Друг эльфов

— Если я тебе в этом помог, то мне и отвечать перед ними, — во взгляде и лице Эльдариона не было страха; наверно, он и вовсе не задумывался, чего бы бояться своего же сына и его вздорной жены. Под обычной молчаливостью этого маленького взрослого таилась спокойная уверенность, которая, наверно, лучше смотрелась бы у кого-то большого и статного, да и зрелого видом и лицом. Так, сама своим наблюдениям удивляясь, подумала Айсель, и так же, может, считала госпожа Эвда, когда, не боясь мужа, сурово отчитывала его отца. В первый миг показалось, что принцу просто нечего ей ответить, что его молчание сейчас порождено растерянностью и осознанием совершенной глупости… Однако Эльдарион поглядывал на старшую невестку как на безобидную помешанную, сыновей же попросил только убрать семейное дело с посторонних глаз, особенно если некоторым тут кажется какой-то особенный позор. — Зачем постригла? — удивленно спросил Имад, с которым, по приказу принца, Айсель оставалась и на обратном пути. — Нельзя разве было так спрятать? — Мы и спрятали, а они давили, неудобно, ну вот я и… — как могла, объяснила парню Айсель, пальцами изобразив ножницы. Почему-то, хотя непоправимое и непростительное было совершено, преступление открыто и последняя черта пересечена, страха не было, как будто он остался там, на побледневшем от гнева и отвращения лице Эвды и на ее ловких тонких руках, так привычных и к швейной игле, и к острому кинжалу. — Да, разозлила ты свою бабку, — вздохнул Имад. — Жизни теперь не даст, как бы принц ни заступался. — Не бабка она мне, чужая! — наконец смогла девочка открыть то, что задело ее еще в тех неосторожных словах спутника на галерее. — Господин Валакар мне дед, но мы потомки от другой жены, не от Эвды. — От сестры ее? — удивился Имад. Воин-полукровка, видно, был давно и близко знаком хоть с принцем, хоть с его старшими детьми, однако по молодости вряд ли знал подробности супружеской жизни господина Валакара, по возрасту годившегося ему в отцы. — Нет, Харисе тоже не бабка, хотя она подобрее, — стала объяснять Айсель: может быть, не только для просвещения своего нового приятеля, но и просто для первого выражения вслух мыслей, что давно уж построились в ее голове. — Моя бабушка была вторая дедова жена, младше Эвды, но еще до того, как он женился на Харисе. Бабушку звали Кайя, она умерла молодой, и у нее был только один сын — мой папа. А когда умерли папа и мама, нас с сестрой взяли сюда. Фари еще маленькая, а то бы я ее тоже сегодня с собой позвала. Она, наверно, обиделась, что я так сбежала… И Рания тоже, вот это хуже, чем Эвда пороть будет или в тюрьме запрет. — Ну ты пока не гони верблюдов, — утешил ее Имад, потрепав по волосам, и без того растрепанным, как мышиное гнездо. — В вашей тюрьме обдолбыша этого запрут, пока выяснят, кто его послал. Его преступление пострашней твоего будет, а тебя, как по мне, и вовсе наказывать не за что. — А у вас, что ли, можно так волосы обрезать? — вопрос, наверно, звучал совсем по-дурацки, да и Имад был полукровкой, так что не обязательно родился и вырос в Гондоре, но, к счастью, смысл был понят верно, и смеяться или поправлять ее молодой воин не стал. — Ну, про всякие проклятия уж точно никто заливать не будет. Говорят, конечно, «так не принято, не по обычаю», а уж кем не принято, чей этот обычай — сейчас и не помнит никто. *** — Проклятие — это, она, конечно, лишнего хватила, — разговорился дядя Илаш, когда после возвращения домой Айсель, к немалому своему удивлению, все же оказалась в темнице, притом в той же самой камере, что и в прошлое свое заключение. — Когда мы еще мелкие были, от мамаши много про эти самые проклятия слышали. — Госпожа Эвда приходилась Илашу родной матерью, так что о ее привычках и странностях он знал куда как больше самой Айсель. — Это она в родном своем доме научилась, а здесь так с этим и не развязалась, как папаша ни старался. В их семействе, и в том племени, откуда они произошли — когда женщина семью позорила или делала еще что дурное, ее проклинали, а в наказание, вместе с иным прочим, обрезали волосы. Вот, по мамашиной мысли, ты сама над собой так сделала, прокляла себя. Сам дядюшка, как Айсель скоро поняла, в проклятия вовсе не верил, а за шутку с волосами считал бы достаточным наказанием розги. Впрочем, забот у него нынче хватало и кроме непутевой племяшки: ведь в домашней тюрьме, обыкновенно пустовавшей, оказался еще один узник, несравненно более загадочный и опасный. Малх — так звали неудачливого убийцу — был заперт в одной из тесных камер в другом конце длинного коридора, и Айсель его не видела. Дядя рассказывал, что пленника надежно приковали цепями, чтоб не напал на своих надсмотрщиков и не попытался сбежать, и еды давали лишь столько, чтобы не помер до нужного срока. Однако, по словам Илаша, юноша и без того был плох: влияние таинственного дурманного вещества, давшего ему на краткое время невероятную силу и ловкость, теперь обернулось своей неизбежной темной стороной, вызывая судороги как в падучей болезни, отнимая зрение и затуманивая разум. Господин Валакар, вместе с отцом и братом, пытались вытянуть из преступника нужные сведения, пока он еще оставался жив и сохранял остатки рассудка, но в ответ получали лишь непонятные насмешки или бред. И глава Паучьего клана, и его отец-принц были искусны в обнаружении лжи, сомнений или тайны, однако весь их многолетний опыт, равно как и врожденные способности Эльдариона, были гораздо менее действенны с людьми умственно нездоровыми или одурманенными. Малх утверждал, что целью нападения был именно принц, а не его сыновья, и что Эльдарион повинен в каком-то ужасном зле, которого сам еще не понимает. Будто бы в его доме — очевидно, в столице — скрывался некий одержимый или просто преступник, которого принц покрывал и защищал от справедливого воздаяния, за что, конечно, должен был быть наказан сам. Поразмыслив, Эльдарион объявил, что не знает за собой того, в чем его обвиняют, и уж точно не видел в своем родном доме никаких одержимых, что бы под этим словом ни подразумевалось. Однако для жителя отдаленных южных земель Малх слишком уж много думал и знал о жизни почти чужой северной столицы. Многочисленные ищейки Паучьего клана, стараясь оправдаться перед главным за свою оплошность, сейчас мало не носами землю рыли, отыскивая, словно рассыпанные в пыли бусины, все сведения о таинственном убийце-неудачнике, явившемся словно бы из ниоткуда. Внешность Малха вызывала мысли о племени шоми — древнем и странном народе, давно утратившем свою родную землю и забывшем даже ее имя. К удаче хозяев, жила в доме господина Валакара одна женщина-шоми, пожилая вдова, не родившая в браке детей, признанная за это ненужной своей семье и роду, но через это обретшая хоть подобие свободы, чего не знали ее плодовитые соплеменницы. Женщиной этой была старая Онрен, служанка, вот уж больше двух десятков лет приглядывавшая здесь за младшими девочками, бывавшая им и стражем, и целительницей, и наставницей — всем понемногу. — Он не шоми, — с уверенностью заключила женщина после того, как ей позволили недолго поговорить с пленником наедине. — Всего только ублюдок-полукровка, не знающий своего отца. — И, угадав разочарование своих господ, осмелилась подсказать: — Он проговорился, что жил слугой и помощником на постоялом дворе, хоть и не сказал, где именно. Если будет возможно узнать точнее… Господин Валакар прислушался к ее словам, не имея привычки пренебрегать разумным советом, от кого бы тот ни исходил. Эта едва уловимая нить, в совокупности с другими обрывками сведений, наконец вывела ищущих на верный путь. Перерыв весь город, «паучьи» отыскали временное жилище Малха и оставленные им бедные пожитки, среди которых, увы, не обнаружилось даже остатков таинственного дурманного вещества, которым он воспользовался перед нападением. Зато остальные вещи позволили понять, из каких мест юноша явился и где жил незадолго до своего последнего путешествия в Умбар. Заодно объяснилось, почему ищейки теневого союза, издавна наводнявшие великий город, не сумели заметить злоумышленника раньше. Обыкновенно «паучьи» привычно отслеживали и обезвреживали подосланных исполнителей, чьи хозяева и заказчики были уже так или иначе известны. Никакая организованная сила в этом многолюдном мире не могла долго оставаться незамеченной; любая банда, секта или иное объединение скоро становились предметом тщательного исследования, их цели и способы действия оказывались узнаны, и уже на этой основе исчислялась возможная степень опасности. Таким образом чаще всего удавалось понять, с какой стороны стоит ждать удара, и задача оставалась лишь в том, чтобы этот удар отвести. Малх же такому исчислению не поддавался: никакая известная сила за ним не стояла; упомянутый «белый», вероятнее всего, был лишь торговцем или изготовителем таинственного дурмана, на след которого пока не удавалось выйти. Конечно, сумасшедшие-одиночки в Умбаре и окрестностях также водились в изобилии и бывали очень опасны, но их преступления обыкновенно состояли в сведении личных счетов или нападениях на случайных людей. Само это сочетание — безумец, по собственному почину действовавший как наемный убийца — было редким, и у нынешних «паучьих» еще не было опыта в противостоянии подобному. В это же время Эльдарион и его старший сын старались мирно решить иное семейное дело, так некстати увязавшееся с неудавшимся нападением. Валакар, рожденный в Гондоре и проведший там часть детства и юности, был равнодушен к тем обычаям, что не были ему удобны и не приносили выгоды, так что в поступке внучки видел лишь обыкновенную детскую дурь, которая в жизни приключается почти со всеми. Однако его старшая жена была совершенно иного мнения, и, что более неприятно, еще многие из родственниц были с ней в этом согласны. Сама Эвда была воспитана в строгой семье с оставшимся еще почтением ко многим старым обычаям и суевериям, таковы же были некоторые невестки и воспитанные ими дочери. По их мысли выходило, что Айсель, обрезав волосы и показавшись в таком виде посторонним, да еще и в компании чужих взрослых мужчин, сама запятнала свою девичью честь, опозорила семью и навлекла на себя проклятие. Госпожа Эвда, зная взгляды мужа, не осмелилась сама принять решение, которое могло ему не понравиться, и лишь приказала запереть виновную в темнице — уже не с целью напугать и усмирить, а лишь подальше от всех остальных родственниц. И подальше от себя самой: ведь Эвда отлично знала и свою горячую душу, гневную и порой жестокую; и стойкую неприязнь к упрямому потомству нелюбимого пасынка. В домашней тюрьме, в чистой и не особенно холодной камере, набедокурившая девчонка не могла сбежать, навредить себе или учинить еще что-нибудь, но и ни одна из обитательниц женской половины не могла прийти туда без дозволения, чтобы по своему произволу применить какое-то наказание или учинить ссору. Обеспечив таким образом безопасность наказанной и сдержав собственную злость, Эвда обратилась к мужу, имевшему право решать, и к свекру, с чьей помощью началась вся эта дурная история. Старшая госпожа в кратких словах объяснила мужчинам и непокорство Айсель, и прежние странные отлучки неведомо куда, слишком похожие на попытки побега, и многочисленные драки с другими девочками, и даже звериное сопротивление взрослым при наказаниях за проступки. А совершенное в праздничную ночь было лишь переходом последней черты, после которого обыкновенная жизнь на женской половине этого дома для Айсель казалась невозможной. Оставшись, она подала бы дурной пример своим ровесницам и девочкам помладше, или же учинила бы что-нибудь еще более опасное, уже не только для себя самой, но и для всех. Предложением Эвды было отдать девочку в учение: это значило бы отделение от семьи и лишение будущего статуса богатой невесты, однако для девочек из семей победнее, особенно для полукровок или приезжих, это вполне допускалось. Живя ученицами у свободных мастериц, девочки овладевали ремеслом и в будущем становились такими же работницами, трудившимися лишь на себя или по найму у хозяина. — Хотя с ее нравом, пожалуй, получилась бы неплохая Серая Вдова, — так обмолвилась Эвда, невольно припоминая собственную не случившуюся судьбу. — Если и получилась бы тут из кого-то Серая, то только из тебя, — сказал господин Валакар своему отцу, когда жена наконец удалилась. И вправду, для Серых Вдов — загадочного сестринства искусных убийц — важны были не одни лишь телесная ловкость и выносливость, но также отсутствие вспыльчивости и душевного гнева: вся жестокость Вдовы должна была исходить из обучения, от одного лишь разума, не имея источника в сердце. Когда-то давно Эвду, тогда еще девочку, едва не избрали для такого обучения, и ее отец готов был отдать им старшую дочь, да и сама она ничуть не возражала. Однако наблюдательницы, отыскивавшие будущих учениц, вовремя заметили склонность Эвды вспыхивать злостью и бить, не рассуждая, и потому отменили свое решение. Айсель, пусть и не была потомком Эвды, нравом на самом деле во многом походила на нее, поэтому путь Серых Вдов также был для нее закрыт. Наверно, ловкая девочка могла бы научиться обращаться с коротким женским кинжалом или метательными ножами, но среди ее родственниц этими искусствами почти никто не владела, а Эвда по понятным причинам не могла бы стать ее наставницей. Решение, тогда показавшееся одновременно удачным и безумным, родилось как-то само собой, почти случайно. Эльдарион уже успел подружиться с Айсель, не напоминая ей о действительной разнице в возрасте и положении; он больше других за это короткое время успел узнать ее склонности и способности, желания и страхи, затаенные от других взрослых; успел он оценить ее ловкость и отвагу, природную, а не выученную. Такой выход избавлял господина Валакара и его главную жену от сомнительного и, возможно, рискованного деяния: ведь если бы девочка из именитой и богатой семьи была отдана в учение в Умбаре или где-нибудь неподалеку, это неминуемо вызвало бы волну ненужных слухов, если не больше. Айсель в таком случае лишилась бы защиты родичей, однако ее происхождение вряд ли получилось бы скрыть — больше не к добру, а к худу, стоило только вспомнить судьбу ее отца и брата. В столице же она оказалась бы очередной приезжей полукровкой, а уж во вторую очередь — какой-то очень дальней родственницей королевской семьи. Господин Валакар, сам выросший в Минас Тирите, помнил, что детям там живется куда как безопаснее, чем в Умбаре. Как это часто бывало, отец и сын поняли друг друга без слов; Эльдарион в самом начале чуть удивился, однако мысленно уже прикинул, что решит, сделает или хоть попытается сделать, что предложит юной родственнице и к какому ответу ее незаметно подведет. Оставалось, правда, решить, где останется жить младшая из сестер, Фарисса, но здесь уж достаточно было спросить ее саму, ведь никаких препятствий с той или другой стороны для нее не было. *** — Лохматая, — задумчиво сказала Фарисса, как следует взъерошив руками волосы Айсель, и без того неровно обрезанными прядями торчавшие в разные стороны. — Рания плачет, думает, что тебя привязали на цепь. А тетя Хана сказала, что ты гуляла с мальчиками. — Младшенькая уже забыла обижаться на то, что Айсель убежала от нее в праздничную ночь; теперь малышка просто скучала без старшей сестры и с любопытством прислушивалась к не всегда понятным для нее разговорам взрослых. Айсель подумала, что не должна беспокоиться о судьбе сестры: что бы ни уготовили ей самой, Фарисса за все время жизни в дедовой семье не совершила ничего недозволенного и ничем не злила родственников; наказывать ее было не за что. Если же придется им разлучиться… Что ж, родителей младшенькая уже не вспоминала, слишком мала была тогда или забыла все самое страшное из-за последовавшей болезни; со временем перестанет скучать и по сестре. Станет жить той жизнью, которая ей, кажется, подходит и ничем не мешает; выучится всем нужным обычаям, манерам и домохозяйству, будет аккуратно носить красивые платья и золотые украшения, плести косы, которые отрастит длинные и толстые; станет невестой, а потом и женой — может быть, даже счастливой… Но где же в те сокрытые будущие времена окажется ее бестолковая неприличная старшенькая, которая ничего не хочет делать как положено? Дядя Илаш, от удивления и любопытства временами чересчур разговорчивый, уже выболтал племяшке подслушанные соображения своей матери, что провинившуюся собрались отдать то ли в учение, то ли в приемную семью, и в этом доме, скорее всего, жить не оставят. О почти несомненном переселении Айсель не горевала: огромный дом деда, пусть даже благоустроенный и безопасный, не был ей родным и за все это время не полюбился ничуть; постоянно окружающее человеческое множество давило, как и бесчисленные запреты и правила, а без драгоценных вылазок на крышу здесь было бы вовсе невыносимо. Можно было понадеяться, что Эльдарион, из-за которого вся эта история случилась, придумает что-нибудь толковое, но девочка не знала его настолько близко и потому не могла представить, далеко ли заходит его чувство ответственности и участия. Он не имел перед ней никаких законных обязанностей, и глупо было бы ждать, что ради девочки, знакомой от силы пару недель, принц будет ссориться со своим сыном. — Они и не ссорились, было бы из-за чего, — принесла необыкновенную весть Линдиссэ, пришедшая всего однажды и приведшая на это короткое свидание Фариссу. Пока младшая рассматривала новую «прическу» сестры и проверяла правдивость болтовни старших родственниц, третья дедова жена со своей всегдашней невозмутимостью, будто и не случилось ничего из ряда вон выходящего, сообщила заключенной приговор, вынесенный главами семейства. — Тебя отдадут в другую семью и, может быть, в учение, но не здесь, а в Минас Тирите. Да, тебе стоит радоваться, — слегка кивнув, продолжала женщина. — Валакар решил, что всю эту историю закончит тот, кто ее начал, так что Эльдарион и его люди возьмут тебя с собой, когда отправятся назад. — Мало мне тюрьмы, теперь в дальнюю ссылку отправят, — эту шутку Айсель слышала все от того же дяди Илаша, а может, еще когда-нибудь прежде, и очень надеялась, что повторенное не прозвучит слишком уж глупо. Впрочем, Линдиссэ вообще плоховато понимала шутки, хоть о чем и хоть на каком наречии. — Это не ссылка, а самая обычная передача под опеку в семью родственника, — без тени улыбки объяснила она. — Твой дед, наверно, мог бы отдать тебя кому-нибудь поближе, например, своей сестре, госпоже Лютиен, но решил, что ее семья с твоим воспитанием справится еще хуже, чем эта. — А Эльо, значит, сможет лучше? — недоверчиво глянула на нее Айсель. Умом она, конечно, понимала, что молодой невысокий парень, встреченный ею на крыше, по возрасту был бы уже глубоким стариком, если бы родился обычным человеком. Его дети выросли разумными и уважаемыми людьми, значит, с ответственной задачей воспитания он справлялся достаточно. А вот чувства и насмотренная привычка вселяли сомнения: Эльо точно был хорошим другом, но представить его в роли приемного отца или наставника Айсель никак не могла. — На этот счет тебе нечего беспокоиться, — расплывчато ответила Лина: наверно, этого она и сама толком не знала. — В любом случае, в Гондоре гораздо меньше суеверий и запретов, которые ты здесь так любишь нарушать. Сможешь выходить гулять в любой день, да и с крыш там вид намного лучше. — Мы уезжаем? — спросила Фарисса — без страха или слез, которых так не желала Айсель; с одним лишь мирным любопытством, более приставшим кому-то взрослому и разумному, чем такой малявке. — Потому что ты постриглась и гуляла? Будем жить в другом доме? А когда это будет? Линдиссэ и Айсель обменялись растерянными взглядами: ни та, ни другая не знали намерений Валакара и Эльдариона насчет младшей из девочек; про Фариссу разговор даже не заходил, так как ее положению в этом доме и без того ничего не угрожало. Возможно даже, что главы семейства решили бы разлучить сестер, чтобы старшая не сбила младшую с приличного пути и не втянула во что-нибудь дурное. *** На счастье всех троих, договориться все же удалось, и обеим сестрам назначено было еще до начала зимы обрести новый дом. На следующий день заключение Айсель окончилось, и девочка, упросив вновь явившуюся за ней Лину и дядю Илаша, отошла по длинному сумрачному коридору вглубь, туда, где в другой камере был еще заперт Малх. Последнее время юноша вел себя тихо: припадки отняли много сил; дурман, оставив тело, почти украл зрение, а пленители, вытянув самые важные сведения, интересовались им все меньше. Взобравшись на истертую деревянную табуретку, Айсель тихо открыла смотровое окошко и со смутной внутренней дрожью взглянула туда, где прямо напротив двери был прикован узник. Света из окна под потолком камеры было достаточно, чтобы рассмотреть его: сейчас Малх напоминал лишь полуживую истощенную тень того ловкача, что выказывал свои редкие умения в праздничную ночь на Доме Совета. Черные кудрявые волосы висели колтунами, лицо поблекло и заострилось, на сжатых губах застыла темная кровь. Глаза, теперь уж полностью затянутые странной синеватой пленкой, были неподвижны, однако лицо тут же безошибочно повернулось к нежданно явившейся посетительнице. — Алия? — голос был тихим и хрипловатым, словно юноша уже отвык разговаривать вслух. — Что, явилась поглядеть, как меня вешать будут? — Я Айсель, — поправила его девочка, так и не поняв, перепутал ли он ее с какой-то знакомой или просто неправильно расслышал имя. Хотя этот парень и пытался вроде бы убить ее родственника, ей самой он не сделал ровно никакого зла, так что ненавидеть его как следует у девочки не получалось. — А его правда повесят? — спросила она ждавшую рядом Линдиссэ. — Не знаю, — просто ответила женщина, тоже поглядев на узника. — Даже если нет, ему и так недолго осталось. Сейчас — внимательнее погляди на этого человека, — наставительно продолжала Лина, — и запомни, что бывает с теми, кто употребляет дурманы. — Леди, ну почему же сразу дурманы? — снова заговорил пленник, будто подделываясь на сей раз под речь благородного и образованного. — Очень, на самом деле, полезное вещество, жаль только, что такое редкое. Оно раскрывает множество тайн… Даже таких, которые не доступны ни вашему редкому разуму, ни дарованиям эльфов. Память бессмертных вмещает сотни и тысячи лет, но у каждого из них она всего одна; я же мог прозревать тысячи памятей, тысячи жизней, из тех, что были до меня, и тех, что будут после. Белый открыл мне эту дорогу, но сам ею последовать никогда не решится. Ему уютнее сидеть в своем древнем склепе, потешаться над останками предков, предаваясь бесплодному кровосмешению и оставшись последним из рода. А когда я умру — мое потомство унаследует мои воспоминания и закончит то, чего я не успел достичь. — У него есть дети? — шепотом удивилась Айсель, стараясь не спугнуть и не отвлечь разговорившегося узника. На вид он был очень молод, но люди племен Умбара и его окрестностей часто становились отцами и матерями еще в подростковые годы. — Нет никого, — так же тихо ответила Линдиссэ. — Он давно сошел с ума и выдумывает для себя то, что никогда не сбудется. — И вот опять меня записали в безумцы, — тихо рассмеялся Малх, услышав. — Сперва мать, потом товарищи, да и ты, сестричка… — незрячие глаза снова обратились на нее, и Айсель вздрогнула, едва не упав. — И даже моя жена, умнейшая из людей, моя принцесса, прекрасная, как лучшие леди народа ваниар… Я ведь мог убить ее тысячу раз, за любое неосторожное слово, да что там, просто за дерзкий взгляд, мог лишить ее красоты и показывать в клетке, как диковинного зверя! Она знала это с самого начала — и никогда не выказывала страха или покорности. — Жены у него тоже нет, — прибавила Линдиссэ, удерживая Айсель за руку. Может быть, молодая женщина и рада была бы скорее уйти, оставив столь бессмысленную трату ценного времени… Но все же задержалась, наблюдая со смесью брезгливости и любопытства. Ее машинно-безупречный разум встретился здесь с ярчайшим явлением безумия, и между этими двумя не могло быть даже борьбы — настолько различны и чужды они были, существуя словно в разных, немыслимо отдаленных друг от друга мирах. — Только отец был со мной согласен, — продолжал меж тем Малх, то ли протягивая нить прежней мысли, то ли уже поймав новую в сумраке своего разума. — Я говорил с ним долгими ночами… С чашей, сделанной из его черепа, с покровом из его кожи, и с его памятью, что живет внутри меня! Все они говорили одно: ты счастливец, сын мой. — Его мать была бездомной женщиной, продававшей свое тело, а отца своего он и вовсе никогда не знал, — Айсель не знала, что таит ровный голос Лины: насмешку или жалость. — Скажи, сестричка, — слова Малха прорвались полусмехом-полувсхлипом, тело изогнулось, натянув цепи, прикрепленные к вмурованным в стену крюкам. — Мне пойдут серебряные глаза? В тот день Айсель увидела и запомнила достаточно, однако нужного страха перед безумцами и твердого отвращения к дурманам это в нее не вселило. Скорее уж где-то в глубинах разума, явившись лишь много позже, зарождалось любопытство: каково это — чувствовать в единственной собственной голове память, принадлежавшую другим людям? Что значит помнить и знать то, что отделено и сокрыто темнотой прошедших лет и милями земных расстояний? Как нынешняя мысль можно проникнуть в будущее, которое еще не случилось и не следует напрямую из настоящего? Что же это за вещество, так меняющее человека? И запомнилась ей — когда Линдиссэ все же увела девочку прочь, простившись с Илашем — лишь обрывком услышанная песня, что донеслась из оставшейся позади камеры. «Узкие окошки, толстая стена, Прекрасная принцесса вовсе не видна. Может быть, красива, может быть, и нет, Кто на это парню честный даст ответ?» Но не было ответа, никто не откликнулся на песню безумца, и судьба юноши по имени Малх так и осталась для Айсель загадкой. Откуда он пришел, где жил, на чем взрастил свое безумие и как обрел свою недостигнутую цель — многое из этого «паучьим» со временем удалось выяснить, но к тому времени внучка господина Валакара давно уж покинула его дом. Не знала она и того, что через пару дней после ее отъезда, ветреной сухой ночью, из дома вынесли уже остывшее тело, зашитое в мешок: собственной виселицы здесь не имелось, да она и не понадобилась. *** Проводы отбывающих прошли светлым утром, однако не более шумно, чем странное ночное прибытие принца с его спутниками, случившееся, казалось, невероятно давно, будто в какой-то совсем другой жизни. Господин Валакар, еще раньше передавший своему отцу длинное письмо, написанное им для деда, теперь хитро поглядывал на внучек, судьбу которых это послание должно было помочь устроить. К изумлению и радости Айсель, для дороги им обеим разрешили одеться как мальчикам; ее собственные волосы Линдиссэ кое-как подрезала немного ровнее, а несколько косичек Фариссы теперь были переплетены в одну потолще и попроще. Младшая сестра держалась рядом со старшей, задумчиво поглядывая то на дом, который им так скоро суждено было покинуть, то на принца и его воинов. Вопреки опасениям Айсель и Лины, Фарисса ни разу не заплакала и не запросилась назад, как будто из двух сестер именно она была старше, смелее и рассудительнее. Сейчас Айсель с внезапным смутным стыдом осознала, что все это время — больше года — почти забывала о сестре, словно потеряв ее среди многочисленных родственниц и заранее с этим смирившись. Слишком потонула в собственном гневе и непокорстве, готова была даже сбежать, отделив последнюю нить, связывавшую ее с родной семьей и родительским домом, пусть навек утраченным. Фарисса же не отказывалась от своей старшенькой и даже не могла долго обижаться на нее, сколько бы та ни убегала прочь и что бы ни учинила. Хотя, может быть, младшая просто еще не понимала хорошенько, что достойно обиды или гнева, и потому относилась ко всему так просто? — Постарайся хоть там никого не разозлить, особенно нашего прапрадеда! — так наставляла непутевую двоюродную сестру Рания, едва сдерживавшая слезы. Конечно, она была еще обижена на Айсель за бесконечные тайны, нарушенные обещания и тот побег в праздничную ночь, однако перед скорой разлукой эти чувства меркли, пылью слабого раздражения оседая в глубине памяти. Когда госпожа Эвда объявила младшим о том, что Айсель отдадут в приемную семью, именно Рания отыскивала, собирала и приводила в порядок вещи сестер, на ходу выясняя, что еще годно, что мало, что порвано или просто грязно, а что от нечего делать утащено и спрятано соседками по комнате. С помощью своей матери и старой Онрен справившись с вещами, Рания помогала Айсель как следует отмыться после тюремной отсидки, а потом глядела, как Линдиссэ осторожно укорачивает неровно срезанные пряди волос, торчащие разной длиной, как травинки из мышиного гнезда. — Знаешь, Айсель, хоть мы с тобой подруги, но я бы тебе эти ножницы воткнула в глаз, — это был один из немногих случаев, когда Рания позволила себе хоть ненадолго выглянуть детским лицом из-за прилипчивой маски ранней взрослости и ответственности. — Ты и сама себе навредила, и всех в это втянула. — Ничего не навредила, может, там лучше будет, — в который раз уже возразила Айсель, порадовавшись, что не успела хотя бы вслух пообещать двоюродной сестре вместе встретить Ночь Предков или Зимнее Солнцестояние. Самой ей казалось, что хуже, чем здесь, мало где бывает — разве только самым настоящим заключенным в самой настоящей тюрьме, или рабам, прикованным цепью с железным ошейником. Рания же, надумывая себе все новые опасения, то и дело вновь принималась поучать ее, как надо будет жить на новом месте, чтобы и там всякий день не бывать наказанной. — Не бойся гондорцев, не бойся короля и королевы, или других своих родственников, которых там встретишь, — ободряла Линдиссэ, безошибочно вспоминая то, что знала на своей родине. — Среди них есть странные люди, но нет таких вспыльчивых, как Эвда, и стучать кинжалом по голове тебя никто не станет. Сама госпожа Эвда показалась позже, лишь в самую минуту отъезда, о чем Айсель ничуть не жалела. Вместе с Харисе старшая дедова жена тихо выскользнула из-за тяжелой цветной занавеси на галерею, поприветствовала мужа, заметившего ее, потом взглянула на Айсель, с которой виделась последний раз — и первый со времени Праздника Осеннего Улова. Девочка поглядела в ответ, и впервые зрение не было затуманено гневом или страхом. Теперь, уже отделенная мужским решением, Эвда казалась ей просто посторонней женщиной, взрослой на грани старости, худой, стройной и почти что красивой даже без хитрых причесок и обильных золотых украшений. Айсель недавно узнала, что в праздничную ночь Эвда, по своему обыкновению, скрыла за поясом тот самый кинжал, и во время нападения готова была без колебаний обратить его против Малха, если бы Эльдарион не оказался быстрее. Руки ее были ловки, взор верен, а сердце решительно. Пожалуй, обернись все лишь чуть иначе, не будь старшая дедова жена столь ответственна за внешнее приличие, а Айсель — столь открыто непокорна, они бы могли найти друг в друге гораздо больше общего. «Да, знаю, я для тебя злой дикий зверь, — так думала Айсель, но даже сейчас не решилась бы сказать вслух. — Радуйся: теперь ты этому зверю уже не хозяйка». *** В пути до порта Айсель, вновь ехавшая с Имадом, едва голову не свернула, стараясь разглядеть и запомнить одновременно все слева, справа, спереди и сзади, наверху и внизу, куда только хватило бы взгляда. Вспоминалось не столь давнее путешествие в Ночь Осеннего Улова: теперь вокруг царил светлый шумный день, скрываться под плащом было не нужно, однако дорога к порту пролегала совсем по другим улицам. Скоро среди бесконечного толпящегося многолюдья, поворотов, перекрестков, окон и стен чувство направления совсем оставило девочку; казалось даже, что весь их небольшой отряд наматывает круг за кругом, а город оборотничает, примеряя тысячи обманных лиц. На принца поглядывали с любопытством, признавая в нем состоятельного приезжего; удивлялись и детям на попечении воинов, однако сейчас для любого постороннего взора обе они были мальчиками: волосы Фариссы по известному способу были скрыты под шапочкой. Вот богатые кварталы сменились жилищами простого люда всяких разных мастей и языков; вот показалась старинная крепостная стена и ворота, через которые стража пропустила отбывающих после краткой деловитой беседы. Обширные портовые склады лишь чуть пугнули своей мрачной незнакомостью, среди которой во всякий час бурлила непрестанная работа. А у одной из многочисленных пристаней, не отмеченный никакими особенными знаками, ожидал корабль, тот самый, на котором принц и его спутники не столь давно прибыли в Умбар. Ничто не указывало на присутствие тут знатного господина; однако капитан и команда были предупреждены и уже готовы к отплытию, разве только кое-кто подивился малявкам, которых притащили сухопутные товарищи. Прячась от неожиданно холодного ветра в одолженный старый плащ, Айсель глядела, как движутся по сторонам расходящиеся берега с насыпями и портовыми строениями, как болтается в воде мусор, а чайки, мерзко переругиваясь, сражаются из-за еды с воронами или своими собратьями. Кое-где люди разделывали свеженаловленную рыбу и иную морскую живность, так что поводов для драки городским летунам хватало. Достаточно тут было и других кораблей, отмеченных знаками владельцев — городских купцов или вольных капитанов. На свободных местах между большими судами тут и там болтались маленькие рыбачьи лодки с латанными-перелатанными парусами и обережными знаками по бортам. Вот город сошел на нет, изойдя окраинами и остатками старых поселков; показался внешний мыс, увенчанный маяком и продолженный старинной дамбой; мелкие острова Умбарского залива, часто служившие прибежищем для контрабандистов и рыбаков, а дальше — не было уже ничего, кроме рябящейся под ветром сизо-голубоватой воды. Отсюда начинались многие морские дороги: на север, вдоль побережья, до самых вечных льдов Северного океана; на юг, где Средиземский континент несколькими перешейками соединялся с другим, что звался Южным или Черным; или даже на запад, о котором верования и история говорили разное, и где за Западным океаном, наверно, лежали какие-то неназванные земли, которых кому-нибудь еще предстояло достичь… Фарисса, не дичившаяся новых людей, вскоре излазила на корабле все места, куда ходить не запрещали, и сразу перезнакомилась с теми, кто понимал умбарское наречие, с прочими же сначала объяснялась знаками, а потом и спрашивала те или иные незнакомые слова. Айсель очень хотела бы так же легко следовать ее примеру, однако старшей из сестер морское путешествие давалось тяжелее, как ни противно было это признавать. Небольшая тошнота скоро прошла, однако девочку то и дело настигала полная потеря равновесия, когда в глазах плясали зеленые пятна, верх менялся с низом, а все тело резко обмякало, отказываясь слушаться. Приходилось осторожничать, сидеть смирно и глядеть по сторонам, донимая расспросами то Эльдариона, то Имада, пока те не были заняты еще чем-нибудь. За эти краткие дни, будто слившиеся в один, Айсель узнала многое об устройстве корабля, о том, какая из его частей для чего нужна и как работает; сколько нужно людей, чтобы управлять всем этим и содержать в должном порядке, и что они должны уметь; как измеряются расстояния на морских дорогах; какие опасности среди них встречаются… Все время пути земля оставалась в прямой видимости по правую руку, разве только скрываясь за сероватой дымкой; слева то и дело показывались острова, на которых не было постоянного жилья, однако в старые времена на этих клочках скудной земли и скал пираты устраивали себе временные убежища или тайные хранилища награбленного имущества. Иные же островки людское воображение наделяло пугающими именами и населяло чудищами, которых никто не видел при свете дня, но на которых были так щедры полусонные видения в часы ночных вахт. О пиратах, впрочем, ныне лишь пели в песнях и рассказывали в страшных сказках, слышанных от дедов и прадедов. В существование же гигантских подводных зверей, пронзающих целые корабли витыми бивнями или опутывающих сотней гибких щупалец, принц и вовсе не верил, хоть и не смеялся на этот счет над более мнительными товарищами. За бортом то и дело показывались рыбы, привлеченные сброшенными в воду объедками или мусором. Им посчастливилось выжить во время лунного безумия или же вовсе его избегнуть, и теперь они вряд ли помнили, как всего пару недель назад бесчисленные полчища морских обитателей единым порывом устремлялись на берега, в самоубийственном стремлении покинуть родные воды ради последнего вздоха в чуждом сухом мире. Сейчас, вытащенная из тесного людского муравейника, именуемого домом господина Валакара, Айсель вновь, как и в первый свой переезд больше года назад, ощутила, сколь велик и просторен на самом деле мир вокруг, и сколь малая его часть населена людьми. Страха это не внушало: не о том ли мечталось в одиночестве на крыше, когда перед глазами было лишь небо, молчаливое и бездонное? Вот выпустили на волю, мечта сбылась; теперь перед тобою дорога, впереди ждет новое место, пока назначенное старшими, а за ним, может, и другое, какое изберешь и займешь сама… А те, кому по нраву иная жизнь, пусть живут спокойно и безопасно, лишь темными ночами пугаясь собственной же выдумки. Слово за слово, зашла однажды речь о Нурненском Убийце, казавшемся среди синеватого морского простора лишь глупым именем и жалкой тенью дурного сна. И вот тут-то настал для Айсель черед подивиться, откуда, оказывается, могут расти ноги у страшных сказок. — Был он на самом деле, — так ответил Имад, чей тогда был черед присматривать за девочками. — Лет сто назад или меньше, вскоре после Войны Кольца. Онрен ваша много чего верно сказала: объявился у Нурнена, стал резать сначала орков, а потом людей, всегда старался сперва добраться до женщин и детей, а сильных воинов оставлял напоследок. Лет за тридцать после объявлялся в разных местах, уже севернее, но ясно было, что это тоже он. Сколько ни пытались его изловить или хоть опознать, все без толку, а потом он просто исчез, как и появился, неведомо куда и почему. Хотя орков к тому времени не оставалось уже — его, может, стараниями. — Тридцать лет он убивал? — сразу ухватила странность Айсель. — Это же очень долго для одного человека. Онрен говорила, что первому Убийце просто подражали потом другие. — Это вот вряд ли, как я слышал, — покачал головой парень. — Где ни находили следы этих расправ, везде способы были сходны, а сноровка убийцы одинакова. И еще приметы: всегда меч у него был в левой руке, и мечу этому поддавался любой другой металл. Вот из того наши вывели, что один он только был, а не банда и не подражатели. — Это значит, он как Эльо или его отец, тоже очень долго жил и оставался сильным? — Айсель внутренне даже погордилась немного своей догадливостью. Фарисса, устроившись рядом, внимательно слушала, обнимая прихваченную с собой любимую игрушку: странного косоглазого зверя из оранжевых и зеленых лоскутьев, служившего одновременно игрушкой, подушкой, и сумкой на лямках. Зверь глядел загадочно, будто тоже прислушиваясь к людской болтовне. — Такое может быть: дунадан или морадан, свихнувшийся на своей мести оркам, — согласился Имад. — Или, как знать, еще кто-то долгоживущий, бывают в наших краях такие. Эльф, конечно, человеческих детей резать не станет, а вот колдун какой-нибудь или нежить, не к ночи помянуть их… На том, впрочем, догадки закончились. Эльдарион, услышавший случайно эту беседу, ловко отвлек своего подчиненного, а потом, видно, наказал ему не пугать новыми страшилками и без того беспокойную девчонку. Однако узнанное крепко запало Айсель в душу и память, и долго еще после того она припоминала страшные сказки старой Онрен, пересказанные девочками; и свои сны, в которых Убийца всякий раз ускользал, таясь за безобидным лицом… Значит, то, что бродило по другую сторону сна, было не просто порождением людской мысли, а настоящим существом, пусть таинственным и чуждым? Значит, что-то из ее видений могло оказаться правдой: или оборотень с тысячей личин, или текучая чернота без границ и формы? Может, до сих пор это создание живо где-то в своем тайном логове, и в этот самый час отыскивает себе новую цель и новую жертву? Пару раз девочка вновь просыпалась от уже знакомого кошмара, спросонья не понимая, где находится и почему сетчатая кровать под ней покачивается, как садовая качеля. Фарисса, просыпаясь следом, протягивала руку из соседнего гамака, привычно гладила сестру по руке, утешала: «Он не придет, он плавать не умеет». «Но ведь очень скоро мы снова окажемся на суше», — с внезапной тоской думала Айсель. Теперь, зная правдивость давнего страха, обуздать его становилось все труднее. Говорить взрослым мужчинам казалось стыдно: вот если в новом доме будет какая-нибудь тетушка или служанка, которой поручат присматривать за новенькими, тогда можно будет рассказать, не боясь насмешек за трусость. Облегчение пришло так же внезапно, как случались все важные события в последнее время. Берег раскрылся широким устьем большой реки, разделявшимся на несколько протоков между низкими болотистыми островами. В полузатопленных зарослях, еще сохранявших следы летней зелени, обустроили себе дом беспокойные птичьи стаи, прилетавшие сюда на зимовку с севера или жившие тут постоянно. То и дело подлетали поближе наглые чайки непривычного вида, не боявшиеся людских кораблей и искавшие рядом с двуногими что-нибудь съедобное. Со слов взрослых девочки уже знали, что по этой реке, именуемой Андуин, их путь лежит дальше, в глубину материка. Ветер, препятствуя, заворачивал с севера; небо затянуло дымкой, не похожей на привычные облака. Вода, прежде сохранявшая свежую сероватую голубизну, теперь как будто наполнялась темной мутью: то ли виноваты были речные струи, тащившие от больших городов людскую и земную грязь; то ли поверхность моря просто отражала то, что являло ей небо. Хлестнул по лицу набежавший порыв ветра, удивительно холодный, сухой и лишенный хоть малейшего запаха — будто странное приветствие новым маленьким людям в его владениях. Белое крошево село на внезапно онемевшую открытую кожу и миг спустя обернулось росой; девочки вспомнили узнанное от старших доселе загадочное слово: «снег». Будто пройдена была незримая граница, за которой лежал мир совсем иной, с иными законами, где не было места старым привычкам и пользы от изученного ранее. Там, за всеми извивами Великой реки, где ждала цель их путешествия, наверно, было теперь очень холодно, и Айсель едва ли не впервые всерьез задумалась, что же значит это «очень». В Умбаре близкая Ночь Предков обыкновенно обозначалась лишь небольшим похолоданием, однако в сердце Гондора, должно быть, наступила уже самая настоящая бледнокрылая зима, неведомая южным землям. Новый порыв ветра закружил снежное крошево подобно маленькому песчаному смерчу. Холод коснулся лица, и пробудившиеся сомнения, вкупе с отголосками ночного ужаса, замолчали, будто разом погруженные в неживой безмолвный сон. «Страх замерзает первым».