Друг эльфов

«Зима сейчас опасна, с этим люди ничего поделать не могут, — учила между делом Мелетрис, выбирая понятные слова и постепенно прибавляя к ним новые. — Но у нас есть много способов от нее защититься. Ну-ка, Айсель, назови на вестроне, что мы делаем? Какая работа для этого нужна?» Так размышление о таинственных явлениях превращалось в игру, где-то занятную, а где-то еще трудную; в поучение о вещах и делах совершенно обыкновенных, всякому человеку известных и всякий день нужных. Айсель, порой с подсказками сестры, будто на тонкие невидимые нити нанизывала слова, покорявшиеся все лучше: живые законы составления фраз в обоих наречиях различались меньше всего. Припоминала, сосредоточившись, все названия теплой одежды и обуви; того, из чего эти вещи могли быть сделаны, и способов, какими изготовлялось то или иное; где-то умела уже сказать, как зовется мастер на это ремесло. Или можно было подумать о печках и каминах, вспомнить их нужные части, разные виды, что здесь встречались, и какое топливо для них годилось… А уж потом, если игра не успевала надоесть, доходило дело и до светильников, во всем их пестром разнообразии: от обыкновенных факелов, обмотанных просмоленной ветошью, до тонких восковых свечей в глиняных подсвечниках-фигурках или масляных ламп с прозрачными дверцами из особого стекла. Порою Айсель мысленно дивилась, сколько слов на вестроне она прежде не знала просто потому, что в прежнем доме старшие никогда не говорили их в обычной жизни и не учили младших на уроках. Многих вещей, которых здесь водилось в достатке, в Умбаре просто не было, или же они встречались редко, и потому детям не особенно требовалось знать их названия. В самом деле, зачем, например, огромная каменная печь, много часов хранящая тепло, в таких местах, где не наберется дров как следует ее протопить, а очагами пользуются больше для приготовления пищи? Вместе со словами Мелетрис учила своих подопечных и другому: как досматривать за печкой в их комнате, чтоб не остыла до времени, не перекалилась, не надымила или не устроила пожара; как правильно устроить свечу в подсвечнике, и сколько этих самых свечей можно брать в кладовой у Мелочи или ее помощниц; как поставить лампу с отражателем, чтоб давала больше света в нужную сторону… На взгляд няни, Айсель была уже достаточно большой, чтобы справиться с такими несложными делами, а взрослые не всегда могли бы находиться рядом и помочь. Примерно так же, наученные с детства, делали в своей двойной комнате Элендил и Амариэ, хотя младшая дочка принца иногда пыталась отчудить что-нибудь занятно-опасное, вроде поджигания в печке старой тряпки или раздерганного веника. В королевском доме было множество печей, еще больше светильников, и чаще всего забота о них была обязанностью слуг. Мелетрис временно оказалась няней для девочек, однако основной ее работой был как раз присмотр за светильниками, не в жилых комнатах, а в коридорах, кладовых, мастерских или иных местах, где не годилось оставлять тьму ни в сумрачный день, ни в долгий зимний вечер. Казалось немного странным поручать такому человеку присмотр за приемными детьми самого короля, однако на это нашлась своя разумная причина. Во-первых, решения о переезде сестер и о том, кто из старших удочерит их, принимались в спешке, так что не было времени тщательно подыскивать няню или наставницу из посторонних. Во-вторых, новеньким нужно было помогать осваиваться на новом месте, проводить с ними много времени, показывать, где что находится, что можно и нельзя делать, и знакомить со многими людьми, кто еще тут жил и работал. Служанка, нанятая со стороны, была бы в королевском доме таким же новым человеком, никого не знающим и робеющим в непривычном месте. Женщина, нянчившая в детстве Элендила и Амариэ, не знала умбарского наречия и могла бы не понять девочек, если бы они в волнении или страхе говорили так, как привыкли на родине, не подбирая понятных слов и не следя за произношением. Мелетрис оказалась самым подходящим вариантом из возможных: достаточно ответственная, ловкая и выносливая, чтобы уследить за непоседливой и любопытной Айсель; но не такая суровая и строгая, чтобы напугать ее и вызвать ненависть. За все годы службы здесь эта женщина не была замечена ни в чем дурном; происходила она из приличной семьи и сама уже успела благополучно вырастить сына; умбарское же наречие усвоила еще с детства от своего отчима. Впрочем, отыскав подходящую няню, приемные родители и сами не забывали о взятых под опеку младшеньких. С новой мамой было даже интереснее, хотя поначалу Айсель с трудом удавалось не глазеть всякую минуту на движения ее ушей, так похожих на кошачьи. Арвен почти все дни была чем-нибудь занята, скучать в праздности она не привыкла, и считала, что другим такое тоже не годится. В отличие от умбарских тетушек и двоюродных сестриц, она не ругалась и не шпыняла девочек за случайную минуту безделья, а как бы невзначай звала к себе в комнаты, где спальня и личная кладовая соседствовали с просторной гостиной, кабинетом и мастерской. Тут же, в небольшой отдельной комнате, жила Ильва, старшая служанка королевы; скоро девочкам довелось познакомиться и с младшей, девушкой по имени Шани. Для приемных дочерей мамино жилище казалось многоцветным сборищем сказочных чудес, удивительно ярким в сравнении с любым другим местом в этом доме и с миром снаружи, окрашенным ныне в тысячи оттенков тускло-белого, серого, коричневого и черного. Побелка стен здесь пряталась за искусно вышитыми занавесями или рисунками, тянувшимися едва не до самых высоких потолков. В других местах на стенах помещались подвесные кармашки для хранения рабочих принадлежностей и иных мелких вещей, также щедро и разнообразно украшенные, на что только у создательницы хватило воображения и настроения. Девочкам доводилось встречать такие приспособления в прежнем доме, однако здешние отличались: на одном куске прочной ткани-основы, укрепленном на деревянной раме, могло сидеть рядами или сложным узорным порядком по несколько десятков карманов разного размера, и большинство из них было чем-нибудь заполнено. Здесь находилось место бесчисленному множеству видов игл и нитей, лент и кружева, шнурков и тесемок, бусин и пуговиц, и лоскутов тканей любого вида, цвета и размера — от обрезков тонкого шелка до плотных колючих мешков. Еще больше этого добра обитало в кладовой, по сундукам и корзинам, и каждая часть или вещь в конце концов дожидалась своего дела и своей пользы: что-то ждало несколько месяцев или недель, для чего-то ожидание растягивалось на годы, но ничто не оказывалось попорчено, потеряно или забыто, благодаря тщательно выверенному порядку и знаменитой эльфийской памяти. В таком же порядке, разве что в других местах, хранились кисти и краски, тончайшие писчие перья, цветные грифели и желтоватая бумага с едва заметными прожилками, деревянные и глиняные формы для печати рисунка, трафареты из плотной ткани и кожи. Так в близком соседстве уживались два любимых искусства и ремесла королевы Арвен: шитье и рисование, хотя и других полезных умений у нее за долгую жизнь набралось предостаточно. Для опытной и одаренной портнихи всегда находилась работа: поправить или переделать одежду, свою, мужа или детей, или сшить новую; из обрезков соорудить игрушку или сумку, или хоть очередную разноцветную приспособу для хранения; шить или чинить что-нибудь из белья, украшенных занавесей, мебельных накидок или иных обиходных вещей… Для обыкновенных людей это, может быть, смотрелось странно, ведь знатная госпожа легко могла поручить большинство таких работ наемным мастерицам или служанкам. Вот только Арвен сама была мастерицей, и мастерство свое нарабатывала столько времени, сколько не жил на свете никакой человек; и ни одна портниха из смертных, даже самая искусная, не имела столько лет в запасе и столько выносливости своих глаз, пальцев и мозгов. К людским умелицам эльфийская леди тоже не питала никакого пренебрежения; бывали у нее ученицы, в основном из числа здешних же молодых служанок или их родственниц. Они достигали тех вершин мастерства, что были доступны их телу и разуму, а главное — их срокам молодости и здоровья. После завершения обучения эти девушки могли оставить службу в королевском доме, если того желали, зарабатывать обретенным ремеслом либо же использовать полученные навыки дома для пользы своей семьи. Шани, например, в будущем должна была сменить Ильву в ее работе, однако успела уже многому научиться и у своей госпожи. Именно Арвен в разные годы сшила почти всю одежду, что теперь досталась двум ее приемным дочкам: что-то бережно сохранялось еще со времен детства старших детей и внуков, не утратив вида и прочности, а из некоторых вещей лишь недавно успели вырасти Элендил и Амариэ. Айсель в основном достались как раз одежки приемного братца-племянника, не особенно нарядные, зато очень удобные. Подбирая вещи новеньким, Арвен уже немного знала про непоседливые привычки старшей из них, и вовсе не желала, чтобы Айсель носилась по крутым лестницам или полезла на крышу в длинном платье. А вот Фариссе подошли детские наряды Амариэ, которая даже в ранние свои годы была неравнодушна к изяществу форм и красоте расцветки. Не давая девочкам заскучать, приемная мама тоже учила: например, словам, прямо как Мелетрис, разве только называла и показывала вещи, связанные уже с ее занятиями. Как зовется на вестроне тот или другой цвет, вид ткани, способ вышивки или рисовальная принадлежность; что нарисовано на стене или вышито на занавеси, какого сказочного зверя представляет едва пошитая лоскутная игрушка… Правда, когда Фарисса спросила, кто же такой ее тряпичный оранжево-зеленый зверь, бывший одновременно подушкой, игрушкой и сумкой, тут мама ответить все же не смогла. Хватало в жилище Арвен и своей невиданной игрушечной живности. На полотнищах с кармашками тут и там уселись, прямо как живые, брошки-фигурки в виде диковинных цветов, грибов, листьев и зверушек; одни из крашеной глины или фарфора, другие из дерева, металла, ткани или цветного стекла. Айсель особенно приглянулась веселая стайка разноцветных стеклянных лягушек: вот красная с черными лапками, вот черно-зеленая в пятнах, вот желто-черная в полосочку, вот голубая с черными и белыми крапинками на спине, а вот желтая, как солнечный одуванчик… Пальцы, гладя крохотную блестящую спинку, ощущали прохладное стекло, а глазам и разыгравшемуся воображению казалось, что лягушонок лишь прикинулся украшением, и оживет, стоит двуногим ненадолго отвернуться — вон какое хитрое выражение у его мордочки! С рукодельным обучением пока не торопились: Айсель не хватало усидчивости и терпения, да и слишком много вокруг было причин отвлекаться; Фарисса с гордостью продемонстрировала начальные умения, обретенные в прежнем доме от старших тетушек, однако на взгляд Арвен она была еще мала для работы с острыми и опасными предметами. Зато находилось тут место урокам грамоты: проверив, что девочки уже знают, мама старалась укрепить известное и заполнить самые заметные пробелы. Очень кстати пришелся учебник, отысканный Эльдарионом и предназначенный как раз на такие случаи: для детей из семей переселенцев, что обучались всеобщему языку не как своему родному. Когда чего-то нужного не находилось в учебнике, в ход шло мамино дарование художницы, и на тонких бумажных листках рождались рисунки букв и спрятанных слов, которые нужно было узнать или дополнить недостающей частью. Обыкновенно другая сторона этих листков была когда-то использована под хозяйственные записи, теперь ставшие ненужными. Почерк у Арвен был понятный, чернила или грифель еще не успели выцвести, так что Фарисса, полюбопытствовав, отыскивала среди ровных строчек уже известные слова, добираясь до смысла написанного, а заодно спрашивала то, что могла прочесть, но еще не умела понять. Айсель больше нравилось рассматривать картинки, не отыскивая в них значение сообразно заданию, а позволяя мыслям устремляться в любую сторону, куда бы ни увлекли их эти случайные подсказки. В голове старшей девочки роились десятки вопросов, которые в свой черед нужно было задать, как в прежнем доме она задала бы их Линдиссэ. Поначалу сдерживал непрошеный страх, не изгнанный еще темный след недоверия к лишь недавно знакомым взрослым: вдруг новая мама просто скажет, что не время для посторонней болтовни, вдруг строго велит сосредоточиться на уроке и не отвлекаться? Или, того хуже, обидится и сочтет новенькую неблагодарной, раз та не ценит уделенного времени и внимания? Но постепенно тяжкое чувство развеивалось, язык болтал живее и больше, и вопросы сыпались из Айсель один за другим, как бобы из разорванного мешка. На что-то ответить было просто, и мама показывала обеим девочкам многочисленные рисунки-портреты, поясняя, где на них кто из родственников; или же карты Гондора и соседних земель, где занятно было отыскать и город, где они сейчас жили, и Ривенделл вблизи Мглистых гор, и казавшийся таким далеким Умбар, и полузабытую Мирайю, и многое-многое еще, о чем только предстояло узнать… К разочарованию Айсель, ответа на самые очевидные вопросы у мамы не отыскалось, даже при всей ее долгой жизни и многих знаниях. Не существовало здесь или в королевской библиотеке ни одной достоверной карты, которая бы указывала настоящие размеры и форму материка, чья северо-западная часть именовалась Средиземьем. Самые проверенные землеописания доходили до окрестностей внутреннего моря Рун на востоке, до залива Форохель и Серых гор на севере, до перешейков к Черному континенту на юге и до Кханда на юго-востоке. О прочем же говорили больше сказки, домыслы или недоказанные записи путешественников, дошедшие до нынешних времен через неведомо сколько переводов и переложений. Люди догадывались, что на севере за суровыми промерзлыми пустошами также начинается океан, большую часть года покрытый движущимся льдом; умбарские торговцы и мореплаватели рассказывали, что Южный континент размерами сравним с известной частью Северного; доходили обрывочные истории о далекой древней империи Цоам на юго-востоке, именно оттуда был родом отец Мириэль, каким-то чудом преодолевший вместе со странствующими торговцами эти огромные расстояния… Но что было еще дальше, где заканчивалась земля, что вместила все эти людские множества и места их обитания? Как далеко нужно было бы пройти, чтобы достигнуть берегов океана на севере, востоке и юго-востоке? Сколько еще стран и народов жило на этих огромных кусках земли, сколько осталось памяти древних веков, сколько еще чудес рукотворных или самозародившихся? Что таилось в центральных частях обоих известных континентов, куда не достигали пути любознательных моряков? Сколько еще в мире существовало земель и океанов? Эти вопросы, хоть отвеченные, хоть так и не получившие разгадки, стали для Айсель удобным способом поближе познакомиться с новой матерью. Иногда к их посиделкам присоединялись младшие дети Эльдариона, на удивление, также привыкшие звать Арвен мамой, а не бабушкой. Амариэ часто перебивала королеву, пытаясь то сама ответить на очередной вопрос Айсель, то дополнить историю, то посмеяться над невежеством родственницы-ровесницы; или пыталась подкрасться к одной из служанок, чтобы напугать; Элендил вел себя гораздо спокойнее, однако вынужден был отвлекаться и унимать непоседливую сестричку. Мамины рассказы мальчик слушал внимательно и увлеченно, время от времени удивительно к месту дополняя расспросы Айсель собственными, но иногда будто накатывала на него какая-то непонятная грусть, а от чего — он предпочитал ни с кем не делиться. Если только находилось у него на это время, желанным гостем тут оказывался и король, чье жилище помещалось совсем недалеко, отделенное от комнат его жены только небольшим коридорчиком-переходом за узкой дверью. Здесь же, сопровождая хозяина, шастал Лизун, кажется, одинаково дружелюбный и ко всем людям, и даже к многочисленным местным котам и кошкам. — Почему он всех лижет? — полюбопытствовала однажды Айсель у приемного отца, пока его питомец увлеченно слюнявил ее руки, будто отыскав на них следы недавно съеденного пирога. — Даже нас тогда, как только первый раз увидел, сразу начал. Разве собака не должна… ну… не верить чужому человеку? Или даже нападать на него, если она сторожевая? — Подумаешь, лижет, вот если бы он что другое с твоими руками делал… — захихикала бывшая тут же Амариэ, за что Элендил слегка шлепнул ее по макушке. — Сторожевого нам тут не нужно, — объяснил Арагорн, строго взглянув на внучку, но не слишком-то этим ее напугав. — Слишком тесно, много людей и кошек. Собаки тоже разные, как люди, одним нравится на всех бросаться, а другие этого не хотят и не делают. И воспитывать их нужно, прямо как детей. Лизун у меня мирный, да и не учил я его ни на кого нападать. — Айсель не любит злых собак, — вдруг сказала Фарисса, уютно устроившаяся у отца на руках, на что он ничуть не возражал. — Которые лают и кидаются из-под забора. Ее однажды давно такая напугала. — Откуда ты это взяла? — удивление Айсель где-то внутри мешалось с непрошеной ледяной жутью, для которой вроде как не было никакой причины. В доме господина Валакара сторожевых псов не держали, а о жизни с родными родителями, и уж тем более о тогдашних уличных приключениях сестры, у Фариссы должно было оставаться не так уж много воспоминаний. — Тетя рассказывала, — и не понять теперь было, кого же младшая имеет в виду: тетю Сельмин или же какую-то из умбарских родственниц по отцовской и дедовой линии. — А что, разве не так было? Айсель только пожала плечами, не зная, нужно ли что-то отвечать, и уныло подумала, что теперь у Амариэ появился еще один повод для дразнилок и насмешек. Хорошо хоть притащить в дом настоящую сторожевую псину неугомонной родственнице не позволили бы старшие. Фарисса с самой первой встречи была от приемного отца в полнейшем восторге, так что при каждом удобном случае норовила влезть на него, как на высокое дерево, что ей, конечно, позволяли. Родители хитро переглядывались через голову младшенькой: вот, дескать, который по счету ребенок у нас тут завелся? Фарисса с любопытством смотрела с непривычной высоты, откуда все виделось как-то по-другому; Айсель в такое время обыкновенно сидела на ковре или на кресле-мешке и наблюдала, наоборот, снизу вверх. Казалось, вся жизнь теперь складывалась лучше некуда, за исключением отдельных мелких неудобств, однако где-то на краю мыслей, отступив лишь на время, вновь таилось появившееся когда-то чувство недоброго ожидания, будто вот-вот должно было произойти что-то плохое. Наверно, это ощущение родилось в то время, когда Айсель полностью осознала необратимость смерти своих родных родителей и старшего брата. Но в чем же дело было сейчас? *** Первую Ночь Предков в новом доме Айсель запомнила с легким разочарованием: в столице этот праздник отмечали даже скромнее, чем в ее родном маленьком городе. Поминовение усопших близких, не всегда приуроченное к какому-то особому дню, здесь было тихим домашним обрядом, не окруженным строгими правилами, а какие-то иные торжественные сборища, вроде ярмарок или смотрин, на это время не выпадали. Посещение могил и уборка кладбищ обыкновенно происходили раньше, когда земля была суше, а воздух теплее, хотя некоторые откладывали это дело вовсе до сердца зимы и Долгой Ночи. По неустойчивой погоде поздней осени, пока не замерзла мокрая грязь и не укрепились санные дороги, трудно было путешествовать на дальние расстояния, так что явиться в гости смогли бы только родичи, жившие тут же в городе или где-то поблизости. Шумные и яркие фестивали с многолюдными шествиями, представлениями, украшенными фигурами и ритуальными масками в столице не приживались, несмотря на все усилия многочисленных переселенцев с юга. Правда, в последние десятилетия немного похожий обычай все же проник сюда из деревень, но представления ряженых тут устраивались в канун Долгой Ночи, только на нижних ярусах и в предместьях, живших отчасти сельским укладом. Разводить на улице праздничные костры для разжигания нового, «чистого» огня было тяжело и нерадостно из-за сырого холода и постоянного сильного ветра, так что этот древний обряд здесь выродился в особенно тщательную чистку всех печей и светильников перед праздничной ночью, а в дрова для вечерней топки подкладывали древесину и травы особых видов, дававшие необычный аромат, похожий на лекарственный. Увлеченные люди делали праздничные фонари из репы или тыквы, вырезая на овощах странные лица и вставляя на место вычищенной сердцевины лучину или свечу. Однако многим так заморачиваться было попросту лень, и мощные солнечно-яркие плоды предпочитали обыкновенным способом пускать на еду. Ночь Предков в северных краях также обозначала окончание сбора урожая и загон скотины в зимние стойла; в Минас Тирите из скотины водились разве только лошади, кое-кто держал кур, да шастали вблизи города неугомонные горные козлы, подбираясь к людским жилищам и ища себе хоть чего съедобного. В обширных садах и огородах при Палатах Врачевания дочищали освободившиеся грядки, укрывали зимующие растения и разбирали уже опустошенные теплицы диковинного вида, похожие на гигантские почти прозрачные вазы. Белое Древо, одиноко росшее во дворе Цитадели возле не работавшего по холодному времени фонтана, пока выдерживало жестокие морозы и мощные ветра, однако не без потерь: на стройном светлом стволе оставались заметные шрамы, а одна из верхних ветвей — довольно большая, судя по оставшемуся обрубку — была когда-то начисто отсечена как будто ударом меча. Отец рассказал, что случилось это в самую первую осень Злозимья, как раз тогда, когда по несчастной случайности погибла Тиндомиэль — его самая старшая дочь. В одну из тех страшных ночей невероятно сильным порывом ветра сорвало черепицу с крыши башни и бросило во двор со скоростью и силой полета арбалетной стрелы. Один из плоских осколков отсек ветвь Белого Древа, еще несколько вонзилось в ствол, остальные разбились о мостовую, оставив щербины даже на ней, так что некоторые камни потом пришлось менять. Страшно подумать, что эти снаряды могли бы сотворить с человеческим телом; поэтому с тех пор пребывание Стражей Цитадели на обычных постах на улице ограничивалось куда большими предосторожностями. То же касалось всех остальных здешних жителей и работников, ведь даже если во время бурь ничего лишнего ухитрялось не летать, то сами порывы ветра на такой высоте запросто могли подхватить и опасно бросить даже обычного взрослого человека. Айсель бывало временами чуть жаль, что по холоду, ветру и скользоте нынче не выберешься как следует на крышу или высокую смотровую площадку и не налюбуешься вдоволь тем, до чего глаза не дошли в тот самый первый раз. Однако даже вынужденное сидение в доме здесь отчего-то переносилось не в пример легче, чем в Умбаре. Может быть, в Цитадели было не так тесно и многолюдно, а заодно и строгих правил поменьше; может быть, становившийся уже привычным холод воздуха и предметов странным образом успокаивал; или же благодарить стоило обыкновенную спокойную благожелательность большинства окружающих людей, находивших в жизни множество гораздо более интересных занятий, чем шпынять парочку новеньких. А может, дело было в том, что недавний переезд для сестер не сопровождался никаким личным несчастьем? Здесь, внизу, внутри и снаружи, немало находилось занятного, пока еще нового и радующего непривычностью: будто странные чудеса прятались за каждым поворотом, ожидая только времени выскочить и удивить. Одни из них легко было встретить во время недалекой одинокой прогулки до дому, другие являлись, стоило напроситься подальше с кем-то из старших… В обширном саду при Палатах Врачевания, в теплом затишке, росли рядом два красивых дерева — дети уже знакомого девочкам Белого Древа, выросшие из его семян. Правда, сами эти деревья-дочери белыми вовсе не были: их гладкая кора оттенком напоминала загорелую кожу, у одной потемнее, а у другой посветлее. По зимнему времени ветви их были голы, однако мама показала девочками свои зарисовки, сделанные в разные годы весной, летом и осенью: у более смуглого дерева были пышные розово-красные цветы, плотные темно-зеленые листья шириной почти с ладонь и съедобные плоды, очень похожие на яблочки дикой яблони. Более светлая соседка цвела белым, гораздо более нежно и скромно, листья отращивала длинные, узкие и серебристые, как у ивы, а вот плодоносить у нее отчего-то не получалось, даже когда зимы были гораздо короче и милосерднее. Трудно было поверить, что Белое Древо могло дать потомство, столь мало похожее хоть на него, хоть между собой; да и не отыскалось в округе деревьев схожего вида, с которыми Белое могло бы переопылиться, чтобы породить таких полукровок. Белые Древа за свою очень долгую жизнь размножались редко, так что сведений об этом интересном действии и его результатах за многие века набралось до смешного мало. Нынешнее королевское семейство, по примеру своих дальних предков связывая судьбу Белого Древа с судьбой своего рода, давно еще нашло шутливое объяснение. Два дерева-полукровки будто бы поэтично обозначали Мириэль, дочь принцессы Майтимэ, и Лютиен, старшую из детей принца Эльдариона. А вот обыкновенно, по словам старших, Белое Древо порождало потомство точно своего вида, и то лишь незадолго до собственной смерти: например, нынешнее выросло из семени, рожденного многие века назад и долго ждавшего своего часа среди горных камней. Родитель же его, к тому времени давно засохший и окаменевший, был помещен в одну из гробниц на Улице Тишины, откуда потом таинственным образом исчез еще до прихода Злозимья, но когда и как — разузнать до сих пор не удалось. Эту историю, больше похожую на занимательную байку городских старожилов, Айсель и Фариссе сначала рассказал Элендил, как обычно, то и дело прерываемый младшей сестрой, а уж потом, удивившись вопросам, как умели, дополнили Эльдарион и родители. Получилось так, что о старом Белом Древе вспомнили, когда той самой черепицей отсекло большую ветвь от нового: в отрубленном и замерзшем не осталось жизни, прирасти обратно или пустить новые корни оно не могло, сжигать в печи или оставить гнить в помойной яме не годилось, вот и решили подхоронить к старшему. Тогда-то и обнаружили, что старшего нет на положенном месте, и никто из выживших служителей Усыпальниц даже не помнит, чтобы оно там было. Допросили тогда всех, кого могли, и все отвечали честно, не скрываясь и не путаясь; однако эти люди служили в Усыпальницах не больше трех десятков лет, а тех, кто мог бы помнить более ранние события, как будто нарочно не осталось в живых: последний из таких, отставной смотритель, погиб как раз в первые дни Злозимья, и никто из его потомков на Улице Тишины не работал. Больше всего изумляла даже не сама предполагаемая кража, а ее полнейшая бессмысленность: окаменевшее дерево, много лет открытое всем ветрам и дождям, не годилось ни на топливо, ни на хоть сколько-нибудь толковые изделия, а утащить здоровенный корявый ствол целиком смогли бы разве что несколько сильных взрослых мужчин, и сделать это тайно в любом случае не удалось бы. Значит, кто-то разделял его на части, таился, морочился с инструментами, остающейся грязью и крошевом, но чего ради? Сколько ни работала королевская тайная служба совместно с Паучьим кланом — ни единого приметного кусочка не всплыло у скупщиков краденого, у старьевщиков или любителей странных оберегов, будто старое Белое Древо кануло в воду, как утопленник в самом глубоком месте Андуина или в пучине большого океана. Усыпальницы таили в себе немало иных загадок, разгадкой для которых становились обыкновенное человеческое желание выгоды и удобства, мелкие страхи или незатейливое разгильдяйство. В скрытых местах, за массивными постройками гробниц королей, наместников и их родичей, можно было обнаружить иногда могилы людей вовсе не знатного звания, притом самой разной давности, от полувека до нескольких столетий; в тихих безветренных уголках, где по летнему времени хватало солнца, чьи-то ловкие руки натаскали плодородной земли, огородили булыжниками и устроили клумбы; в конце улицы со склона горы соорудили водовод и бассейн, куда набиралась вода из небольшого ручья… «Похоже не на кладбище, а на какую-то странную деревню, как будто во сне», — решила Айсель, случайно отыскав в Цитадели одно место, где из узкого окошка пустой комнаты боком просматривались Усыпальницы. Наверно, не помешала бы тут подзорная труба, но пока хватало собственного зрения, стоило только влезть на притащенную табуретку, чуть отодвинуть внутреннюю ставню и, щурясь так и этак, глядеть на строгие тяжеловесные постройки из белого или темного камня, ничуть не более мрачные, чем обыкновенные дома в городе. И — показалось или было на самом деле — вдруг открылась дверь в неприметной пристройке позади одной из гробниц; мелькнуло на миг чье-то живое лицо; а вот и цепочка следов неосторожно выдала прежний путь на оставшемся пятачке мокрого снега… Отысканная комната под чердаком одной из башен давно уж пустовала, однако запиралась лишь на задвижку снаружи, так что Айсель, разведав хорошее место, вскоре пришла сюда снова, за чем и застал ее Эльдарион, в кои-то веки не отсутствовавший весь день по какому-нибудь очередному отцовскому поручению. Как и в тот давний теплый вечер на крыше умбарского дома, принц-наследник не стал отчитывать или допрашивать младшую родственницу, а только, взглядом спросив разрешения, с привычной кошачьей ловкостью подлез к тому же окошку. — Видела там кого-нибудь? — то ли тоже заметив следы, то ли угадав ее мысли, спросил Эльо, шевельнув ухом, будто прислушиваясь к шагам или речи, недоступной никому иному. — А там кто-нибудь бывает? — еще не зная, есть ли тут нарушение какого-нибудь запрета или правила, вопросом на вопрос ответила Айсель. — Ну, когда никого не хоронят. — Да, обычно это те, кто там служит и содержит захоронения в порядке. А заодно, может быть, еще кто-нибудь и что-нибудь, чего там по правилам быть не должно, — принц чуть улыбнулся, опустив взгляд, и за умолчанием, как обычно, прятал гораздо больше, чем говорил вслух. — Но эти правила здесь начали нарушать задолго до нашего рождения, так что мы не будем мешать. «Бардак на корабле» — так однажды выразился Имад о повседневной жизни в королевском доме; может быть, его слова не отличались тактичностью, но возражать тогда никто не стал. Люди, звери и вещи здесь постоянно оказывались в самых неожиданных местах, в самом странном сочетании и соседстве, которое противоречило древним правилам и уставам, однако в настоящей жизни оказывалось самым удобным и безопасным. Еще причудливее переплетались задачи и обязанности, ограничения и дозволения: оказывалось, что одно дело исполнять больше некому, с другим никто не справится лучше, третье ловчее сделать вдвоем-втроем, а не сваливать на одного, а четвертое — «мало ли, вдруг никого больше на месте не окажется, так что лучше тебе тоже научиться». Впрочем, пока означенный бардак выдавал нужные результаты и не оборачивался каким-нибудь несчастьем — начальствующие не считали нужным ворошить сложившееся и менять привычное. В конце концов, нынешний мир и без этого подкидывал достаточно опасностей и сложностей, едва не всякий день поджидавших неосторожную жертву. Все постоянные обитатели Цитадели, стражи и слуги уже привычны были следовать решению старших, умнейших и главных: когда работать и находиться на улице безопасно, когда можно идти в город по какому-нибудь поручению или же домой после работы; а когда нужно сворачивать все дела и быстро прятаться под защиту толстых стен, закрытых ставен и натопленных очагов; и когда даже недолгая дорога до одного из нижних ярусов грозит гибелью. Обустроенных помещений и постоянно обновляемых запасов всего нужного для жизни тут было столько, чтоб при надобности хватило и на здешних постоянных обитателей, и на всех работников, и на стражу, и еще остался бы запас на какое-то число людей, которые могли бы тут оказаться по самым разным случайным причинам. И старшие из королевской семьи, и многие начальники над охраной и прислугой отлично помнили события первой зимы Злозимья, начавшиеся так внезапно и страшно, и всеми доступными способами старались, чтобы многочисленные жертвы того времени никогда не повторились. Одной из их обязанностей было тщательно следить за погодой, примечая и читая, как книгу, все особенности движения и силы ветра, оттенков неба и вида облаков на нем, а узнав о надвигающейся опасности — предупредить младших родичей и подчиненных. О погоде, обо всех ее изменениях или обыкновениях здесь с давних времен составляли и самые настоящие книги: ученые люди из года в год записывали свои наблюдения в одних установленных местах; замеряли уровень воды в реках, силу и направление ветра на высоте или в открытых просторных низинах; разными способами определяли точные значения жары или холода, сырости или сухости, далеко не всегда сообразные с личными человеческими ощущениями. Самыми понятными были отметки первых снегопадов, гроз, оттепелей, замерзания воды или начала половодья, отлета и возвращения перелетных птиц, прорастания, цветения и плодоношения растений. Все это записывалось и сравнивалось день за днем, год за годом, и многие наблюдатели на самом деле узнавали почти одно и то же, хотя могли вовсе не обмениваться сведениями между собой. В прежние благополучные годы знающие опытные люди, вовсе не обязательно имевшие книжную ученость, могли предсказать очень точно, какова будет грядущая зима или лето, когда начинать посевную или ждать первых заморозков; однако Злозимье, притащившее в южные земли погоду с далекого северного края мира, на время уничтожило эту возможность и сделало прежний опыт почти бесполезным. Так что сейчас все знания о погоде и ее изменениях, хоть для книг, хоть для обыкновенной жизни, набирались людьми — да и не людьми — заново. Айсель немного помнила, как еще в родном доме ее кровные родители, бывало, обменивались обыкновенными фразами о том, какой ждать погоды сегодня или завтра; будет ли наконец дождь, которого всегда бывало мало, или не идет ли с близкой пустыни песчаная буря, заставлявшая всякую живую тварь искать убежища. Нянька-служанка предупреждала свою старшую подопечную, чтоб не убегала далеко от дома; брат Халед был привычно уверен, что и сам сумеет от любой непогоды спастись, и сестричку убережет. Отец, бывало, вразумлял сына, чтоб не рисковал попусту, если все известные приметы предвещают опасность, но Халед, тогда уже подросток, вряд ли сохранял прежнее детское послушание, если оно у него хоть когда-нибудь было. В доме господина Валакара немало было умелиц узнавать погоду, пусть в их распоряжении были лишь дом, сад и видимый между внешних стен кусок далекого неба. Старшие тетушки и служанки наловчились читать знаки в голосе ветра, форме и оттенку облаков; наблюдали, куда растения поворачивают листья и головки цветов, как летают и переговариваются городские птицы; в каком настроении домашние куры и вольно гуляющие кошки. Иные вовсе будто гадали: подвешивали на нитку обточенную деревяшку или перо; смотрели воду в бочке для полива; поджигали благовонные палочки в саду и следили, куда и как пойдет струйка ароматного дыма. Иногда все искавшие предвестия сходились на одном ответе, иногда разные способы говорили совершенно разное, и среди женщин возникали шумные ссоры, решительно пресекаемые госпожой Эвдой. Пусть родственницам господина и нечасто приходилось бывать вне семейного жилища, однако в их ведении было домашнее хозяйство, куры в курятнике, растения в саду и огороде, а также сохранение урожаев с этих самых растений. Айсель по малолетству и непокорству не успела в дедовой семье прикоснуться к погодной науке, хотя во время своих посиделок на крыше частенько вглядывалась в переменчивый небесный свод и блуждающей мыслью пыталась иногда отгадать, что сулит грядущая ночь и еще не пришедший день. А вот Фарисса иногда вспоминала занятные истории и приметы, здесь, впрочем, не имевшие уже никакой силы. Интересно, если есть ученые книги и записи о погоде за много лет, то не поручит ли господин Валакар теперь тэту обязанность своей младшей жене? В королевской семье предчувствие погоды лучше всего удавалось Арвен, хотя у эльфийки это было по большей части врожденным свойством, одним из проявлений наследственного дара предвидения, а не результатом книжной учености. А вот ее третья дочь, принцесса Гильраэн, по словам матери, гораздо больше внимания уделяла именно погодным книгам и многолетним записям, пусть не всегда имела возможность заниматься этим сама, поглощенная делами семьи и управления обширным итилиенским хозяйством. С этой приемной сестрой Айсель и Фарисса познакомились вскоре после Ночи Предков, и знакомство вышло довольно неприятным, несмотря на все старания теперь уже общих родителей. Гильраэн с давних пор питала стойкую неприязнь к своему старшему племяннику, господину Валакару, и это чувство неосознанно переносила на всех его потомков, хотя была слишком сдержана и хорошо воспитана, чтобы открыто его проявлять. Айсель видела в мрачной пожилой принцессе кого-то вроде самых строгих тетушек из дедовой семьи, или же вроде старой Онрен, приглядывавшей там за младшими девочками. Фарисса честно пыталась подружиться, недоумевая, почему Гильраэн будто боится ее и угрюмо отступает, стоит лишь попытаться завести даже самый безобидный разговор… Особенно смутительно и неприятно всем получилось, когда Айсель, разыскивая отца в один из его свободных часов, застала их с Гильраэн за курением на наружной галерее, что обыкновенно служила привычным курительным местом Арагорну. Из всех детей короля лишь третья дочь переняла отцовскую привычку, что старалась скрывать от посторонних и даже от семьи своего мужа. Айсель, случайно раскрыв этот небольшой секрет, одновременно позлорадствовала в своих мыслях (не так уж идеальна оказалась эта слишком идеальная леди!), почувствовала вину за то, что влезла куда не следует, а заодно испугалась: вдруг старшая родственница, известная своим тяжелым характером, додумает тут умышленную пакость и постарается как-нибудь отомстить? Искалеченные ладони Гильраэн, на которых из десяти пальцев целыми оставались всего шесть, девочка уже успела заметить раньше, однако следы давнего увечья, обычно скрытые удлиненными рукавами, особого страха не вызвали. В прежнем доме у одной из старших двоюродных сестер тоже не хватало двух пальцев на левой руке: в раннем детстве, рассказывали, неудачно прищемила тяжелой дверью, хотя остальные повреждения на той руке со временем зажили. О том, как и от чего пострадала когда-то Гильраэн, Айсель и Фарисса узнали уже несколько лет спустя, и нашли это похожим больше на сказочную повесть о героях древности. Впрочем, едва не за каждым из новых знакомых — неважно, родных по крови или нет — здесь таилась какая-нибудь странная и безумная история, ничуть не хуже записанных приключенческих повестей или старинных легенд. Права была Линдиссэ, сказав на прощание, что среди их гондорской родни и рядом есть странные люди; однако же права была и в том, что прямой опасностью эти странности не оборачивались. Кроме Эльдариона, из родных королевских детей в столице сейчас жил еще Эарнил, младший из четверых братьев-принцев, занимавший должность помощника капитана Стражей Цитадели. Из-за давней размолвки с отцом в королевском доме он почти не появлялся, предпочитая скромное обиталище в казарме, так что Айсель при первой случайной встрече даже не поняла: что это за новое лицо тут явилось вместе с симпатичным капитаном Амандилом? Собственно, Амандил их тогда и познакомил; капитан был давним близким другом младшего принца, да вдобавок привык быть посредником и переговорщиком для тех, кто в этом нуждался. Эарнил едва не прятался за него, разглядывая новоявленных приемных сестричек со смесью любопытства и настороженности; хотя и не казался таким пугающим и вечно-сумрачным, как Гильраэн. — Эрно крысок любит больше, чем людей, — однажды пошутила Амариэ, подумав, что никто из старших ее не слышит. — И обиды на ровном месте придумывать умеет, если заскучает. — У него есть ручные крысы? — переспросила Айсель, чувствуя, что ничего не понимает, и тут же заподозрив, что родственница нарочно пытается выставить ее дурочкой. — Это он у нее ручной есть, — состроив самое пакостное выражение лица, подмигнула Амариэ, будто делясь каким-то непристойным чужим секретом… За что получила по макушке от старшего брата, умевшего подкрадываться не хуже самой мягколапой кошки. Смысл ее шутки Айсель со временем узнала, ведь возлюбленная Эарнила, которую величали за глаза «крыской», иногда нарушала свою приятную свободу и удостаивала неуверенного возлюбленного краткими визитами. Ирильдэ, чье имя в шутку переделывали в Ириску, и вправду была похожа на огромную худую крысу, вставшую на задние лапы и нарядившуюся в платье; однако Эарнил, кажется, столько уж лет был влюблен в нее, хотя отец-король не позволял законный брак, а Ирильдэ не соглашалась на иную близость. Вот и болтались они этаким дурацким треугольником, где обязательным третьим почему-то был капитан Амандил — верный давний хранитель чужих любовных тайн, за долгие годы так и не попытавшийся нажить собственных. Несмотря на завидную и довольно выгодную должность, несмотря на всеобщее уважение, добросердечный благородный нрав и приятную внешность, у капитана не водилось ни жены, ни невесты, ни хоть даже любовницы. Сплетничали некоторые разговорчивые люди, что он уехал много лет назад из родных Зеленых Холмов искать счастья в столицу, чтоб избежать принуждения и договорного брака с нелюбимой девушкой. В Минас Тирите Амандила до сих пор то и дело пытались с кем-нибудь свести, однако пока все старания его друзей оканчивались неудачей. Капитану и без своей семьи хватало хлопот: попробуй тут управиться и с подчиненными, среди которых порой попадались редкие болваны, и с помощником гораздо знатнее себя, и со снабжением, и со всем приписанным хозяйством от оружия до отрядных кухонь, чтоб все знали свое дело, никто не перецапался, и всего нужного было в достатке и по справедливости. В прежние времена, при королях и наместниках, должность капитана Стражей Цитадели по обычаю должен был занимать наследник правителя, однако в семье короля Арагорна слишком долго не рождалось мальчиков, а после уж неудобно и несуразно показалось возвращать старый порядок, в котором не виделось прямой необходимости. Эльдарион с годами стал умелым бойцом, однако при своем небольшом росте и внешности вечного юноши-подростка рядом с высокими гвардейцами смотрелся бы попросту глупо. Средние принцы-близняшки, Аранарт и Арадор, упорно не желали приобретать внешнее различие хоть в чем-то, а должность капитана не могла достаться одновременно двоим. Эарнил же, пусть и нашел свое служение в Страже, считался слишком безответственным и своевольным, чтобы доверить ему командование. Так и получилось, что эти обязанности вот уже много десятилетий исполняли люди, не принадлежавшие ни к королевскому роду, ни к иному из самых знатных гондорских семейств. — А еще он поет красиво, если уговорить, — рассказал как-то Элендил про симпатичного капитана. — Много песен знает, только все почему-то грустные, про утонувших или пропавших в море, или про дев морских, или про дельфинов-обротней… Имад рассказывал, что у Амандила бабушка была рыбачка, вот он и наслушался от нее. Может быть, сложись судьба по-иному, Амандил мог бы найти подходящее служение не в королевской страже, а в команде корабля, покоряющего океанский простор. И быть бы ему тогда не капитаном Стражей Цитадели, а капитаном судна с прекрасным именем и вольным флагом, где нет иной власти и ответственности, кроме его собственной? Может, если уж не удалось ему встретить свою суженую здесь, то отыскал бы он единственную где-нибудь в дальних землях, населенных совсем иными народами? Наверно, именно об этом капитан и пел однажды — единственный раз, когда Айсель случайно довелось это услышать. Голос Амандила и вправду был красив и приятен слуху, как внешность была приятна взгляду; и так же таилась за этой красотой непонятная, будто вросшая в кости тоска. «Сколько над морем звезд? Сколько за морем стран? Между тобой и мной, между тобой и мной — облака и океан», — так звучала песня, и Айсель узнала мелодию из далекой прошедшей жизни. Эту песню, разве только на своем родном наречии, иногда пела в Умбаре одна из тетушек, но печаль в ее голосе была иной: может быть, по давнему возлюбленному, не ставшему мужем, а может, по свободе и бесчисленным дорогам моря и земли, что всю жизнь оставались только недостижимой мечтой. На вестрон эту песню, наверно, кто-то переложил, чтоб звучала она даже в тех землях, где большинство живущих вовсе никогда не видели моря.