юношу, уже не способного к опасному сопротивлению. Руки ему для надежности скрутили еще одной веревкой, а на голову надели раздобытый где-то темный мешок: чтоб не углядел, куда потащат и где запрут, и не попытался сбежать по дороге. — Не убью, будь спокоен, — хмыкнул Гимильзор, наблюдая за тем, как неудачливого преступника волокут прочь. — Хотел бы я знать, какой дрянью он обдолбался… И да, Эльо, мелкого ты сюда приволок? — внезапно спросил он, кивая на Айсель, притаившуюся рядом с Имадом. — Он хоть чей? Девочка хотела бы спрятаться, но бежать было уже некуда, а взгляды всех собравшихся тут же обратились на нее. Эльдарион, сообразив, что сейчас придется объясняться, шагнул ближе, будто пытаясь собою заслонить от других взрослых доверившуюся ему малявку. Валакар, покосившись на младшего брата, наверно, хотел уточнить, что тут не «мелкий», а «мелкая». Линдиссэ глядела без удивления, будто с самого начала ожидала такого исхода, но ничего предосудительного или опасного в нем не видела. Впрочем, обычаи «старого» Гондора, знакомые ей с детства, и вправду были гораздо мягче и свободнее умбарских, так что все значение проступка Айсель так и оставалось для Лины непонятным. Хотя вмешиваться и выдавать себя, навлекая гнев мужа и его старших жен, молодая женщина все же не стала. Узнавание и мгновенное неверие в кинжально-остром взоре госпожи Эвды сменились глубокой брезгливостью и отчуждением. Словно бы непокорная, но знакомая девчонка только что невозвратно превратилась в огромного паука или ядовитого морского слизня с черной кровью; стала воистину зверем, с которым человеку невозможно иметь ничего общего, и которому от века нет места в людском жилище. «Ты сама себя прокляла», — беззвучно сказали тонкие губы — так, чтобы не было понято никем, кроме самой виновной. Ночной ветер, то и дело дерзкими отголосками проникая с воздушного простора над улицами и крышами, заставлял трепетать рыжее пламя подвесных ламп, и вслед за ним пляску повторяли рассеянные искры бесчисленных отражений в стекле или полированном металле. Ветер трогал, не имея все же силы сорвать, тяжелые мужские шапки; покачивал свесившиеся толстые косы женщин, перевитые лентами и цепочками; а вот тонкие шелковые вуали даже от небольшого дуновения норовили пуститься в полет, и большой заботой было охранить полупрозрачную ткань от перепутывания или, того хуже, попадания в огонь. Ветер будто невидимыми быстрыми лапками ерошил редкие свободные кудри, не укрытые никаким головным убором… Шапочка Айсель слетела и потерялась во время наблюдения за преступником, и теперь волосы девочки в беспорядке свешивались, щекоча лицо и шею, но не доставая даже до плеч — обрезанные неумело и так коротко, что невозможно было бы завязать их никакой лентой. Внизу, в гомонящей людской реке Хребтины, последние рыбешки уже заканчивали свою жизнь в хватких руках, под топчущимися ногами, а то и на уличной жаровне, притуленной где-нибудь у каменной стены. Наскучив этой живой забавой и приняв ритуальное благословение, собравшийся народ почтительно проводил Владыку морей с его свитой, а после без лишней спешки заполнил освободившуюся середину улицы. Ветер, избрав себе удобную дорогу, разгонялся, неся к сердцу города морское дыхание; бесчисленные цветные фонари раскачивались, как сияющие медузы на волнах, а языки открытого пламени факелов и костров притворялись жадными щупальцами осьминогов в поисках добычи. Вряд ли кто из этого многопестрого людского сборища хотя бы заметил, что на галерее Дома городского Совета за несколько последних минут приключилось какое-то беспокойство. Большинство взоров было сейчас обращено гораздо выше. Оседлав незримую волну движущегося воздуха, над ближней из боковых улиц поднимался, плавно разворачиваясь и являя миру свою красу, огромный воздушный змей: фигура корабля, искусно скрепленного из гибких прочных прутьев, расписных шелковых полотнищ и рыболовных лесок. Каждый год такое изображение венчало великий праздник, но каждый год точный облик его был новым. Ныне большой парус корабля сиял самым чистым и ярким алым цветом, какой получали при помощи весьма дорогой краски, а на этом фоне золотым цветом было выписано раскидистое дерево, чья крона оборачивалась солнцем. Такое же дерево, только с серебряной луной, было старым гербом одного из здешних кланов, ныне почти вымершего; солнечная же разновидность, время от времени где-нибудь появляясь, считалась чьей-то удачной досужей выдумкой, но определенного значения и хозяев не имела. Равнодушный к ползающим по твердой земле шумливым существам, летучий корабль плавно продвигался вперед и пока еще чуть вверх, словно мечтал подгадать удобное мгновение, выдернуть веревки крепления из цепко держащих рук и отправиться покорять бескрайний океан неба, перед которым лишь лужами гляделись все его земные подобия. С расписного паруса бесшумно осыпались редкие крупицы необычной краски, сверкая в воздухе мельчайшей золотой пылью.