Друг эльфов

Следовавшее за их приездом утро Айсель благополучно проспала; Фарисса успела встать гораздо раньше, умыться и позавтракать, с кем-то поболтать и куда-то сходить, прежде чем ее старшенькая сумела наконец проснуться. День был сумрачен и тяжек, невидимо давя на голову, едва не больше, чем вчера; нависшее небо грозило то ли дождем, то ли снегом, то ли совсем уж пакостной и опасной их помесью. Непривычно окружал холодный воздух в комнатах, неподвластный полностью даже жару хорошо натопленных печек; после горячей умывальной воды хотелось спрятать лицо в мягкое полотенце или в поднятый воротник, а руки — в рукава вязаной кофты, удачно оказавшиеся длинноватыми. Да и вся остальная одежда, выданная двум сестрам в изрядном количестве, точно была не новой, а хранилась еще с детства кого-нибудь из старших родичей, дожидаясь послужить очередному поколению. К молчаливому удовольствию Айсель, вместе с несколькими длинными платьями тут были одежки покороче, которые полагалось носить со штанами. Прогулки по крышам могли подождать, но в этом доме было столько лестниц с высокими ступенями, что постоянно бегать в длинном было бы неудобно. «Не подросли еще», — сказала Фарисса, новым красивым гребешком осторожно причесывая лохматые волосы старшей сестры, досыхавшие уже ночью и потому теперь торчавшие во все стороны. Среди отданных вещей нашлась головная повязка, похожая на ту, что девочки вчера видели у Ирэт, только без всяких украшений. Поначалу новеньких будто нарочно оставили в покое, чтобы сами осматривались и обвыкались, как пугливые зверьки в новом загоне. Ближе к обеду пришла еще одна здешняя служанка, нестарая женщина, звавшаяся Мелетрис или Мелли; она хорошо знала умбарское наречие, и к девочкам ее на первое время определили няней: приучать к здешнему языку «с голоса», пояснять еще не знакомые слова, показывать, где что находится, куда ходить можно, а куда нельзя. Всем этим могли заняться и родственники, но у старших из них и без того множество находилось забот и обязанностей, а младшие были слишком юны для такой ответственности. За обедом Айсель и Фарисса впервые увидели двух здешних младшеньких: Элендила и Амариэ, детей Эльдариона от нынешней жены. Странно было знать, что девочка-ровесница самой Айсель и мальчик на три года старше приходились сестрой и братом господину Валакару, который казался своим внучкам почти стариком. Элендил был удивительно похож на отца: тоже маленький и худой для своего возраста, с умным грустноватым лицом, тихим голосом и дивной уверенной ловкостью во всех движениях. Амариэ удалась, наверно, в свою мать, о которой новеньким пока сказали лишь, что она тут не живет; платье девочки было нарядным, коса заплетена с безупречной аккуратностью и уложена каким-то хитрым узлом при помощи блестящих заколок. Столовыми приборами Амариэ пользовалась с завидной сноровкой, будто пыталась похвастаться выученными манерами, однако полностью сдерживаться и вести себя прилично у нее не очень-то получалось. Хитрым зорким взглядом родственница подмечала любую неловкость новеньких, тихо подхихикивала над их выговором или перепутанными словами. В этом она напомнила Айсель некоторых двоюродных сестер в Умбаре, и даже вредную Тахийе, что отнюдь не радовало. Удивительно казалось, что в этом неярком месте, полном древнего спокойствия, у кого-то заводилось столько лишней бодрости, чтобы едва не с порога задираться. Стоило Мелли отвернуться, младшая прадедова дочка тормошила своего брата, как бы призывая посмеяться вместе, но Элендил, кажется, только смущался нежданного злорадства сестры. Мелетрис не была постоянной няней или наставницей для господских детей, так что, наверно, не имела власти призвать непослушную маленькую леди к порядку и уж тем более наказать ее. Кое-как вытерпев неприятное соседство, исправленное обильной и вкусной едой, Айсель и Фарисса ненадолго вернулись в свое новое жилище, радуясь, что у Амариэ сегодня занятия с учительницей, так что проводить все время вместе им пока не придется. При скудном свете бессолнечного дня комната выглядела совсем иначе, и легко было отыскать в ней давние отголоски чужой жизни: чуть проступившие из-под побелки затертые полосы на стенах, где прежде стояла мебель; следы от нее же на дощатом полу; угадывалось, где ходили и топтались чаще, а куда человеческая нога ступала редко. По нижнему краю двух стен, в нише около шкафа, в оконном проеме и в дальнем углу Фарисса еще вчера обнаружила старые рисунки, которые сегодня показала сестре. Много лет назад тут чьей-то умелой рукой изображены были лесистые горы, уходящие в неведомую даль, и водопады, живо мерцавшие будто настоящей водой; любопытно подглядывающие звери или странные создания — помесь животного, растения и человека, в самых разных сочетаниях, что только могло породить неуемное воображение. Сказочный город со множеством диковинно одетых людей и домами самых необычных форм, будто созданных из текучего облачного пара, густого теста, гигантской посуды или вьющихся волос; двойной маяк на скалистом мысе над беспокойным морем; тихое озеро с зарослями розовых водяных лилий и золотистыми горами за дальним берегом… Сейчас картинки имели вид несколько изношенный и поблекший, но видно было, что рисовали их с умением и талантом: на обычную детскую забаву это ничуть не походило. Приступив с расспросами к вернувшейся Мелли, Айсель узнала о своей родственнице по имени Мириэль, которая жила в этой комнате много лет назад, с детства до замужества, пока не уехала из столицы. Мириэль была художницей и приходилась внучкой королеве Арвен, от которой свои способности и унаследовала. Показав сестре вчерашние находки, Фарисса полюбопытствовала содержимым сундуков и шкафа, перекладывая одежду, обувку, белье и разные мелкие вещицы не всегда понятного назначения; кое-что младшенькая тут же успела примерить, любуясь собою в большом зеркале. Здесь было просторнее, чем в общей комнате младших девочек в умбарском доме, однако из-за слабого света все цвета новых нарядов смотрелись гораздо тусклее, да и компания наблюдателей была не столь многочисленна, что радовало Айсель, а вот у самой Фариссы иногда вызывало смутную печаль. Рядом вертелся незаметно подошедший черный кот — тот самый, которого они видели вчера за ужином; звали его Толстяк. Мелетрис против нового гостя не возражала, только сказала своим подопечным, чтоб не позволяли коту лизать себя в лицо. Вскоре решено было прогуляться, свежим взглядом и разумом чуть поболее узнать здешний дом, не разделенный на женскую и мужскую половины, а заодно оценить, так ли хороши виды со здешних высот, как мимолетно обещала когда-то Линдиссэ и как позже нахваливал Имад. Мелли, услышав, что хочет старшая девочка, быстро припомнила самое ближнее удобное место, где новенькие не могли бы никому помешать; правда, для любого выхода наружу тут нужно было надевать на себя непривычные слои теплой одежды, возясь с упрямыми завязками и застежками. Без помощи няни справиться с этим было бы труднее, но вскоре сестры, в сопровождении Мелли и невесть зачем присоединившегося Толстяка, покинули внутреннюю жилую часть дома, через помещения для прислуги вышли на перестроенную наружную галерею, отчасти превращенную в коридор; а уж оттуда по узкой извивающейся лестнице поднялись на одну из смотровых площадок. Добраться сюда можно было не только снаружи; в углу виднелось небольшое чердачное окно, однако сейчас оно было закрыто деревянной ставней. Летом здесь иногда сушили белье или еще что-нибудь, почти так же, как на плоских крышах пристроек в доме деда, однако по осеннему холоду мало было охотников лезть на такую ветреную верхотуру. Внизу, видимый с одной стороны, а с другой загороженный выступающим скальным гребнем, простирался город — вид, о каком в равнинной части Умбара не приходилось даже мечтать. Ярусы, разделенные стенами, уходили к далекому подножью, как гигантские ступени, а в этих неровных границах разномастным множеством теснились дома и вились между ними улицы, часто вовсе скрывавшиеся за краями сходящихся крыш. Из-под некоторых, словно из-под нависших темных бровей, задорными яркими глазками высовывались покрашенные в веселые цвета ставни окон. В сумрачных закутках, куда трудно было добраться слабому дневному свету, виднелось уже теплое золотистое сияние огненных светильников. Самые маленькие проулки, больше похожие на едва откопанные подземные ходы, сливались в улицы пошире, те сходились к площадям, как реки и ручьи к озерам, только водой в этих каменных руслах оказывались люди, спешившие по своим дневным делам, для которых тяжелая сумрачная погода не была помехой. На одной площади скоплением пестрых навесов, телег и лотков выделялся рынок, на другой, гораздо менее людной, грустно глядел пустой чашей осушенный бассейн со стоком, в разных местах торчали статуи, изображавшие неведомо кого, зато явно нравившиеся здешним голубям. Видны были и сами голуби, метавшиеся иногда бестолковыми стаями в поисках чего-нибудь вкусного; если присмотреться, удалось бы разглядеть где-нибудь мышино-серых воробьев, пискливым сборищем обсевших голые кусты. Черные вороны, оглашая холодный воздух звучными криками, стерегли свои владения от налетавших с реки чаячьих банд. И чайки, и вороны здесь, к слову, были иных пород, чем виденные девочками в Умбаре; а вот голуби везде казались одними и теми же. Тут и там в огороженных ячейках крохотных дворов упрямо глядели пятна темной земли, служившие летом огородами или садами. Среди угловатого скопища серых, коричневых и черных крыш выделялись цветные или украшенные каким-нибудь нарисованным знаком: необычная окраска, по поверьям многих народов, отгоняла зло и приманивала удачу. Поднимавшиеся из труб струйки печного дыма над городскими кварталами закручивались, будто в медленном невидимом смерче, выдавая изменчивое направление ветровых потоков на разной высоте. По оставшейся с прежнего дома привычке Айсель принюхалась: не донесет ли прихотью ветра до ее обоняния здешние запахи — еще одно из невидимых обличий этого нового города? И ветер не подвел, будто отзываясь мысли: запахи были схожи, хоть и гораздо слабее. То ли сказывалась высота, то ли холод, но ароматы готовящейся еды не имели знакомой пряной остроты, не примешивался к ним сладко-острым шлейфом запах благовоний и притираний, да и обыкновенная человеческая грязь тут будто старалась скрыться и не попадаться даже чуткому носу. Город пах мокрой уличной пылью, древним камнем, прохладным даже в самые жаркие летние дни, и чистой водой, струившейся с гор по еще не замерзшим водоводам. Понюхав, поглядев и без большого успеха попытавшись угадать путь, по которому они ехали вчера, Айсель устремила взор по равнине, узнавая окраины разросшихся пригородов, еще вчера видимые с другой стороны, а дальше — Осгилиат и расползшийся по речным берегам порт, где среди множества кораблей таился тот, что доставил их сюда из Умбара. Вот интересно, чем нынче заняты его капитан и команда? Может, кто-то из них уже успел проведать родных, если те живут поблизости, а кто-то приводит плавучее хозяйство в порядок после долгого пути, наводит чистоту, исправляет поломанное, заменяет изношенное и добывает нужные припасы взамен израсходованных… — Ты почему за нами ходишь? — удивленно спросила Мелетрис у Толстяка, который, чуть отстав по дороге, все же забрался на смотровую площадку вслед за людьми. — У нас еды нет, вниз иди, если голодный! — Кот, однако, не внял умному совету, а продолжил крутиться рядом, отираясь об ноги и будто норовя кого-нибудь уронить. — Смотри, там козел! — восхитилась Фарисса, случайно поглядев куда-то в другую сторону, куда Айсель, увлеченная видами города и его окраин, обернуться еще не успела. — Вон там, на горе! — Где козел? — удивилась Мелли, также глянув, куда указывала младшая девочка. — Не вижу его, ты точно заметила? Фарисса честно старалась объяснить, где видела животное и в какую сторону оно потом убежало, однако у старшей женщины, наверно, не хватило остроты зрения разглядеть что-то с такого расстояния, да еще и на тускло-пестром фоне, среди которого показался бы крохой даже самый большой зверь. Айсель мимоходом пожалела, что тоже не успела увидеть козла, однако и без него тут было на что посмотреть. Конечно, ей и раньше с чужих слов было известно, что Минас Тирит построен на подножии горы Миндоллуин, точнее, на примыкающем к ней отроге, однако до сих пор девочка как-то не задумывалась, на каком расстоянии от их нового дома сама эта гора и какого она размера. Вчера, издалека и в полусне, виделось как-то одинаково: вот Белые горы, вот с другой стороны горы Тени, как два неровных каменных забора, ну и все на том. Теперь же вся эта каменная огромность, будто наконец дождавшись, вдруг сунулась в самые глаза, так близко, что, кажется, руку протяни — и потрогай. Как и вчера, Белые горы вовсе не соответствовали своему имени, однако сейчас общий серо-коричневый окрас распадался на бесчисленные оттенки, на бугры, расщелины, оползни и склоны, уходящие постепенно куда-то к далекому небу. Слабыми отблесками выдавали себя замерзшие водопады горных речек и ручьев, ныне превращенные окрепшим морозом в ледопады — многорядные бороды белых или грязновато-серых сосулек, которые издалека и с непривычки можно было бы принять за особый вид камня или выходы подземной соли. А вот угадалась извивистая линия тропки, тут и там умело оправленная в сложенные из булыжников изгороди. Значит, выше живут не только звери да птицы, а что-то интересное и для людей нашлось, не полезет же умное существо просто так на самую крышу известного мира, небо за бочок щекотать. Небо тут, к слову, гляделось вовсе не столь притягательно, как в Умбаре: то ли виноваты были тусклый свет и низкие грязноватые облака, то ли слишком интересно было внизу, куда теперь не мешали смотреть никакие стены. Мелетрис объяснила, что горные козлы тут и вправду живут: теплым летом лазят высоко, куда сложно добраться человеку, и пасутся на горных лугах, а с наступлением холодов спускаются ниже, иной раз подлезая к городу, и ищут себе пропитание: хоть любую травку или самый завалящий мох, хоть чахлые деревца, каким-то чудом проросшие среди камней, хоть даже какой-нибудь съедобный мусор, отысканный вблизи людского жилья. Особо ловкие и нахальные из рогатого племени иногда забирались даже в сам город, преодолевая высокие крепостные стены, которые не покорились за долгие века ни одному врагу. — А люди там выше в горах бывают? — спеша не забыть про увиденную тропинку, спросила Айсель. — Живет кто-нибудь? — Да, живут, хоть и не очень много, — так рассказала Мелли, — в тех местах, где склоны не такие крутые. Есть поселения пастухов, охотничьи заимки, сигнальные посты, в горах места хватает. Раньше, когда зимы были короче и теплее, людям тут жилось проще, а сейчас все больше перебираются вниз, где безопаснее. Сами скоро увидите, зима рано теперь приходит, под снегом весь город можно будет закопать. Увидеть большой снег, самую настоящую метель, о которой прежде доводилось лишь слышать, Айсель была не против, однако смутно тревожила мысль: значит, будет еще холоднее, чем сейчас? И придется целыми днями сидеть в доме, как прежде? Или, может, надеть на себя столько теплых одежек, что едва выдержишь их вес? Меж тем небо, будто откликаясь словам, начало темнеть как-то вовсе уж подозрительно, может быть, решившись наконец прорваться давно обещанным дождем, ветер усиливался, незримыми ледяными пальцами пробираясь под одежду, щиплясь за нос и толкая в спину, и Мелли позвала девочек обратно вниз. Толстяк так навязчиво вертелся под ногами, что Айсель несколько раз едва не споткнулась об него, еще не обвыкнувшись со здешними неровными камнями и тяжелыми теплыми сапожками. Фарисса взяла кота на руки, чтоб не уронил ее сестру, и зверь радостно полез к ней целоваться: людские запреты и понятия о чистоте мало его волновали. С крутой лестницы, ведущей на смотровую площадку, вид уже открывался иной, если выглянуть вниз и повертеть головой по сторонам: уменьшенное подобие города, именовавшееся Цитаделью. Сердцем ее считался Королевский дом, который вроде бы должен был величаться дворцом, но на самом деле всегда звался просто домом. Да и непросто сейчас было бы различить, где начинается он и заканчивается что-нибудь другое: столько здесь было настроено и перестроено всякого за долгие века, без единого плана и замысла; что где нужно, что куда поместится и на что отыщется материал. Постройки самого разного вида и возраста теснились тут так же близко, как в городских кварталах, а переплетались и срастались меж собою еще того страннее; внутри них жило и работало народу едва не больше, чем в умбарском доме господина Валакара. За короткое время спуска по истертым до плавных выемок ступеням Айсель успела рассмотреть внизу и нескольких стражей в особенных черных одеяниях, длинных плащах и блестящих шлемах; и слуг, одетых как придется, лишь бы только удобно было в этом работать; показалось ей даже, что в одном из крохотных внутренних двориков мелькнуло что-то алое, похожее на пояс маленькой кудрявой Ирэт. Обратно добирались не тем путем, что шли сюда, и Айсель в очередной раз успела удивиться: сколькими же дорогами тут можно дойти в одно и то же место. Спросить об этом она, однако, не успела: Фарисса впереди пискнула, будто от неожиданности, но без особого страха; нагнав сестру, Айсель увидела, что Толстяк пытается вывернуться из ее рук, а вокруг бегает пушистая бело-коричневая собачка размерами даже меньше обычной кошки. Уши у нее были похожи на распахнутые крылья бабочки, хвостик завивался кверху лохматым белым пером, а мордочка имела вид хитрый и добродушно-нахальный, совсем не страшный. Девочка подумала было, что два зверя признали друг в друге извечных врагов и хотят подраться, однако кот, все же выскользнув на пол, стал обнюхиваться с собачкой, как со старым знакомым. Казалось, будто между этими двоими сейчас началась некая увлекательная беседа, если, конечно, собаки и кошки могли понять друг друга, как люди разных народов и языков. — Смотри, они разговаривают! — подумала точно о том же Фарисса. — И песик маленький такой, в карман поместится. — Не надо в карман, он там дырку прогрызет и вывалится, — не удержавшись, пошутила Мелли. Песик явно был ей хорошо известен: скорее всего, его хозяин тоже жил или работал где-то тут. — Да, красивый, уши как перья, — решила Айсель, с некоторой опаской позволив обнюхать свои сапожки и штаны, когда песик наконец отвлекся от знакомого кота на новых людей. — Я даже не знала, что бывают такие маленькие… И не знала, что здесь есть собаки, — полюбопытствовала она у служанки. — Имад говорил, что их тут нельзя держать, или это неправда? — Можно только совсем маленьких, как Лизун, — ответила Мелетрис, кивнув на зверька. — А больших нельзя, потому что им здесь тесно. Ты покажи ему руки, чтобы обнюхал, он так с тобой знакомится. Айсель, подавляя слабую внутреннюю дрожь, последовала совету, мысленно убеждая себя, что бояться тут нечего, и надеясь, что Лизун не почует ее тайного страха. В доме господина Валакара сторожевых собак не держали, отчасти из-за тесноты и многолюдья, отчасти из-за древних суеверий, по которым эти животные считались вместилищем злобных духов. Так же, вроде бы, обстояли дела и в домах некоторых других состоятельных семей Умбара, а вот в бедных кварталах и на окраинах бродячие собаки свободно плодились, сбиваясь в стаи и причиняя немало бед своим двуногим соседям. Истории о собаках-людоедах Айсель и Фарисса в дедовом доме слышали почти так же часто, как и сказки о Нурненском Убийце, однако одичавшие звери, в отличие от таинственного ночного чудища, уж точно были самыми настоящими. Из более ранних лет, еще до смерти родителей, Айсель припоминала нечто похожее: в ее родном городке бродячих собак почти не было, но вот сторожевые имели дурную привычку выскакивать из-под ворот и нападать на любого человека, проходившего рядом по улице. Как объясняли Имад и Эльдарион, держать больших собак в Минас Тирите было запрещено отчасти по этой же причине: людей тут жило много, а места, особенно закрытого от всех чужих, получалось мало. Еще несколько столетий назад этот запрет образовался как-то сам собой в виде обычая, а уж потом был утвержден в качестве закона, что, впрочем, мало кто заметил. Собачку размерами меньше кошки странно было бы считать опасной, однако настороженный разум напоминал: даже мелкий может сильно цапнуть, если это взбредет ему в голову. К счастью, зверек просто внимательно обнюхал руки Айсель, а потом принялся увлеченно их слюнявить, вполне оправдывая свою кличку. Толстяк, слегка обиженный, что приятель потерял к нему интерес, сперва как следует отерся об ноги Мелли, оставив на ее юбке немало шерстинок, а потом снова попросился на руки к Фариссе. — И чего ты меня лижешь? — спросила Айсель у Лизуна, не зная, обыкновенно ли для собак так приставать к незнакомому человеку. — Я тебе грязная, что ли? Краем глаза она успела заметить еще двоих подошедших: маленького и большого; в косом бессолнечном свете эти люди в первый миг смотрелись лишь движущимися темными очертаниями. Мелетрис поклонилась, будто наконец дождалась тех, кто был нужен; Фарисса узнала одного из прибывших и радостно поздоровалась с обоими сразу. Лизун, оставив в покое руки Айсель, весело тявкнул и побежал к своему хозяину. Хозяин оказался очень высоким и очень старым человеком с худым умным лицом и внимательным взглядом серых глаз; остановившись в нескольких шагах, он смотрел на девочек с незлым любопытством, но будто не хотел заговорить сразу, предпочитая сначала понаблюдать, в настроении ли новенькие первыми начать знакомство. Темная одежда его была почти того же вида, что носили тут многие мужчины; без каких-то особых украшений или понятных знаков, однако Айсель смогла догадаться, кого это они тут встретили. В основном, правда, потому что вторым из подошедших был Эльдарион, рядом со своим отцом казавшийся очень юным и очень мелким. Айсель подумала, что новый дом и его обитатели непривычному взгляду являются сплошным забавным сочетанием несуразно маленького и большого, хоть в неживых предметах, хоть в людях и зверях. За одной глуповатой мыслью потянулась другая: ну как у таких больших и рослых родителей мог получиться такой маленький сын? Наверно, надо было бы тоже поздороваться, или даже поклониться, как Мелетрис, или еще каким образом выразить уважение, но Айсель только замерла, скованная непонятно откуда взявшейся растерянностью. Смутно припоминалось, что вот так же когда-то смешалась она при первой встрече с господином Валакаром, когда двух осиротевших девочек только привезли в его дом. Впрочем, дед новенькими тогда не особенно интересовался и ни о чем с ними не говорил, и близкого знакомства с ним свести не удалось, да никто в этом особо и не нуждался. А вот сейчас было странно: не стояла же она столбом, встретив Эльдариона тогда на крыше, или знакомясь с воинами из его свиты и с командой корабля… Так чего же теперь изобразила молчаливый пень, всего-то увидев еще одного старшего родича? Фариссе трудности ее сестры были не знакомы; никто не учил и не предупреждал младшенькую, что нужно вести себя как-то особым образом или говорить особенные слова, однако она справилась и без уроков. — Это ты наш теперь приемный папа? Прапрадед быстро переглянулся с сыном; Айсель тем временем посмотрела на Мелетрис, но служанке, судя по всему, тоже было любопытно: что господин ответит на этот внезапный и немудрящий вопрос. — Верно угадала, маленькая. Может, он бы еще что-нибудь прибавил, но как раз в тот миг, будто дождавшись нарочно, тяжкие темно-серые облака наконец-то решились разродиться колючим осенним дождем. Шуршащая бесконечность мелких капель накатила тусклой волной, почти мгновенно окрасила крыши, стены и мощеные дворики в более темный оттенок; где-то неподалеку женский голос заругался про сушилку и окно. Отпущенный Фариссой Толстяк вскочил на широкие каменные перила галереи и теперь пытался носом дотянуться до капель, падающих с нависающего вверху карниза. Лизун, не столь прыгучий, вертелся под ногами и повизгивал, будто спрашивал у приятеля и у двуногих хозяев: «Ну что, что там случилось интересного?». Эльдарион, сжалившись, взял песика на руки, позволив ему тоже посмотреть наружу. Внезапный порыв ветра с неожиданной стороны бросил горсти дождя под крышу, оросил ледяными брызгами и зверей, и детей, и взрослых. Вода попала на лицо и в глаза, Айсель от неожиданности резко дернулась назад и точно упала бы, если бы приемный отец удивительно ловким движением не успел подхватить ее. Руки у него были большие и сильные, а на одежде оставался еще запах какого-то курева, не похожего на привычный кальян. С такого близкого расстояния, совсем вплотную, он точно не казался страшным, а к странности можно было и привыкнуть. Жизнь определенно налаживалась; вчерашние робкие надежды не обманули, а еще — не обманул Имад, сказав, что их новая приемная семья близка к принцу Эльдариону. Как ни смешно, но теперь прадед становился для своих правнучек также и приемным братом; впрочем, из-за его юного вида это смотрелось вполне неплохо. *** Пока сумбурные воспоминания и впечатления не выветрились и не перемешались между собой окончательно, Айсель решила описать все случившееся, виденное и запомненное в письме для Линдиссэ. Ведь во многом именно третьей дедовой жене обе девочки были обязаны переменой своей судьбы, так что справедливо было сообщить ей о первых итогах ее помощи. Заодно неплохо было бы передать привет Рании и тетушке Хане, а уж на месте Лина пусть решает сама, чем еще из письма поделиться с родственницами мужа. В сочинении послания, пусть даже пока не очень хорошо умея читать, охотно поучаствовала Фарисса, толково дополнившая своими воспоминаниями то, что Айсель не заметила или проспала. Не осталась в стороне Арвен, которая была знакома с Линдиссэ еще до ее замужества и не прочь была передать ей некоторые занятные новости, накопившиеся вопросы о житье-бытье и добрые пожелания. Немного помогли еще Эльдарион и приглашенный им в гости Имад, которого девочки очень рады были увидеть снова. Умбар находился далеко; все письма отправлялись туда особым кораблем в заранее известные дни, и до очередной отправки письмо разрослось как-то совсем уж неожиданно, так что эту растрепанную кипу тонких бумажных листков пришлось соединять самодельным переплетом из толстой нити. Черновики обрывочных записей тихо расползались по всей комнате сестер: для этой цели приемная мама выдала им листки со старыми неценными записями и рисунками, которых множество сохранялось у нее в запасах, на такие вот случаи. Пока ее старшенькая, уж и сама страдая временами от собственной упертости, трудилась над посланием, Фарисса то переписывала отдельные слова, спрашивая непонятное, то пыталась срисовать или дополнить какую-нибудь из множества старых картинок, населявших тонкую желтоватую бумагу. Особенно младшенькой приглянулись набор клеточек с разномастными шипастыми звездами в каждой — будто бы портрет лоскутного одеяла с вышивкой — и деловито шагающий неведомо куда человечек с огромным листом вместо зонтика. Мелетрис, несмотря на знание двух наречий, в основном лишь наблюдала за письмотворением со смесью восхищения и озадаченности: сама она никогда не умела сочинять такие длинные и подробные послания, а в тех редких случаях, когда написать письмо все же было нужно, с радостью спихивала это дело на мужа или сына. Теперь же главной задачей временной няни оказалось отвлекать от новеньких излишне любопытную Амариэ, то и дело норовившую стащить черновики или дополняемую окончательную версию обширного письма, а то и что-нибудь из доставшихся сестрам вещей. Младшая из детей Эльдариона уж точно не испытывала недостатка ни в письменных принадлежностях, ни в нарядах или игрушках, однако продолжала досаждать новоявленной родственнице, несмотря на старания взрослых и своего старшего брата. Элендилу, удивительно терпеливому, иногда доставалось гадким словом, а то даже кулаком или зубами; мальчик щадил сестру и не решался ответить тем же, хотя скрутить и повалить ее мог очень ловко. Фариссу Амариэ почти не задирала, сочтя ее слишком маленькой и умной, а вот Айсель едва не с первого дня в новом доме сделалась главной целью ее приставаний. Любые записи, попавшие к ней в ловкие руки, тут же высмеивались за ошибки, неаккуратный почерк или перепутавшиеся слова. Вещи, вроде пары башмаков или шапки, оказывались незаметно утащены и запрятаны так, что сама Айсель, еще плохо изучившая дом, ни за что бы их не нашла. Слегка успокоилась Амариэ только после угрозы короля отправить ее к матери, что бы это ни значило, однако и того хватило ненадолго. Арвен обмолвилась как-то, что Амариэ нынче плохо старается и много отвлекается на уроках, и Айсель с ужасом подумала, что вскоре им придется заниматься вместе, и тогда от этой надоеды вовсе не будет отдыха. Достойно ответить на подколки и передразнивания у Айсель не получалось: на одно ее слово у Амариэ находился десяток, из которых даже понять удавалось не все. Обойтись же с обидчицей привычным способом Айсель поначалу не решалась, так как не желала злить приемных родителей и Эльдариона, проявляя возмутительную драчливость вместо благодарности и хороших манер. Однако терпения и осторожности хватило ненадолго: очередным сумрачным днем, воспользовавшись отлучкой Мелетрис и ненадолго ускользнув от внимания старших родичей, Амариэ снова влезла в комнату сестер, где дверь обычно не запиралась. Она попыталась стащить уже бережно собранный и сшитый чистовик письма, который нужно было отправить на следующий день, о чем несносная родственница наверняка знала. Айсель попыталась остановить ее и вернуть внушительную кипу исписанных бумажных листков; Амариэ не отдавала, дразнясь, что без ошибок там написаны только хвосты у букв; Фарисса едва успела вытащить из-под ног старших девочек неосторожно подвернувшегося тут же Толстяка, часто бывавшего в их комнате… От очередного рывка края двух листов оторвались, оставшись в руках Айсель; с таким трудом созданное и так быстро испорченное письмо отлетело куда-то под стол; миг спустя примерно туда же отправилась и Амариэ, наконец-то получив от Айсель здоровенного, пусть и неточного пинка. Какой-то миг, отведя так душу, Айсель сомневалась: вдруг Амариэ не из тех девочек, что умеют драться, вдруг она горазда только дразниться словами да таскать вещи, а тут расплачется и сбежит жаловаться взрослым? Однако родственница, чуть опешив, следом даже обрадовалась и с тем же воодушевлением накинулась на Айсель в ответ. Девочки успели как следует повозить друг друга по полу и мощными толчками едва не снести стол, прежде чем их растащили Элендил и Мелетрис, которых догадалась позвать Фарисса. — Я думала, ты слабачка, а ты вроде ничего, — с удивительно довольным и каким-то даже умиротворенным видом хихикнула Амариэ, не смущаясь ни растрепанными и кое-где выдранными волосами, ни подбитым глазом, ни кровоточащими ссадинами на руках и ногах. Любовь к изяществу и красоте и отлично выученные манеры совершенно дурацким образом сочетались в ней с задиристым нравом и порой почти жестокими шутками, ради чего младшая дочь наследника очень легко развязывалась со всеми требуемыми приличиями. — Как не стыдно, сестричка? — вздохнул Элендил, отпуская свою буйную младшую. — Ты сейчас на Линдэ похожа, — Саэлинд, или сокращенно Линдэ, звалась их родная мать, и Айсель тогда не знала, почему похожей на нее должно быть стыдно. — Нет, совсем не похожа, я же не маленькую била, — возразила Амариэ, пытаясь ощупью проверить, не нажила ли где на голове проплешин на месте вырванных прядей. — Айсель моего возраста и размера, так драться можно. Эта драка у девочек была первой, но оказалась далеко не единственной. Взрослые поначалу пытались сдерживать обеих, беспокоясь, что родственницы могут друг друга покалечить, не рассчитав силы, но Айсель и Амариэ не имели между собой настоящей вражды. Доведя друг друга до краткой вспышки гнева и подравшись, обе быстро успокаивались и мирились, сбрасывая таким способом скуку, печаль, раздражение или затаенный страх, в чем бы ни была настоящая причина этих чувств. Элендил, часто оказывавшийся свидетелем стычек, обмолвился как-то, что Линдэ, их мать, имела похожую привычку, но выражавшуюся гораздо хуже: не искать драки с равной по росту и силе, а бить тех, кто не мог дать ей отпор. Пока она жила в Минас Тирите, от нее часто доставалось ее детям, особенно дочке, будто бы в качестве наказания, на самом же деле поводы для битья были чаще всего странными и мелкими, за которые и словами-то ругаться не стоило. В семье короля Арагорна не было обычая наказывать детей битьем, особенно вот таким, с дури, не рассчитывая силы; невестку пытались вразумить словами, однако терпения у нее всякий раз хватало ненадолго. В конце концов, после нескольких возмутительных случаев, Саэлинд отправили жить отдельно, в одно из королевских загородных имений, где остальные члены семьи бывали редко. Раздражающих людей там было гораздо меньше; места, свободы и интересных занятий — больше, и до сих пор жена принца-наследника так и жила вдали от мужа и детей, общаясь с ними посредством длинных обстоятельных писем. Эти послания, тщательно собранные в архив за несколько лет, хранились у Эльдариона, который вряд ли часто их перечитывал; как-то раз Амариэ с разрешения отца показала некоторые из них Айсель. Той трудновато было прочесть сразу много: уж больно длинно и причудливо Линдэ выражалась, а почерк ее был мелкий и частый, будто эта странная женщина больше заботилась об экономии бумаги, чем о легкости чтения написанного. Впрочем, из разобранного, понятого и пересказанного девочка сочла Саэлинд занудой, которая пыталась контролировать своих детей даже на расстоянии, да вдобавок имела дурацкую привычку домысливать за другими всякие гадкие намерения и поступки. Отчасти из-за ее характера Айсель и Фариссу не означили в книге семейной записи как приемных дочерей самого принца Эльдариона: для этого потребовалось бы согласие его нынешней жены, а Линдэ не питала теплых чувств ко всем потомкам своего мужа от первого брака. Зимы в этих краях ныне считались длинными, но отдельные дни летели стремительно, путаясь в памяти между собой, наполненные новыми лицами, историями и событиями. Солнце словно позабыло о существовании земли и всех ее обитателей, пряталось за плотными облаками, почти зримой тяжестью нависавшими над головой. Ветер, поворачивая то с севера, то с северо-востока, хлестал тысячами незримых ледяных плетей, и от одного его прикосновения кожа немела, а глаза и горло будто обжигало. Для Айсель, непривычной к морозам, знакомство с ними не прошло даром: за эту зиму не долгие, но тяжело протекавшие простуды дважды оказывались опасными для ее жизни. Со смутной горечью девочка осознавала, что Фарисса в этом оказалась удачливее старшей сестры и просто крепче здоровьем; а вот Амариэ, родившаяся и прожившая тут всю жизнь, страдала от зимних холодов лишь немногим меньше. В самые тяжелые часы, в лихорадочных снах, Айсель видела, как из укрытого тенью дальнего угла беззвучно выходит кто-то или что-то — цветом как все та же густая тень или ночная тьма за окном. Пришедшее смотрело бледными глазами, будто безвекими, казалось ростом то с человека, то с большой шкаф; отращивало странное нечеловеческое лицо, два длинных гибких хвоста, плащ или сложенные крылья, вытягивало и втягивало длинные кинжальные когти, любопытствовало или дразнилось длинным инеисто мерцающим языком, свешивая его до самого пола. Страха не было, он исчезал, едва успев зародиться, будто замороженный дремотным чуждым взглядом; потом ожившая тень подходила ближе, и все ускользало в самый настоящий сон — глубокий и бездонно-темный, без движений, мыслей и сновидений. Несколько раз Фарисса, Мелли и мама очень пугались, когда Айсель после такого долго не удавалось разбудить; по их словам, она казалась бледной, неподвижной и похолодевшей, как будто уже умерла. Сама Айсель, с трудом просыпаясь от этого окаменяющего сна, чувствовала себя гораздо лучше, только соображалось поначалу как-то очень медленно, тело затекало от неподвижности, немело и едва повиновалось первым мысленным приказам, а во рту пересыхало, как после целого дня без воды. Но считанные минуты спустя пробуждалось обычное упрямство девочки, наперекор сонной одури и слабости гнавшее шевелиться, и тело постепенно оживало, лишенное иного выбора. Оправившись и припомнив, что ей снилось, Айсель рассказала об этом сестре, сначала постеснявшись делиться со взрослыми. Фарисса, внимательно выслушав и кое о чем переспросив, предположила в ответ, что эта живая тень, наверно, добрая, чем бы ни пугали старые сказки: ведь дарить спокойный сон без боли и страха — разве может быть злодейством? Вдруг это какое-то волшебное создание вроде домашнего духа, или даже душа кровного предка, явившаяся сюда помочь потомкам? Айсель, выслушивая этот ворох разнообразных догадок, удивлялась, как много разных историй и сказок ее младшая успела услышать и запомнить, хоть в прежнем доме, хоть уже здесь. Сама девочка тоже бывала любопытной и увлеченной слушательницей: по душе ей приходились сказки про разбойников, пустынных демонов, оборотней или морских пиратов; про непокорных девушек, убегавших из родительского дома, чтобы узнать огромный мир вне прочных стен и зарешеченных окон; про принцев, становившихся воинами или мудрецами, и про богатырей, способных поразить в бою любое кровожадное чудовище… Да и про самих чудовищ получались отличные истории, взять хоть того же Нурненского Убийцу. Но вот столь же многочисленные рассказы с поучениями, советами и объяснениями обычаев, вроде того, как уговориться с домашним духом-хранителем, как оберечь дом и припасы от воров, или как приманить хорошего жениха и испытать его — такое интересовало Айсель гораздо меньше: даже мысли и мечты, казалось, стремились убежать из дома прочь и не касаться его. Слегка разочаровало, что никто больше не получал нежданной помощи от таинственного создания, чем бы оно ни было. Элендил в ответ на осторожные расспросы ответил, что тоже иногда видит во снах странных существ, но мальчик был уверен, что эти сновидения самые обыкновенные, и случившееся с Айсель считал точно тем же самым. — С крыльями, хвостами и человеческим лицом — разве не волшебная птица из какой-то старой сказки? — подумал он вслух, когда обе родственницы поделились с ним своими догадками. — Может, ты когда-нибудь раньше представляла такое существо и думала о нем, потом забыла, но оно тебе приснилось? Приемная мама, к которой Фарисса вскоре тоже приступила с расспросами, объяснила, что необычные сны здесь случаются довольно часто, хоть с новенькими, хоть с постоянными давними жителями. Зимой от сквозняков и качающегося пламени светильников тени принимают разные причудливые очертания, непривычному взгляду и развитому воображению достается много сильных впечатлений, и часть из них прорастает в такие вот сны, где все те же тени превращаются в сказочных созданий, злых или добрых. — Лучше из-за них лишний раз не беспокоиться, — посоветовала Арвен. — А если вдруг станет во сне страшно, неприятно или противно — нужно вспомнить, что ты спишь, и постараться проснуться, так никакая волшебная птица тебя не достанет. Однако не все столь легко относились к детским снам и чудным созданиям, являющимся в них, и Айсель порою смутно жалела, что рассказала об увиденном сестре, не привыкшей, что от знакомого и дружелюбного взрослого нужно что-то скрывать. — Чем бы ни было это существо — лучше ему не верить, слишком уж много зла оно принесло в наши края, — так однажды сказала Амака, с которой сестры быстро успели стать добрыми приятельницами. В голосе темнолицей женщины звучала непонятная горечь и гнев, будто бесплотное зимнее существо успело причинить ей боль или отнять кого-то близкого. — Печально, что мы столько времени не можем от него избавиться! Путем нехитрых расспросов девочки выяснили, что целительница считает таинственного теневого духа виновником многих зимних несчастий: например, необыкновенных морозов, которые появились здесь лишь чуть больше десятка лет назад, или затяжных метелей, или даже мороков и помутнений рассудка у людей, чего много происходило также именно зимой. Сама Амака, жившая в столице уже лет тридцать, умело оберегалась от холода, увечий и болезней; мужа и детей у нее не было, а кровные родичи остались на Южном континенте; однако здесь у целительницы немало набралось друзей, да и по долгу службы каждый год она сотни раз сталкивалась с чужими ранами и смертями, на которые так щедры были эти новые суровые зимы. Целительница лучше многих прочих знала, сколько жертв собирает каждая такая зима, сколько вреда она приносит всем здешним жителям, не только людям. Но почему-то, в отличие от большинства, ее сердце никак не могло смириться со случившимся, против всякого разумения ища виновного там, где его не существовало, и храня бессмысленную надежду, что все еще можно каким-то неизвестным образом исправить. — Не знаю, с чего она это взяла, — удивился приемный отец, когда Фарисса при удобном случае пересказала ему самое занятное из услышанного. — Все равно никто до сих пор не знает и не может доказать, откуда взялось Злозимье, а значит, незачем себя мучить этими мыслями. У Амаки тяжелая работа, и беспокоится она из-за всего слишком много, так что вам, девочки, лучше бы с ней о таких вещах не болтать, нет из этого никому пользы. — Значит, Амака — сумасшедшая? — Айсель сложно было в это поверить, ведь разве безумную женщину допустили бы до важной и ответственной целительской работы, и разве доверили бы такой господских детей, пусть и не родных? — Не хочется ее так называть, — призадумался король, отыскивая подходящее объяснение. — Будь Амака по-настоящему сумасшедшей, это все заметили бы гораздо раньше, и она не смогла бы жить своей обычной жизнью и работать. Но у ее народа есть очень много суеверий и сказок о духах, создающих погоду, и она даже через столько лет их не может их забыть. Вот и говорит иногда о том, вот что верит и чего привыкла бояться. «Ты мне снишься», — мысленно попыталась Айсель сказать крылатой тени, когда та явилась в очередной раз, даже не призванная никакой болезнью, просто выскользнув из темного угла и будто принюхиваясь к чему-то интересному. Может быть, девочке все же удалось произнести это вслух, а может, существо услышало ее мысли… Но Айсель на миг показалось, что за полупрозрачным лицом и бледными безвекими глазами спрятался морозный мерцающий смех.