Друг эльфов

Новый мир, встретивший Айсель и Фариссу дремотными холодными объятиями еще перед устьем Андуина, в сердце своем хранил лишь бесконечное чередование белого, черного, серого и коричневого цвета в бесчисленности оттенков, открывавшихся, стоило приглядеться повнимательнее. Белый снег невесомой вуалью пронизывал стылый воздух, рисуя ищущему взору картины из призрачного кружева, через миг бесследно исчезавшие. Белые стены Минас Тирита проглянули во мгле пробудившегося позднего утра, и со стороны речной гавани город-крепость казался странной великаньей игрушкой — несуразно огромной и тяжелой, захватанной сотнями грязных рук, в полустертых старых пятнах и пыли. Облака, мешавшие белый с серым, то застилали небо от гор до гор сплошной низкой пеленой без единой прорехи, то по прихоти северного ветра расползались на длинные извитые полосы, будто нарезанные острым ножом. Почти черной гляделась речная вода, в спокойных местах у берегов уже подернутая сероватым льдом пополам с грязью и мусором; вблизи от поверхности реки иногда тянуло вонью застарелого тухляка и иных нечистот. Так же черна была видимая вдали голая земля, которую подступающая зима еще только начала укутывать в белый снежный наряд. Темной изломанной границей закрывали восточный горизонт Горы Тени, хотя никакой тени они сейчас не отбрасывали; Белые горы, вопреки известному имени сейчас тоже казавшиеся серыми, терялись вершинами в нависших облаках, лишь чуть более светлых. В тяжелых каменных складках, будто в исполинском скомканном одеяле, даже к середине дня еще гнездился сонный сумрак. Порт в этих местах был, наверно, не меньше умбарского, и занимал, законно или случайно, все удобные места на обоих берегах реки, в пределах города и дальше. Едва не попадая иногда под большие корабли, сновали с одного берега на другой лодки и грузовые плоты; довольно далеко впереди видны были среди этого бурного движения торчащие из воды остатки огромного старого моста, отмеченные яркими знаками и также служившие временными причалами для лодок. Рассмотреть мелочи с такого расстояния было трудно, но то и дело кто-нибудь не в меру отважный и ловкий, до ужаса напоминая Малха, взбирался с привязанного суденышка на выщербленные и поросшие промерзлой слизью камни, будто на пень могучего затонувшего дерева; перебирался в другую лодку или ожидал товарищей на скользком опасном насесте. — Разве тут нет целых мостов? — спросила Айсель у Имада, озираясь с тем же любопытством, что и во время прощания с Умбаром. Перебираться по палубе от одного борта к другому и вертеть головой по сторонам теперь получалось куда легче, чем в море: здешние волны отчего-то не вызывали такого головокружения и не лишали равновесия. — Столько много всего возят через реку! — Каменных мостов сейчас мало, да и тесно на них, — ответил парень, которому, наверно, недолго уж оставалось быть нянькой для двух девчонок. — Раньше было больше, но как пришло Злозимье, со временем посносило почти все: какие льда не выдержали, а какие — половодья. Вон, на стенах, видишь? — воин указал на ближние постройки на берегу, низкие одноэтажные дома, отделенные от воды высокой насыпью. Помещались в них, наверно, какие-то портовые службы или склады; на стенах, едва не под самыми крышами, видны были старые полустершиеся полосы будто бы грязи или темной пыли. — Лет семь назад топило, до этой высоты доходила вода. Место здесь неудачное, низкое, а народу много, каждый свободный пятачок забит. Народу и вправду хватало: Осгилиат, хоть и не дотягивал еще до Умбара по числу постоянных жителей, явно к этому стремился. По холодной поре мало кто наряжался в яркие вещи; а корабельным командам и портовым работникам вряд ли даже летом выпадала такая возможность. Все деловито шевелящееся людское множество нынче имело вид сборища скромных темных жуков или муравьев — те же бесчисленные оттенки черного, серого и коричневого. Редко мелькало что-нибудь яркое, будто крылья запоздавшей бабочки, не успевшей уснуть на зиму, или не ко времени распустившегося цветка, перепутавшего осеннюю оттепель с желанной весной. Цветастый подол из-под темного полушубка, вышивка или яркие дорогие пуговицы на теплом кафтане, платок из цветной пряжи или шапка, расшитая бусинами — здесь, в порту, мало кому нужно было красоваться даже в такой мелочи. — Понимаю, темновато тут зимой, — согласился Имад, когда Айсель и Фарисса поделились с ним своими наблюдениями. — Да и не перед кем в порту наряжаться, грязной работы много. Ничего, домой приедем — там, внутри, повеселее будет. Айсель очень хотелось бы поверить ему, однако пока, издали, Крепость-Страж смотрелась так мрачно и уныло, что сложно было бы представить в ней что-нибудь цветастое и жизнерадостное. — Твой дом тоже там? — спросила Фарисса, махнув рукой в сторону города-крепости, чтобы не тыкать невежливо пальцем. — Да, тоже, — кивнул парень, — только на Втором Ярусе, а ваш будет на самой верхушке. А ну-ка, отставить кислые лица! — ободряюще скомандовал он, проследив за взглядами девочек. — Навечно не расстанемся, я же на принца работаю, так что в Цитадели очень часто бываю. Еще поднадоедим друг другу — всякий день видеться. За время морского пути Айсель успела довольно много узнать о самом Имаде, которого теперь точно можно было считать другом. Еще в раннем детстве он остался сиротой и о своих кровных родителях что-то знал разве что с обрывочных чужих слов. Вскоре после того, будучи от роду лет трех, мальчик был случайно встречен Эльдарионом, которого тогда принял за юношу-подростка, и спасен им от смерти. Поняв, что теперь эта малявка от него так просто не отвяжется, принц взял найденыша к себе, а скоро подыскал ему приемную семью, где не было родных сыновей. Так мальчик, не помнивший родного имени, стал Имадом, сыном Фараха и Глорет, полукровкой. Приемный отец Имада был родом из Умбара, от него мальчик с детства воспринял умбарское наречие, что во взрослые годы очень пригодилось ему на службе у принца. — Он что, постоянно подбирает каких-нибудь детей? — озадачилась Айсель, услышав эту историю. Про себя она тут же порадовалась, что не одна приняла своего прадеда за мальчишку всего несколькими годами старше себя: эта путаница оказалась свойственна многим, а не происходила из ее собственной глупости или невнимательности. — Нет, это мы с вами такие везучие, — засмеялся Имад, махнув рукой. — Правда, ваша приемная семья к нему поближе будет. *** Сколько всего было увидено, услышано и подумано за ту недолгую наземную дорогу, сколько лиц успел явить им новый город, встретившись впервые — девочки позже вспоминали с трудом. Низкое темнеющее небо нависало странно-близко и будто невидимыми руками сдавливало виски, нагоняя головокружение и дремоту; кожа в открытых местах немела от прикосновений налетающего ветра, хотя в остальном немало спасали одолженные у кого-то теплые кафтаны, шапки и шарфы, размером скорее на не самых больших взрослых, а не на детей. Здесь тоже были лошади, и Айсель, как прежде, ехала верхом вместе с Имадом, а Фариссу Эльдарион поручил заботам воина постарше, звавшегося Овайном. Несмотря на мерзковатую погоду и бессветный день, раньше времени клонившийся к вечеру, народу хоть в Осгилиате, хоть в его расползшихся пригородах было едва ли меньше, чем в центре Умбара в базарные дни. По всему было видать, что скоро — при жизни нынешних своих обитателей — Осгилиат доползет своими окраинами до так же разросшихся пригородов Минас Тирита, а потом два города потихоньку срастутся в один. Ныне же полоса еще не занятой равнины была довольно широка, однако по ней, как полчища перепутанных веревок и нитей, вились десятки дорог: от сходящихся с разных сторон нескольких больших трактов до самых неприметных тропок, сейчас терявшихся среди мерзлой земли, сухой травы и перемешанного с пылью снега. Словно всякий местный путник, идя за каким-нибудь делом из одного города в другой, ленился воспользоваться общей дорогой и норовил протоптать свою собственную. Застывшими гребнями спящих подземных чудищ выпирали земляные валы и невысокие каменные изгороди, служившие больше для обозначения границ обжитой земли, чем для настоящей защиты; мотались под порывами ветра печальные голые прутья озябших кустов и деревьев; темными трещинами гляделись овраги, тут и там пересекаемые разновидными мостиками. А за близкими подстриженными зарослями и дощатыми заборами выглядывали уже жилые дома и хозяйственные постройки — сначала пореже, но чем дальше, тем гуще людское жилье облепляло землю. Главный тракт был заполнен путниками, совсем как тесная протока — одуревшей рыбой, разве только вместо водяных брызг из-под сапог и копыт разлетались пыль и мелкие камешки. Принца и его спутников часто узнавали, приветствуя и уступая дорогу; то и дело кто-нибудь не в меру любопытный подбирался поближе, глазея на девочек, а то и вслух поинтересовался, чьи детки и почему едут с воинами. Изо всех сил стараясь не задремать, Айсель вслушивалась в чужие разговоры, с удовольствием замечая, как много слов и целых фраз на вестроне может легко разобрать: два наречия на самом деле не были двумя совершенно разными и чуждыми языками. Правда, кое-что оставалось непонятным: то ли какие-нибудь особенные деревенские просторечия, то ли заимствования из других встречающихся тут языков, которых в Умбаре не знали. — Добрый день, господин наследник! — прозвучал со стороны чей-то мягкий мужской голос, показавшийся Айсель странно знакомым, хотя с чего было бы ей кого-то здесь знать, кроме своих нынешних спутников? Всадники как раз поравнялись с небольшой крытой повозкой, запряженной двумя ухоженными низкорослыми лошадками. Правивший ею возница и подал голос, выражая уважение, но не выказывая ни нахального любопытства, ни раздражающей угодливости. — Добрый день, Найт, — отвечал на это Эльдарион, как будто старому не очень близкому приятелю или соседу, а Айсель вдруг почувствовала, как вздрогнул рядом с ней Имад. А миг спустя, стряхнув дремоту и как следует разглядев хозяина повозки, сама едва подавила испуганный вскрик. Из-под темного вязаного капюшона на нее взглянуло лицо юноши Малха. Что это? Может быть, она сейчас все-таки спит, и во сне явился ей дух умершего, что под конец жизни принял постороннюю девочку за свою младшую сестру? Или просто воображение и память, взбудораженные обилием событий и новых лиц вокруг, наугад касаются прошлого, оживляя его в спящем сознании? А вдруг Малх, вопреки заверениям старших, и вовсе не умер, сумев оправиться от дурманного яда и сбежать из плена? Но к чему бы тогда ему так открыто здороваться с тем, кто лишь недавно легко одолел его в бою? Наверно, от удивления девочка все же не сумела полностью сдержать голос, так что говоривший обернулся, внимательно посмотрев на нее. Айсель пригляделась в ответ, и наваждение ушло так же быстро, как появилось: незнакомец и вправду был удивительно похож на незадачливого убийцу из Умбара, однако уже со второго взгляда замечались многие отличия. Глаза у Найта были серые, спокойно-печальные и зоркие, без следа дурмана или пьянства; кожа — очень светлая, словно ему редко доводилось работать на улице или тем более шататься пешком по жаркому южному краю. Кудрявые черные волосы, видимые из-под капюшона, пушились гораздо больше, скромно выказывая чистоту и здоровье. И если Малху действительно было лет восемнадцать, а то и меньше, то этот выглядел странно: как стареющий подросток, так и не достигший матерой мужской зрелости. Засмотревшись и задумавшись, Айсель отвлеклась, прослушав, о чем Найт разговаривал с Эльдарионом. На детей, едущих с воинами, кудрявый поглядел с любопытством, однако спрашивать ничего не стал. Очнулась Айсель уже когда принц, попрощавшись, дал знак двигаться дальше. Повозка вместе со своим хозяином скоро осталась позади, но оглянуться девочка не решилась. Фарисса, судя по выражению лица, тоже немного удивилась, но скорее уж не очередному незнакомому мужчине, а изумлению старшей: Малха младшая сестра не видела, и потому Найт показался ей всего лишь очередным гондорцем, ненадолго встреченным в пути. — Что, испугалась? — понял Имад ее мысли. — Я и сам, как того сумасшедшего парня увидел, подумал: он или не он? — Кто этот Найт? Они с Малхом родственники? — Про родственников не знаю, разве что очень дальние какие-нибудь, но тут уж ничего никто не докажет. Найт — шоми, законнорожденный и чистокровный, родом из пеларгирской общины. И муж одной работницы в Цитадели, вот, приехал к жене своей в гости. — В гости? — удивилась Айсель, представив себе этакую несуразицу: жена работает, может быть, прислуживает богатым господам и живет в их доме, а муж в это время где? В доме ее деда, конечно, тоже были наемные служанки, и некоторые из них, как старая Онрен, жили при господской семье постоянно. Однако эти женщины либо были одиноки, либо их мужья также служили в доме и жили с ними вместе. — А сам где живет? — В Линхире, если правильно помню, — призадумался Имад, — или где-то около, у них там свой дом и хозяйство. Так-то я нарочно не прислушивался, но хоть Цитадель, хоть весь народ, что там работает — как одна большая деревня, все про всех знают. Сколько уши ни закрывай, все равно что-нибудь да запомнишь. — А жена его — она тоже шоми? — А вот нет, местная, из наших, — улыбнулся воин. — Ирэт ее звать. Как доедем, точно увидишь ее, она ничего интересного не пропускает, обязательно выскочит откуда-нибудь. *** Путь за городскими воротами — постепенно вверх и вверх, по склону горы, давно уж похороненному под бесчисленными слоями обработанного камня — показался засыпающей Айсель путем в сгущающуюся темноту, будто чем дальше от большой земли, тем ближе подбиралась ночь. А затем, отделенная кратким забытьем — сумрачная комната с белеными стенами и необычно высоким потолком; оставшийся лишь воспоминанием холод и шуршащий огонь в печке; качающиеся по стенам тени, перемешанные с рыжеватыми отсветами… Колючее шерстяное покрывало согрелось от телесного тепла, большая кровать с непривычки казалась жесткой и слишком ровной, почти как пол. Запах комнаты, в которой долго никто не жил, смешивался со слабо донесшимся откуда-то запахом еды, а еще — с близким тонким ароматом незнакомых благовоний или духов. — Мы приехали, — тихо объяснила Фарисса, которая настойчивым тормошением и разбудила старшую сестру. — А ты все проспала, Имад тебя на руках принес. Вот теперь все пока ушли, а нас скоро будут проверять. — Зачем, кто проверять? — не поняла Айсель, протирая глаза и почесывая спутавшиеся волосы. Хотелось есть и пить, а еще неплохо было бы помыться. — Эльо сказал, придет целительница, она будет проверять, чтобы у нас не было ран, болезней и блох. Между тем невысокая женщина, подкладывавшая в печь новые дрова, закончила свое занятие и приблизилась к девочкам. Айсель с сонных глаз подумала вначале, что это девочка-подросток, немногим старше нее самой, однако, когда служанка повернулась поудачнее, первое ошибочное впечатление рассеялось. Да и на простую прислугу она не очень походила, скорее уж на домоправительницу или на какую-нибудь младшую тетушку из господской семьи. Лицо у нее было приятное, глаза отблескивали необычным золотистым оттенком, а темные кудряшки норовили выбиться из-за вышитой головной повязки. — Ее зовут Ирэт, — представила незнакомку Фарисса. — Она говорит только на вестроне, но я тоже уже могу. Ирэт сказала, что мы сейчас пойдем в купальню, это недалеко. Целительница может прийти туда или потом сюда, как успеет. — Добрый вечер, — наконец решилась поздороваться Айсель, усилием воли подавляя страх, что Ирэт — наверно, та самая жена шоми Найта — не поймет ее или, того хуже, начнет смеяться над иным выговором. — Ты… работаешь здесь? — девочка надеялась, что правильно произнесла все слова на вестроне, верно их подобрала и не обидит новую знакомую. — Да, работаю, — кивнула Ирэт, явно радуясь, что эти новенькие дети могут и стараются с ней говорить. Улыбка у нее была удивительно милая, а речь напоминала птичий щебет, хотя очень даже внятный. — В кладовой работаю, а сюда принесла вещи, — женщина указала на кровать и сундук рядом, потом на притуленный у стены высокий деревянный стол. Вряд ли такая малявка таскала саму мебель, так что, наверно, она имела в виду одеяла, белье, одежду и еще какую-то мелочевку, которую в тусклом свете пока не удавалось как следует рассмотреть. — Здесь давно никто не жил, ничего не было, а теперь это будет ваша комната. В дверь коротко постучали, Ирэт разрешила войти, и на пороге показалась еще одна женщина, по виду гораздо старше, да и ростом повыше. Девочки подумали было, что это и есть та самая целительница, но Ирэт лишь защебетала снова, обращаясь к вошедшей; понять ее теперь было труднее, так как в обычных случаях она говорила очень быстро. Старшая женщина сообщила, что купальня уже готова, а целителя лучше дождаться там; тут же обе уговорились, кто будет сопровождать младшеньких и что надо при этом не забыть взять. Торопливо проверив многочисленные карманы своего жилета и прицепленную к широкому алому поясу сумочку, Ирэт поманила девочек за собой. Айсель заметила, что старшая служанка одета в темное платье длиной почти до пола, а вот полосатая юбка Ирэт доставала примерно до колен, показывая ниже широкие штаны и сапожки — почти как в обычае было носить у некоторых племен в Умбаре или на приближавшихся к нему степных кочевьях. Да и запах духов, тянувшийся за маленькой женщиной незримым шлейфом, напоминал старших тетушек или госпожу Харисе, любившую разные ароматные притирания. Глядя на затылок Ирэт, Айсель заметила, что волосы у нее подстрижены довольно коротко, похожие на пышную кудрявую шапочку вокруг головы. Видно, здесь и вправду никто не считал такое дело проклятием или позором, а за мелкое нарушение полузабытого старого обычая наказывать уже не полагалось. Купальня и вправду оказалась недалеко, так что Айсель не успела всерьез замерзнуть, хотя кончик носа чуть похолодел. Ногам и рукам от движения стало теплее, а вот запутанного пути по нескольким лестницам и разномастным переходам девочка с первого раза запомнить не смогла. Стены тут чаще были беленые или со светлой каменной облицовкой, хотя то и дело попадались вставки из темного камня, кирпича или дерева: явно более новые и сделанные поспешно, без мысли о красоте и соразмерности вида, как крепкие, но грубо наложенные заплатки на постоянно нужной одежде. Одни из них закрывали бывшие проемы огромных окон, на месте которых остались лишь узкие бойницы, сейчас задвинутые толстыми деревянными ставнями. Другими обширные гулкие помещения делились на несколько частей, чтобы меньше было сквозняков. По дороге им встретились две женщины, тоже из числа здешней прислуги; они поздоровались с Ирэт и поспешили дальше по своим делам. Остальные люди, которых в этом доме точно было немало, пока что проявляли себя лишь искаженным эхом сдержанных голосов где-то за дверями или разветвлениями коридоров, отзвуками шагов, запахом еды и прочими шевелениями кучной домашней жизни. Может быть, Ирэт нарочно выбрала такую дорогу, чтобы избежать задерживающих расспросов и праздного чужого любопытства? Купальня, к тайной радости Айсель, оказалась теплой и чистой, точно так же разделенной перегородками на небольшие комнатки. Судя по доносившемуся водяному плеску и звукам голосов, некоторые из этих комнаток сейчас были заняты, но Ирэт уверенно выбрала свободную, где все нужное было кем-то заботливым подготовлено заранее. На крепком столике в углу мерцали несколько переносных масляных ламп, удобно дополненных полированным зеркалом, так что света в нужных местах было достаточно. Указав девочкам, где что лежит и где устроить свои вещи, Ирэт не стала помогать им раздеваться, забираться в чан с теплой водой или мылиться: ведь если она действительно работала в кладовой, то прислуживать господским детям не было ее обязанностью. Впрочем, проворная маленькая женщина и тут не сидела спокойно: быстро осмотрела занятую ими купальню, с помощью табуретки добралась даже до полки на высоте роста обычного взрослого человека, выгребла оттуда что-то светло-тряпичное, а также истрепанный пучок сушеных трав, едва не рассыпающийся от старости серой пылью. За последующие минуты Ирэт успела куда-то сбегать, отнести свои находки, прибежать обратно, проверить, как девочки промыли волосы, между делом вдруг спросить у Айсель, девочка ли она еще или уже девушка… Айсель от неожиданности ответила честно, хотя подумала, что спрашивать о таком у восьмилетней как-то странно. Впрочем, мыться даже в такой компании было уж точно спокойнее, чем в дедовом доме, когда чистую воду нельзя было слишком тратить, девочки мылись едва не всей толпой разом, старшие все время торопили младших, а в купальне было прохладно осенью и зимой и душно летом. — О, Амака, привет! — радостно прощебетала Ирэт, услышав приближавшиеся шаги и выглянув в коридор. — Заходи, мы все тут. Амака оказалась довольно пожилой женщиной высокого роста, с крепким, но уже по-старчески обвислым телом и удивительно черной кожей — Айсель не видела таких ни в своем родном городке, ни в Умбаре, хотя уж там хватало переселенцев и торговцев с Южного континента. В первый миг девочка даже приняла пришедшую за толстого безбородого мужчину: по лицу определить пол было сложно, мешковатая одежда и обширный фартук с карманами скрывали очертания тела, а жесткие волосы, изрядно тронутые сединой, были острижены так коротко, что оставался лишь бархатистый «ежик». Впрочем, голос у Амаки оказался вполне себе женский, хоть и низкий; к умбарскому наречию целительница также привычна не была. «Не бойтесь, Амака добрая», — так сказала Ирэт, прежде чем с удивительной скоростью удрать куда-то по своим делам, оставив девочек на попечение темнолицей. Объясняясь кратко, но спокойно и ободряюще, целительница слегка домыла обеих сестер, доведя до той степени чистоты, что была известна и заметна лишь ей одной; тщательно обтерла оставленными полотенцами, после бесчисленных стирок мягкими, как ветошь, а уж потом взялась осматривать все с тем же вниманием, пусть и без всякой грубости. Фарисса, наблюдая за всем, что она делает, часто что-нибудь спрашивала, старательно подбирая верные слова; осмотр вызывал в ней лишь спокойное любопытство. Очевидно, Ирэт не солгала, и Амака действительно была доброй женщиной; во всяком случае, ни расспросы почти незнакомой девочки, ни разница в звучании речи не вызывали в ней видимого раздражения. Успевая ловко делать свою работу, целительница одновременно отвечала Фариссе, стараясь понятно объяснить, что именно сейчас происходит, что она ищет, как называется и для чего служит тот или иной инструмент из ее объемистой сумки-корзины. — Мы всегда жили в городе, — все так же спокойно сказала младшая сестра в ответ на очередную часть осмотра, которая хлестнула душу старшей ледяным чувством непонятной угрозы. — Нам ничего не резали. — Очень хорошо, значит, ваши родители были умными людьми, — кивнула Амака, в сверкающей темноте ее глаз плеснулась усталая печаль. — Этот обычай на самом деле большое зло, и я рада, что до вас он не добрался. Айсель, когда пришла ее очередь, молчала, пытаясь совладать с не вовремя пробудившимся старым страхом и не опозориться жалким писком или хныканьем. Давала о себе знать недобрая память: очень похоже, хотя гораздо грубее, осматривали новоприбывшую сироту в самом начале в доме деда. Руки Нихан, старшей целительницы на женской половине, были сухи, холодны и цепки, как лапы бледного паука, всегда прищуренные темные глаза глядели на девочку с пыльным блеклым равнодушием — как и на всех остальных людей. Там, конечно, не было ни объяснений, ни ответов, ни хоть единого доброго слова, только короткие отрывистые команды, как собаке или лошади: встань, повернись, расслабь живот, наклони голову, раздвинь ноги… Пожилая тетушка по имени Ишве, присутствовавшая при осмотре, без всякого стеснения обсуждала и лохматые волосы Айсель, и худое тело, и еще не сошедшие следы ссадин на руках и ногах — следы прежней жизни, счастливой и свободной. Тетушку не смущало, что Нихан не отвечала и вовсе не слушала; казалась, Ишве рада была поболтать хоть сама с собой, все равно, о ком и о чем. Оказавшейся между ними девочке охота была провалиться сквозь пол, а еще лучше — убежать оттуда или улететь, как птице, жаль только, что окно целительской комнаты было забрано частой решеткой. Позднее Айсель почти не доводилось сталкиваться с Нихан, чему она была лишь рада: с обычными детскими болезнями или легкими повседневными ранами могли справиться младшие целительницы или Онрен. Случалось ли в прежнем доме что-нибудь похожее с Фариссой, Айсель не спрашивала, но, судя по нынешнему спокойствию, с младшенькой тогда обошлись не в пример нежнее. — Не нужно бояться, Айсель, — негромко успокаивала Амака, по едва приметным движениям, дыханию и сердцебиению мгновенно узнав потаенный страх и, скорее всего, догадавшись о его причинах. — Теперь ты здесь своя, ты не пленница и не наказанная, все будет хорошо. Никто не станет прогонять тебя или возвращать туда, где было плохо; грязь отмывается, а болезни вылечиваются. Никто здесь не причинит тебе вреда и не оскорбит, свои не обидят и чужим не позволят. — Руки женщины, такие большие и черные, двигались осторожно, касались ласково, и в этом явном сравнении тяжелые воспоминания слабели и гасли. В самом деле, чего тут было бояться? Амака вовсе не походила на жутковатую Нихан, здесь все было другим, а дедов дом остался далеко-далеко — хотелось надеяться, что навсегда… — Это было такое большое путешествие, а теперь нужно проверить, не приехал ли с вами кто-нибудь лишний. — Последнюю шутку с непривычки понять оказалось сложнее, и девочка на некоторое время крепко призадумалась, выцепляя сокрытое значение в знакомых словах. Целительница меж тем проверила, распутывая и перечесывая, еще не отросшие волосы на ее голове; Фарисса, с которой Амака лишь недавно проделала то же, попыталась было заплести косу, но скоро оставила бесполезные старания и просто стянула длинные влажные пряди в пучок найденной тут же ленточкой. Большие черные глаза женщины глядели с добрым любопытством, однако приставать к девочкам с подробными расспросами она не спешила: то ли не была уверена, хорошо ли все друг друга поймут, то ли опасалась неосторожными словами напугать или обидеть. Айсель тоже с удовольствием бы порасспросила Амаку: родилась ли та здесь, или приехала откуда-то? Живы ли еще родители, кто ее муж, сколько детей, а может, есть уже и внуки? По виду целительницы можно было понять, что сама она или ее ближайшие предки были родом с Южного континента, но как тогда получилось, что они не осели в Умбаре или прилегающих к нему теплых краях, а забрались так далеко на север, не испугавшись здешних суровых зим? Впрочем, о царящем снаружи холоде теперь помнилось смутно: новый мир, оборачиваясь новым домом, явил то, что прежде таил под тяжкой каменной скорлупой. Прав был Имад, ободряя, что внутри будет гораздо веселее и приветливее, чем виделось издалека. Здесь жили свет и цвет, тепло очагов и живых существ, надежно защищенные от безжалостной воли ледяных ветров и бездонности слепых ночей. Эта близость противоположного не давала теплу превратиться в удушающую жару, вызывавшую злость на все и на всех. Сквозь давнюю привычную настороженность опасливо показывалось первым неверным ростком долгожданное чувство надежности и безопасности, о котором Айсель так долго приказывала себе не думать, и которое теперь так не хотелось считать лишь очередным обманом воображения. Ведь разве ради какой-нибудь корысти была с ними так мила маленькая шустрая Ирэт, вовсе не обязанная присматривать за чужими детьми? Или притворством была доброта Амаки, бережные движения ее темных рук и загадочное теплое понимание во взгляде блестящих глаз? Даже если целительница успела обнаружить у сестер признаки какой-нибудь болезни или следы недостаточной чистоплотности, она не выразила это ни единым позорящим или осуждающим словом. Чье-то приближение снаружи девочка не услышала собственными ушами, а угадала по изменившемуся выражению лица Амаки, по едва заметному движению и направлению взгляда в сторону еще закрытой двери. Сначала Айсель подумала было, что вернулась Ирэт, решившая весь вечер проболтаться рядом с новенькими, однако шаги маленькой работницы из кладовых были слышнее, а главное — гораздо стремительнее. Теперь же ни единого звука не раздалось снаружи, пока в дверь не постучали. — Входите, госпожа, добрый вечер, — обернувшись к двери, поздоровалась Амака, и Айсель успела только подивиться: как темнолицая угадала, кто пришел? — Я здесь уже закончила. «Госпожа» могло означать много кого: и королеву — жену прапрадеда, и нынешнюю жену принца Эльдариона, и даже его самую младшую дочь, и, может, еще какую-нибудь из родственниц. Про всех, кто из них тут жил, Айсель расспросить пока не успела. Загадкой до сих пор оставалось и главное: кому поручат воспитание новоприбывших и опеку над ними. Миг спустя разрешился хотя бы первый вопрос: в бесшумно приоткрывшуюся дверь заглянула молодая с виду женщина удивительно большого роста, заметно выше Амаки или почти всех мужчин, кого Айсель могла вспомнить. Кожа ее была такой светлой, что будто бы сияла в неярком отсвете масляных ламп; серые глаза глядели с невинным любопытством; заплетенных в толстую косу темных волос еще не успела коснуться седина. — Привет, — тихо поздоровалась новопришедшая со всеми сразу, быстро войдя, чтобы не пускать внутрь сквозняк. Нос ее чуть шевельнулся, принюхиваясь к запахам мыла, травяного отвара и распаренного дерева. Откликаясь на его движение, шевельнулись уши, и вправду — как рассказывала Линдиссэ — похожие на кошачьи. Даже при столь внезапной и близкой встрече с королевой Амака не выказывала ни страха, ни робости, ни раболепия. Целительница лишь медленно кивнула с почти такой же сдержанно-ласковой улыбкой, как будто светлокожая госпожа виделась ей очередным ребенком, о здоровье которого нужно было заботиться. Впрочем, и сама прапрабабушка, кажется, простое обращение принимала как должное, не пытаясь горделиво заноситься или запугивать кого-то властью и расправой. Амака сообщила ей о результатах своего осмотра, хотя всей этой речи девочки понять не смогли, слишком уж много там было незнакомых ученых слов. Королева слушала, не забывая с тем же любопытным выражением поглядывать на младших родственниц; уши ее иногда чуть пошевеливались на какой-нибудь выделяющийся звук. Айсель всеми силами заставляла себя не таращиться в ответ и не перепутать непривычную новую одежду, которой тут оказалось так много, и которую всю надо было надеть на себя несколькими слоями, чтобы не замерзнуть. Фарисса, справившаяся быстрее старшенькой, наблюдала за движениями эльфийских ушей, вовсе не скрывая своего восхищения. «Мама-котик», — беззвучно прошептала она сестре, чтоб та прочла сказанное по губам. Путь из купальни показался вдвое дольше, ужин в незнакомой длинной комнате мало запомнился вкусом и разновидностями еды, а больше ощущением переедания и забавными рисунками на разномастных тарелках и чашках: на одной был нарисован голубой кролик в шляпе, на другой — грибы, похожие на маленькие домики, на третьей — еще два кролика, гонящихся за многолапой звездой. Разговаривать не хотелось, мир вокруг все больше напоминал странное сновидение из раннего полузабытого детства; а вот Фарисса, отвлекаясь от еды, живо болтала с прапрабабушкой, то и дело называя ее мамой, на что не встречала никакого отказа или возражения. Может быть, взрослые уже решили между собой вопрос опеки над новенькими, и королева даже успела рассказать об этом, но Айсель пропустила важную новость мимо сонного слуха? Фарисса болтала, перемежая умбарское наречие со здешним, новоявленной маме были знакомы оба, так что эта случайная мешанина оказывалась для нее вполне понятна. Пришел толстый черный кот с белыми лапками и кончиком носа, обнюхал новеньких, щекоча длинными усами и шевеля ушами, прямо как эльф; запрыгнул на лавку и выпрашивал что-нибудь вкусное, норовил и вовсе забраться на стол, уцепив когтями полотняную синюю салфетку; но Арвен отловила нахального зверя, без злобы укоряя за жадность и причиняемое маленьким беспокойство. Или, может, этот красивый кот и разговоры с ним уже были сном? Айсель помнила еще, что едва не уронила чашку с недопитым травяным чаем, насмешила этим сестру… Потом смутно чувствовалось, что приемная мама несла ее на руках, и стыдно было, что приходится таскать почти уже взрослую девчонку, а младшенькая идет рядом сама. А потом пришел сон самый настоящий, без мыслей, движений и сновидений, безмерный и слепо-черный, как самая глубокая ночь.