Друг эльфов

Ирэт Мелочь, уже знакомая новеньким с самого первого дня здесь, не пела, но ее быстрая звонкая речь напоминала птичье щебетание. Яркость одежек и любимого алого пояса не уступала расцветке самых нарядных птиц из далеких южных лесов, а легкость и стремительность движений напоминала полет. Какие угодно высота, огромность и простор не вызывали у этой маленькой женщины страха или ощущения собственной ничтожности — точно как у крошечной ловкой птички, рожденной парить в беспредельности небесного свода. Говорили иногда, что боится Мелочь пьяных или бандитов, но в Цитадели таких людей не водилось, так что здесь она вполне обоснованно чувствовала себя в безопасности. Отец рассказал однажды: в тот самый день, когда умерла принцесса Тиндомиэль, Ирэт по несчастной случайности упала с внешней стены, ограждающей Цитадель, на засыпанный снегом скальный склон, пролетев несколько десятков футов прямо вниз. Арагорн, ставший этому невольным свидетелем, подумал тогда, что незнакомая ему девочка разбилась насмерть; в первый миг в этом были уверены все; однако Ирэт не только выжила, но даже не была ранена и не успела испугаться. С тех пор маленькая женщина будто уверилась в своей вечной удаче, и, что самое удивительное, ей и вправду все время невероятно везло. Спустя пару лет после того падения, жарким и пересохшим днем позднего лета, к городу подбиралась гроза, заслоняя узкий кусок неба черными грудами туч, как будто облизывая гигантским темным языком. Эта чернота с минуты на минуту грозила прорваться бурным ливнем; наполненный незримой тяжестью воздух ощутимо давил на тело и разум. Ирэт услышала от одной из старших служанок, что на верхней открытой площадке оставлено сушиться постиранное белье, и, недолго думая, помчалась его убирать. Это не входило в основные обязанности работницы кладовых, но к тому времени Ирэт часто посылали куда-нибудь по самым разным поручениям, где требовалось умение быстро бегать, в чем ее не мог превзойти даже самый лучший королевский скороход. Она, как сама потом рассказывала, успела снять просохшее, взялась складывать сушилку, и тут незримое напряжение в воздухе и небе наконец нашло выход — но не ливнем, а ослепительной бледно-голубой молнией, протянувшейся из черных туч навстречу сухой еще земле. Всего в одно невероятное мгновение немногим очевидцам почудилось, что вспышка навсегда отпечатается в их глазах, заслоняя любой иной свет; что черные тени, высвеченные на белых камнях, навек останутся вплавленными в них; кому-то показалось, что молния ударила как раз в единственного человека, находившегося тогда наверху; другие считали, что попало в один из высоких шпилей-флагштоков… Миг ужасающего света сменился мигом слепой тьмы, которой вовсе уж неоткуда было в то время взяться, ведь из-за недалекого края грозы ярко светило живыми рыжеватыми лучами шедшее к позднему закату солнце. Но тьма рассеялась, все шпили были целы, Ирэт растерянно уцепилась за гладкие деревянные прутья, тут же ловко сложив их и убрав под навес… А еще несколько мгновений спустя, будто вежливо дождавшись, пока служанка с корзиной белья спрячется под крышу, тучи наконец излились на ждущую землю бурным коротким дождем. На восторженные, озадаченные или испуганные вопросы своих товарок и знакомых Ирэт отвечала уверенно, что молния наверняка ударила в гору, тянувшуюся к небу гораздо ближе, чем город и крепость на малом отроге. Известно ведь, что молния любит бить в самые высокие и торчащие места, так зачем бы ей в этот раз изменять своей привычке и искать кого-то среди множества одинаковых крыш? Но уже позднее, когда городские жители и пастухи из горных поселений делились новостями, точного места удара молнии так нигде и не отыскалось. «Видно, некоторых людей высшие силы как-то особенно любят», — пошутил отец, вспомнив многочисленные рассказы о том случае, которому сам свидетелем не был. В свою первую зиму на новом месте Айсель и Фарисса не единожды пересекались и с Найтом, мужем Мелочи, который приехал в столицу одновременно с ними и решил остаться тут зимовать. У Ирэт и ее семьи был свой дом, точнее, часть дома на Третьем ярусе, где кудрявый шоми временно поселился, превратив почти забытое хозяйкой жилище в настоящее уютное гнездышко. Со временем Айсель и Фариссе удалось из обрывков сплетен и случайных оговорок старших узнать хотя бы внешнюю сторону этой истории, почти невозможного брака: ведь очень редко случалось, чтобы молодому чистокровному шоми позволили жениться на чужачке. Найт с детства мечтал быть поваром, однако старшие родичи прочили ему путь знатока законов и — в будущем — наставника для молодежи; подыскали невесту из благочестивой и богатой семьи, вовсе не спрашивая ни саму девочку, ни ее жениха. Главное так и осталось навсегда темным секретом: как Найт попался на глаза господину Валакару и чем показался ему столь полезен. Глава Паучьего клана сумел выкупить свободу юноши у семьи и общины, что для постороннего человека казалось делом решительно невозможным, как если бы солнце отрастило себе четыре угла и поскакало зигзагами между землей и небом. Ведь самые старые общины племени шоми, жившие в больших городах, богатством и влиянием могли сравниться с «паучьими», разве только не раскидывали свои незримые сети на такие расстояния. Несколько лет Найт постигал столь любезное ему поварское искусство в доме своего нового покровителя, однако позже господин Валакар предназначил ему судьбу не наемного мастера, а домохозяина при работающей жене; именно так Мелочь обрела мужа, что оказался примерно ровесником ее старшего сына. Впрочем, если молодой шоми и был разочарован своей участью, то виду не подавал и с женой старался не ссориться. Да и без того дела у него хватало: вести хозяйство в доме близ Линхира, вместе с тещей, да растить двоих сыновей-близняшек, которых Ирэт родила ему три года назад. Поговаривали некоторые любопытные до чужой жизни, что этим результатом своего законного брака Мелочь была разочарована: очень нужна была ей дочь, которой можно было бы передать все бесчисленные знания и хитрости, научить всему, что умела и считала важным, а потом, в подходящее время, привести сюда работать, как сама Мелочь была в юности приведена своей матерью, а та — своей. Но так скоро рожать снова Ирэт не хотела, боясь, что ее маленькое тело не выдержит этого, и предпочитала не делить дом с мужем, а, как обычно, больше ошиваться в Цитадели, где даже в отсутствие основных ее обязанностей всегда находилось множество дел. Фариссе Мелочь понравилась с первого знакомства, да и сама работница кладовых привечала старательную и умную не по годам девочку. И если Айсель по сердцу приходилась Ирэт обманчиво-свободная и бесстрашная, почти единственная, кому покорялась предгорная высота здешних крыш, то младшей сестре ближе была иная ее сторона, стремительная и хитрая, умеющая словно быть одновременно в десяти местах огромного дома и всех подсобных строений; помнящая бесчисленное и безупречно упорядоченное содержимое огромных кладовых лучше всякой конторской книги… А также и то, что в кладовых содержалось, но ни в какие описи не записывалось. О последнем спрашивать вроде как не годилось, ответы обыкновенно бывали краткими и простыми: «это не ворованное», «это здесь недолго будет храниться», «это попросили передать»; и вскоре таинственные грузы действительно отправлялись куда-то дальше, а на их место прибывали новые. Впрочем, кое-что оказывалось маленькими подарками для самой Мелочи: хотя бы те самые белые апельсины, выраставшие в старом саду в одном из загородных домов близ Умбара, принадлежавших господину Валакару. Хранились эти драгоценные плоды долго, плотная жемчужно-белая кожура выдерживала дальние перевозки, однако в сыром виде обыкновенному человеку в пищу они не годились: из них делали ароматическое масло, которое потом, для безопасности и тонкости запаха, разбавляли каким-нибудь другим; или же кожуру и мякоть засушивали и изготовляли порошковую приправу, немного похожую на жгучий перец. Но Мелочь не была бы Мелочью, если бы и тут не выказала очередную необычную способность: белые апельсины, если уж доставались в качестве подарка, она легко и с аппетитом ела сырыми, даже вместе с кожурой, не испытывая от этого никаких неудобств. Сок, обжигавший кожу других людей, на ее руках и лице оставался только прозрачными липкими капельками; а пряный запах со временем поселился и на ее повседневной одежде, и в волосах, и даже будто в самом теле, словно редкие духи, которые не смыть было никаким купанием. А чем, интересно, был невесомый золотистый блеск, видимый иногда на ее алом поясе, цветных юбках, ловких смугловатых руках или задорных темных кудряшках? Это легкое мерцание в свете огня или солнца было похоже на мельчайшие крупинки пудры, но ведь Ирэт никогда не красила и без того свежее лицо… — Похоже на блестки? — припомнил отец-король, когда Фарисса, беззаботно болтая, между делом поделилась с ним очередным занятным наблюдением. — Какая-то краска, она безвредная, но трудно смывается. Еще лет пять назад Мелочь где-то ее достала и один раз вымазалась для смеха, а потом неделю тут и там сверкала, как в золотой пудре. Хотя странно, что эта краска у нее до сих пор зачем-то хранится… Подумав, Фарисса согласилась, что краску такого редкого цвета легче было бы представить не в кладовых с едой или вещами, а в маминых рисовальных запасах. Ведь среди созданных ею картин встречались и зарисовки мэллорнов с золотой осенней листвой, и портреты некоторых родичей или знакомых с золотистым цветом волос или глаз… Хотя Арвен без всякой сверкающей пудры, самыми обыкновенными красками умела передать тот особый цвет и блеск, чистоту света и глубину легшей рядом тени, неуловимую игру близких оттенков, так что человеческому взору они виделись совершенно настоящими. Тут и там между собственных работ королевы находились творения иных художников, из числа людей и эльфов, исполненные в разные годы, но равно бережно сохраняемые от разрушительного действия времени. За каждой картиной жила целая история: иногда — одного дня или часа, иногда — многих сотен и тысяч лет. Айсель и Фариссе это было внове, ведь в Умбаре не принято было изображать настоящих людей, и большинство лиц сохранялись лишь в памяти тех, кто видел их вживую. Здесь же изображения столетней давности легко соседствовали с точными копиями портретов из Первой или Второй Эпохи; и на большинство находилось простое объяснение: изображенные на них — наша семья. Слово за слово, сумрачным непогожим днем или темным вечером, среди теплого сияния светильников, тянулись за первыми беспорядочными вопросами рассказы и легенды, по которым другими существами и в другие времена было написано множество книг и песен на разных языках. Уж на что были хороши вовсе не забытые страшные сказки, что в прежнем доме рассказывали родственницы или старая Онрен, а новые оказались ничуть не хуже. То были понятно пересказанные кем-нибудь из здешних родичей повести об эльфах и людях, живших столетия и тысячелетия назад; о диковинном народе духов-айнур, что умели менять облик, как человек меняет одежду; о давно завершившихся войнах, из чьих итогов постепенно вырос нынешний мир; о великих бедах, рядом с которыми Злозимье узнавалось слабым, но таким похожим эхом; о деяниях, смотревшихся одновременно и подвигом, и бессмысленным сумасшествием, что приходилось Айсель удивительно по сердцу… Было, конечно, жаль, что древний Белерианд, за исключением нескольких маленьких частей, ныне покоился под океанской толщей; однако в Средиземье, притом даже неподалеку от гондорской столицы, кое-где проживали еще те, кто там родился или пришел туда из заморского Валинора. Хотя большинство, конечно, были помоложе, но в сравнении с обычной человеческой жизнью разница между теми и этими представлялась не такой уж значительной. С Леголасом, главным в итилиенской эльфийской общине, Айсель и Фарисса познакомились той же первой зимой, когда лед на Андуине стал привычной надежной дорогой, и лесной принц выбрался проведать старинного друга по ту сторону реки. О двух девочках, новоявленных королевских дочках, эльфу перед тем уже кто-то разболтал, так что, знакомясь с ними вживую, Леголас не выказал большого удивления, разве только выразительно поглядел на счастливых приемных родителей: ну и кто из вас тут с ума сошел, или оба сразу? Вслух, однако, лишь тихо спросил позже, думая, что младшенькие не слышат: не надоело ли Арагорну за столько лет возиться с детьми. «Мои годы еще маловаты, если сравнить с твоими, — пошутил в ответ король. — А дети быстро растут, надоесть не успевают. Вот заведешь, наконец, своих, тогда сам это поймешь». «Мне хватает пока двоюродных, со всем их потомством», — мучительно вздохнул Леголас, явно недовольный тем, куда вдруг вильнула эта дружеская беседа, и прибавил к тому еще нечто выразительное на родном языке, даже так звучавшее постыдно-увлекательно. «Двоюродными» звались две двоюродные сестры и двоюродный брат Леголаса — дети родной сестры его матери. Эти трое, правда, были гораздо старше лихолесского принца и рождены еще в Первую Эпоху, а в Итилиен переселились из Ривенделла, когда старое поселение оказалось почти покинуто обитателями. Могли бы они отправиться за море, однако Аман пока не представлялся этим беспокойным и любопытным душам единственной желанной целью. Так что, не долго раздумывая, Алассэ и Нариэль со своими детьми, внуками и правнуками, а также неженатый Гилдор, отправились в земли разраставшегося людского королевства, на новом месте обретя соседство и приятельство с переселенцами из лесного народа, а заодно и с младшим двоюродным братом. Глава общины рад был получше узнать родичей, с которыми лично познакомился только перед походом Братства, однако в качестве близких соседей это разросшееся семейство оказалось слишком уж беспокойным. Эльфы бывали довольно частыми гостями в столице, более выносливые и привычные опасным по зиме путешествиям. В Итилиене обитали переселенцы не только из Лихолесья, но и из Ривенделла и Лориэна, а несколько перебралось сюда даже из Серых Гаваней, отчего-то не пожелав пока отправиться оттуда в иную сторону. Нынешними долгими зимами все это пестрое сборище без дела не сидело, однако за бесчисленными хозяйственными заботами находило время и для веселых домашних праздников, и для поездок в город, в гости к своим круглоухим друзьям. Леголас наведывался к Арагорну, совмещая старую дружбу с обязанностями главы общины; Алассэ и Нариэль навещали Арвен, с которой, несмотря на разницу в возрасте, были дружны еще со времен ее юности; Гилдор заглядывал в гости к темнолицей Амаке, чаще заставая целительницу не дома, а на службе… Тут впору было вообразить любовную историю, за давностью лет угасшую, но не забытую, однако истинная причина звучала гораздо проще: лет тридцать назад, когда Амака только пришла в Минас Тирит, она еще плохо знала вестрон и не имела в Гондоре знакомых, на чью помощь могла бы надеяться. Одним из первых ее друзей стал как раз Гилдор, и пришелица-иностранка некоторое время прожила в доме его семьи, обвыкаясь на новом месте, совершенствуясь в языке и в целительском искусстве: перенимая знания эльфов и делясь своими, принесенными сюда с далекого Южного материка. «Амака-квака! — дразнила иногда Амариэ свою почти что тезку, вовсе уж мимо всяких приличий распуская острый язык. — Амака-собака-улыбака!» Если такую грубость слышали старшие, дочка наследника бывала наказана, однако сама целительница на дразнилки отвечала лишь добродушной улыбкой, будто забавно ей казалось, с какими животными тут рифмуется ее имя. Против лягушек она ничего не имела, а собак справедливо считала вернейшими друзьями людей и эльфов, с самых древних веков их жизни в этом мире. Да и вовсе, казалось, не имела эта женщина отвращения или злобы ни к каким живым существам, кроме больших пауков и иных ядовито-кусачих тварей, которых очень много водилось на ее родине. Оттого не были ей по душе бесчисленные легенды о приключениях хитрого Паучьего короля, которые с Южного материка давно уж дошли до Умбара, в поэтическом переложении дав название тамошнему торгово-бандитскому союзу и его главарям. Целительница, выросшая в тихой деревне, с детства была приучена быть честной, жить чисто и просто, а справедливость разумно сочетать с милосердием; запутанное кишение теневой стороны огромных городов так и осталось для нее чуждым и непонятным. У Амаки за долгие годы жизни и безупречной службы завелось много друзей и добрых знакомых в столице и окрестностях, однако семьи здесь она так и не создала, хотя явилась когда-то в эти края еще не старой женщиной. Жених ее остался на родине, так как старшие не позволили ему присоединиться к невесте в ее путешествии; и никакого иного супруга Амака не желала, веря, что однажды воссоединится с любимым, если не в этой жизни, то в какой угодно последующей. — Но почему ты покинула его и всех тех, кого знала и любила? — однажды, не утерпев, спросила Айсель, зная, что нарушает этим пожелание приемного отца: не болтать излишне о таких вещах и не будоражить Амаку с ее странной верой. — Почему сюда пошла, и как нашла этот город? — Сны позвали меня, указали цель и дорогу, — ответила Амака, и в ее улыбке таинственная чужая вера смешивалась со светлой печалью. — Во снах я видела лица, которых не встречала наяву, и город, не похожий на деревни моего народа. Минас Тирит звался он во сне, и я чувствовала, что именно в нем моя судьба. Вот и пошла ей навстречу: лучше, как говорят, сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. — И когда ты пришла сюда, то узнала место, которое видела во сне? — с удивительной даже для себя жадностью переспросила Айсель, чувствуя, что вот, перед самым ее носом, за знакомым лицом прячется новая невероятная история, ничуть не хуже всех прежде известных, записанных на светлой бумаге или рассказанных темным вечером… — Как в предвидениях или пророчествах? — Может, это было предвидение, а может, какое-то иное послание и подсказка, но цели она так и так послужила, — легко согласилась целительница. — Здесь я узнала некоторые лица из снов: вот, например, Гилдора и еще кое-кого из его семьи. Узнала, что имя места, явленное мне, вовсе не бессмысленные выдуманные звуки. А вот сам наш город… Его я не узнала или не видела, пришлось впервые познакомиться при живой встрече. Айсель тут же вообразила — отчасти припомнив рассказы других старших — как красив и светел был Минас Тирит до прихода Злозимья, когда лето было дольше и благодатнее, а вся зима нынче показалась бы ранней осенью, кроме, разве что, коротких грозных метелей, прилетавших с Белых гор. Если Амака впервые увидела столицу в те времена, то ей повезло с этой первой встречей — как чуть позже повезло увидеть наяву знакомых по сновидениям существ и сообразить обратиться к ним за помощью. И как, наверно, удивился Гилдор этакому знакомству: приступает к нему чернолицая женщина и, едва умея объясниться на всеобщем, рассказывает, что во сне его видела. Впрочем, эта эльфийская семья с давних лет будто притягивала к себе всяких странных и сумасбродных смертных, и Амака среди таковых первой или последней не была. В знак дружбы эльфы подарили целительнице ткань, называемую древесным шелком: изготавливали его довольно долгим и сложным способом, однако исходным материалом могли служить многие виды древесины, а получалось ничуть не хуже, чем творение гусениц-шелкопрядов; к тому же последних получалось развести и прокормить далеко не везде. Подаренного отреза — жемчужно-белого, тонкого, но прочного — хватило сшить широкие штаны, длинную рубаху-тунику и шапочку, и Амака с удовольствием наряжалась в них по большим праздникам, хоть ненадолго расставаясь с привычными скромными одежками темных расцветок, которые не жаль было испортить при работе. В холодное время года целительница прибавляла к костюму еще стеганую нарядную куртку с дорогими пуговицами, обшитую по наружному слою тем же древесным шелком и украшенную серебристой тесьмой. Все вместе должно было бы смотреться красиво, но на деле получилось просто странно: переливчато-белая одежда не прибавляла Амаке ни стройности, ни изящества, подчеркивала уже старческую грузность ее тела и черноту кожи; разве только белки глаз ярко блестели, будто откликаясь цвету ткани. Вместо обыкновенного вышитого узора целительница покрыла наряд разновидными линиями хирургических швов, будто зачем-то показывая любому знающему взору свое искусство в латании повреждений живой плоти. Бесчисленные идеально-ровные стежки, исполненные белой нитью из обыкновенного шелка, в покое оставались почти невидимыми, но стоило их хозяйке начать двигаться, как они выдавали свое присутствие на одежде, выделяющимися линиями будто опутывая тело женщины призрачной сетью. Непривычные люди поглядывали подозрительно, тайком крутили пальцем у виска, или складывали руки в знак, отгоняющий зло; те, кто давно знал Амаку, не придавали значения ее выбору нарядной одежды: мало ли, какие обычаи помнит она со своей далекой родины? Гилдор при случае сопровождал давнюю подругу на празднествах, а на чужие расспросы и шутки чаще глядел с молчаливым недоумением, невинно моргая большими светло-серыми глазами «цвета тумана». Как и все мужчины в его семье, он не был склонен к шумным ссорам, предоставляя эти беспокойные развлечения особам другого пола. — А если кто будет слишком уж допекать, — в шутку посоветовала однажды Амаке неугомонная Нариэль, — поменяй им местами лицо с задом, и так обратно пришей. *** Ночи разгара зимы в Гондоре ныне были долги, бездонны и щедры на секреты, а дни часто терялись в непроглядной пелене долгих метелей, когда впору было вовсе перепутать верх с низом и воздух с водой. Однако здешняя тьма, как мнилось Айсель, была совсем иной, сравнимая разве что с вершиной сухого сезона в Умбаре, когда материковый ветер отбрасывал прочь морскую сырость и ненадолго одаривал прибрежных жителей свежим кусачим холодом. Здесь ветер неумолчно плясал, тысячами незримых щупалец обнимая и тянущиеся к небесам горные хребты, и долину меж ними, и город-крепость на малом отроге; и в шуме его то и дело слышались чуткому уху знакомые голоса и звучащая речь, лишь только невнятным оставался смысл слов. Старшие остерегали: если услышишь — ни в коем случае не поддавайся и не пытайся выйти из дома или открыть оконные ставни. Сами, дескать, так и не выяснили, от чего это происходит, но уж точно знаем, что добра в этом никакого нет. Айсель, впервые с чужих слов узнав об этом зимнем чуде, колебалась: и не хотелось злить новую семью, где были к ней так добры, и одновременно тянуло испытать на себе, действительно ли ветер тут говорящий; правда ли, что голоса насылают безумие, и не сможет ли какой-нибудь разум с ним справиться, уже прикоснувшись? Вскоре выдался случай проверить, но обернулся, против всех ожиданий, лишь непонятным тоскливым полусном, в котором чудящийся звук вроде был похож то на голос тети Ханы, то на голос кровной мамы, что почти уж изгладился из памяти; а может, напоминал он о Рании, Линдиссэ, госпоже Эвде или старой Онрен… Фарисса, тоже услышав, взобралась к сестре на кровать, обняла, уцепилась изо всех сил — не отпущу, больше не дам чужому тебя увести, пусть сначала меня схватить попробует! Но Айсель не рвалась никуда бежать, скованная безмятежным безволием, так непохожим на ее дневную жизнь и обычный нрав; а вокруг, в неверном свете единственной оставленной лампы, качались тени, подобия которых не находилось среди окружающих вещей, и смотрело, наверно, из какого-нибудь темного угла то таинственное, что уже приходило прежде, даруя облегчение в лихорадочных снах. И никогда — это Айсель поняла и как следует обдумала — не являлся здесь в дремотных видениях или опасных мечтах Нурненский Убийца: образ его поблек, словно мог жить лишь в жарких южных землях, и весь страх перед ним уснул с первым прикосновением зимнего ветра и первыми снежинками, упавшими на волосы. Да и множество иных страхов, неприязней и недобрых ожиданий, накрывавшие прежнюю жизнь будто тяжким низким потолком, ныне почти забылись, потерялись на свободных просторах моря и земли, что девочке довелось с тех пор преодолеть, или исчахли в здешнем сумрачном покое. Тусклым, тяжелым и невероятно старым казался Белый город в темную пору предзимья; однако же наступившая следом настоящая зима будто помнила, каким он был в прежние годы, до знакомства с нею, и своими силами пыталась вернуть ему утраченную красоту. Вьюги, то прилетавшие с гор, то будто длинным языком тянувшиеся с севера, прятали в слепом бесцветии свою старательную работу, как прячет наследные секреты искусный мастер. Когда же облачные одеяла, истощив снежный запас, таяли, утаскиваемые неутомимым ветром, то взору вышедшего солнца и земных обитателей представал словно обновившийся или примеривший чужую маску мир. Старинные камни, помнившие нуменорских переселенцев, не могли возвратить давнюю свежесть и белизну, однако ее с лихвой восполнял снежный наряд, еще не тронутый пылью, грязью и печным дымом. В одних местах садился он тончайшей вуалью вроде инея, сверкающей, как шелковая сеть со множеством крохотных бриллиантов; в других — прятал под сугробами целые дома, собирал из перевитых наносов жемчужные статуи, чью форму не удалось бы описать словами людских языков… Лед, вырубаемый из открытых водоводов, казался поделочным камнем, разновидностью белого опала, и в его дымчатых глубинах застывшие светлые облака мешались с созвездиями мельчайших пузырьков. От самой воды, ненадолго освобождавшейся из ледяного покрова, поднимался пар, и прикосновение к ней вправду походило на ожог — но это лишь резкий холод притворялся жаром. То тут, то там, откликаясь на самое малое тепло, сквозняком пробравшееся наружу, бледными искривленными клыками вырастали сосульки, грозя неосторожным людям увечьем или гибелью. На скальных склонах выходы подземных вод оборачивались седыми бородами ледопадов или сверкающими чередами хрустальных слез в морщинах каменной кожи. Везло тем, у кого в домах были окна со стеклом, если только их удавалось на время оставить без внешних деревянных ставен. Зима тогда становилась воистину художницей, и на гладкой прозрачной поверхности вырастали переплетенные заросли диковинных трав, цветов и деревьев — единственных, что доводилось ей создавать; если всматриваться подольше, виделись среди них очертания сказочных зверей и хитро свитых гнезд. А когда на морозные узоры падал чудом прорвавшийся луч солнца — серебро и голубизна украшались вдруг сияющей рыжиной и оттенками розовых лепестков, белый расходился на радугу, и виделись на миг танцующие среди ледяных лесов крохотные золотистые человечки. Старшие говорили: хорошо еще, что не случилось в этом году ледяного дождя. Айсель подумала было, что так здесь называют град, который иногда приключался и на ее родине, однако мама объяснила различие, а заодно показала нашедшиеся у нее в запасе давние рисунки Мириэль — даже того года, когда Злозимье впервые пришло в эти края. Тогда, говорили, намерзший осенью лед не растаял полностью до середины весны, и страшной работой стало извлекать из него тела погубленных, четвероногих, крылатых и даже двуногих, как из бесцветного могильного янтаря. В обычном снегу –рассказывали приемные родители — можно было соорудить убежище и в нем переждать метель, как северные жители лоссоты; но вот затяжной ливень, растекающийся по земле и скоро замерзавший, был гораздо более коварен и жесток. После обильных снегопадов вышедшее солнце одаривало землю многоцветьем, не похожим на летнее: бесчисленными оттенками лилового, золотистого, голубого, рыжего и розового, будто распускало по новенькому безупречно-белому листу разведенные до полупрозрачности краски. Там, где весной вспыхивали пестрые созвездия первых цветов, а летом царствовала пышная зелень деревьев и трав, ныне рос снег: неистребимый белый сорняк, рождающий бесконечность мельчайших кристаллических хвоинок и лепестков. На грани между ясным небом и остатками снежных облаков лучи светила прорывались сквозь прорехи в медленно тающей мгле, и по земле, как диковинные призрачные звери, бродили солнечные пятна: вот яркость и блеск, вот обманчивый непрочный полусвет, а вот снова сумрак, будто и не было ничего иного всего мгновения назад… Ветер почти не унимался, разве только становился сухим, до кровавых трещин кусая кожу. Дышалось в нем странно-легко, даже после недавней простуды, а обыкновенные запахи большого дома и города чувствовались вдруг невероятно яркими, словно нарочно выделенные в прозрачном воздухе. И Айсель, точно как в прежнем доме, старалась читать эту незримую книгу, отгадывая источники сплетаемых ветром ароматов, разве только здесь даже из дома было видно гораздо дальше, а горизонт не окаймлялся стенами. Из некоторых окон Цитадели, если как следует извернуться, виделся ясными вечерами уходящий за Белые горы закат — туманящая зрение и обманывающая разум игра рыжего света, сине-сизых огромных теней и белизны снежного покрова. Казалось, последние лучи скрывающегося солнца становятся густо-текучими, как огненная кровь земных недр, и с прозрачного неба, прорезая сумрак близкой ночи, тянется вниз то ли сияющая дорога, манящая любопытных к неотвратимому шагу, то ли извитый пламенный язык, норовящий слизнуть неосторожных. Мама и папа считали это видение лишь добрым обещанием древних западных владык-духов, а некоторые иные люди верили, что путем закатного пламени отправляются прочь из этого мира души умерших. Некоторые слуги исполняли нехитрый обряд, пришедший в королевский дом из города и предместий: последние лучи особенно яркого закатного солнца нужно было поймать в маленькое зеркальце или в иную отражающую вещь, а на ночь спрятать ее под подушку и во сне ждать знамения или остережения. Айсель и Фарисса однажды, не удержавшись, тоже решили проверить действенность этого фокуса, благо маленькие зеркальца, размером поменьше ладошки, тут имелись у обеих. Результат ничуть не впечатлил: Фариссе приснился какой-то вроде бы незнакомый дом, а Айсель могла смутно припомнить только снег, отпечатавшиеся на нем многочисленные следы и что-то про кошек. Ничьего послания или предсказания тут не усматривалось: скорее уж самые обыкновенные сны, в разных сочетаниях повторявшие впечатления настоящей жизни, так что забава с зеркальцами вскоре наскучила. С другой стороны дома без всякого труда гляделся рассвет, стоило лишь отыскать подходящее окошко: солнце выползало из-за Гор Тени, и те оправдывали свое имя с лихвой. Густая тень, в которой кроме обыкновенного черного прятались еще сотни разновидных оттенков, прилипчиво обнимала долину долгими ночами, а утром отпускала неохотно, медленно разжимая тысячи призрачных ладоней, сначала отползала от столицы и предгорий, потом давала рассвету путь на Пеленнорскую равнину и реку, и наконец ускользала из Итилиена, укладываясь спать на незаселенных темных склонах — до близкой следующей ночи. Жутки и от этого только более заманчивы были папины рассказы о стране, лежавшей за этими горами: об огненной горе, когда-то закрывавшей небо сплошным дымом, а в теле своем таившей сияющую жидкую лаву; о Темном Властелине, который в Умбаре был известен под множеством других имен; о дикарях-ирхи, из которых этот Властелин сумел сделать солдат и рабочих; о земле, на многие лиги пути превращенной в отравленный шлак, и о городе-крепости, ныне оставившем по себе лишь руины, населенные мстительными призраками… Много было сказано об одном и том же, но различались воспоминания приемных родителей и их старинных друзей, гондорские хроники и песни менестрелей, и вовсе иной была память умбарцев о том, что они именовали Северной войной. А ныне — так доносили разведчики — Мордор постепенно утрачивал старую черноту, давшую ему когда-то имя. Постаралось Злозимье, в первые же свои годы перевалившее Горы Тени в низких местах и теперь по зимам щедро заваливавшее бывшее обиталище зла чистым снегом. К поздней весне снег таял, и земля, дотоле много лет знавшая лишь редкие ядовитые дожди, возвращалась к жизни. Первые травы, какие-то родичи клевера, тускло-зеленой сетью заплетали отвалы битого камня и темного песка, выискивая среди них любой мало-мальски плодородный закуток, перерабатывали оставшиеся ядовитые вещества, не давали разлетаться пыли, вместе с ветром прежде рождавшей опасные пыльные бури. Обыкновенная почва, тихо нарастая, поглощала обломки, мусор и безымянные непогребенные кости; листья обретали очертания открытых к небу зеленых ладоней, вьющиеся стебли становились крепкими и толстыми, как канаты, а цветы скоро утратили белизну и засияли самыми яркими оттенками алого, рыжего и желтого, словно впитав в себя уснувшее глубоко под землей пламя. Что же до призраков — может, и не существовало их там вовсе, и некому было откликнуться, когда метель пела чуждыми голосами над спящей безлюдной землей. Дальше к юго-востоку былая зловещая пустошь заканчивалась, и начиналась земля вовсе обыкновенная: легко находился на картах обширный оазис вокруг огромного соленого озера, пронизанный впадавшими в него пресными реками. Рассматривая страницы в книжке землеописаний, Айсель попробовала представить, где среди старых и новых поселений, в изобилии наводнивших этот кусок карты разноцветными точками, орудовал когда-то Нурненский Убийца. Страшно и заманчиво было верить словам Имада, что ночное чудище из сказок старой Онрен на самом деле было настоящим человеком, пусть даже долгоживущим. Сосредотачиваясь, девочка призывала давние тяжкие полусны, здесь утратившие былую силу, но не забытые; соединяла являвшееся в них призрачное лицо и бесформенную тень с иноязычными именованиями на карте, с очертаниями незнакомых гор и берегов, точками крепостей и извитыми линиями рек. А после, уверившись, что отыщет нужные слова — впервые поведала эту историю Элендилу и Амариэ, которые, оказывается, раньше не слыхали про Убийцу, в отличие от старших родичей. «Знаешь, а орков я бы и сама с удовольствием порезала!» — хихикнула Амариэ, не смущаясь укоризненного взгляда старшего брата. Страшных сказок здесь, впрочем, и без того знали предостаточно. Чего стоила, например, история о драконе — последнем из известных во всем заселенном западном мире. Именно с таинственного появления крылатого зверя в нагорье Эмин Муила, а точнее, с его скоро случившейся гибели в тех же местах, началось в Гондоре и окрестностях Злозимье — таинственное явление, сколько уж лет притаскивавшее в южную страну суровые зимы с северного края мира. Ни одна из прежних историй о драконах не сообщала о способности этих существ повелевать погодой, особенно после своей смерти, да еще и на таких расстояниях, так что умные люди и не люди приписывали это дело какому-нибудь скрытному духу из народа айнур. Многие полагали, что дух прибыл в эти земли вместе с драконом, но после его неудачного сражения с местными сбежал и начал, мстя за товарища или выполняя какой-то иной замысел, вредить. Твердых доказательств тому не находилось, однако в этот домысел укладывались и оживающие тени, и ветер, подражавший звучащей речи, и всякие иные странности, в обыкновенных северных зимах не водившиеся. «Будешь ночью шуметь — заберет тебя зимний дух!» — пугали своих детей некоторые крестьянки и горожанки; в королевской же семье старшие ограничивались простым понятным остережением не выскакивать на холод без теплой одежды или слишком разгорячившись. Страшилками иногда любили тут побаловаться слуги, особенно если из-за непогоды им приходилось ночевать в Цитадели; а младшие дети наследника и примкнувшие к ним новоявленные родственницы рады были послушать, если только взрослые не отсылали их. Во время долгих метелей, наполнявших воздух до самого неба мечущейся слепой мглой, на высоте Цитадели ветер был сильнее, чем на нижних ярусах, и выход наружу грозил опасностью даже здоровому взрослому человеку. Многие из стражи и прислуги, имевшие жилье в городе, выбирали место службы убежищем в непогоду, что нынешними уставами позволялось, а то и предписывалось, во избежание несчастных случаев. В Цитадели достаточно было обустроенных мест для ночевки остающихся, чтобы не стеснить постоянных обитателей; в готовности поддерживались и иные нужные припасы, чтобы все могли безопасно и почти удобно устроиться. Казавшийся бесконечным танец метели стирал границы между ночью и днем, так что Цитадель, ставшая осажденной крепостью под натиском безликого врага, всякий час полнилась тихим деловитым шебуршанием вынужденного, но привычного многолюдья. Одни чинили сломанное и прохудившееся, разгребали отложенное и доправляли накопившиеся недоделки, которых набиралось едва ли меньше, чем дома; другие, освобождаясь от своих обязанностей, затевали игры в карты, шашки или лабиринт; некоторые гадали, хотя подобные занятия в королевском доме не приветствовались. Те из служанок, кому было привычно пересиживать непогоду в Цитадели, занимались в свободные часы вязанием или шитьем, припас для которого наловчились хранить на месте своих рабочих пристанищ. Если ветер ослабевал, часть незанятых людей отряжали разгребать снег, пока важные выходы совсем не завалило, однако при сильных порывах в голову неосторожному могло запросто прилететь что-нибудь гораздо потяжелее снежных хлопьев. Так что, ожидая затишья, выходить старались только в защищенные со всех сторон внутренние дворики, или к помойным ямам и водоводам, укрытым от непогоды временными деревянными постройками. Доканчивая обыкновенную работу — обсиживали привычные теплые места, сбивались тесными стайками; оставляли света достаточно для рукоделия, а то и меньше, заводили сказки и песни, рожденные после прихода Злозимья или задолго до него. Убедившись, что нужные двери закрыты, и звук голосов не помешает еще работающим или уже спящим, веселили компанию песнями про Крысу-пьяницу с пиратского корабля, про трактирного Клопа, ворующего кошельки у захмелевших гуляк, про Лунаря, спускавшегося с неба за пивом и пренебрегавшего своими обязанностями, и про Солнечную деву, возвращавшую на место бестолкового товарища… Если надоедало смеяться — затягивали песни горных пастухов или фермеров с равнины; песни моряков, солдат или горожан, а то и вовсе что-нибудь надрывно-жутковатое о лихой жизни беззаконных бродяг, разбойников и воров. Столичный вестрон мешался с десятком диалектов, старых и новых, и не были тут в почете книжные баллады о доблестных королях, прославленных эльфийских воителях или прекрасных честных леди. Среди слуг мало было ученых по-книжному, а вот охотников и умельцев до пения набиралось довольно много; голоса поднимались и сплетались в уже привычном соседстве, и слышалось в них то горное эхо, то вечное дыхание океана; то шорох и скрип корабельных снастей, то мерный шаг тяжелых сапог по пыльной дороге, то крик ночной птицы или одинокий женский плач, то гул бескрайних древних лесов, потревоженных бурей, или гомон и буйный смех завсегдатаев грязного кабака, звон ожерелий танцовщицы и небрежно брошенных монет… А бывало, когда сердца до краев пресыщались грустью и жаждали иного, вспоминал кто-нибудь песню, рожденную не безымянными народными творцами в прежние времена, а одним известным разумом, из своей только мысли и души. Такое звучало странно, из обыкновенных слов сплетались строки хитровывернутые и порою непонятные, откликавшиеся в сердце образами зыбкими и смутными, как тени на воде. Захотелось луне, той, что плачет ночами, Прикоснуться к земле. Может, знаешь зачем? Чтоб меня опечалить? Может, знаешь, откуда эта прихоть луны? Не с того ли случайно, Что жасмина и нарда белизну облачала Эта ночь, и сливался аромат их с лучами… Или просто затем, чтоб меня опечалить? * В чьем разуме родились странные созвучия, этот причудливый напев, по духу больше южный, чем северный? Были ли слова на вестроне лишь переложением с другого языка, или же слушатель, имеющий дар сочинительства, выдумал их на существующий старый мотив? Собравшиеся не доискивались, озадаченные или на краткие минуты завороженные, и после мало у кого уж оставалось настроение на песни, так что одни расползались на покой, а другие, ожидая более позднего часа, коротали время уже за сказками, которых тут водилось не меньше. Пугая друг друга, рассказывали о Серебряной реке, забирающей души неосторожных или брошенных детей и уносящей их далеко-далеко, в неназванные края по ту сторону видимых звезд. Вспоминали рассказы о гигантских богомолах-оборотнях, прикидывающихся людьми и пожирающих неосторожных путников, ищущих приюта в их гнезде. Опасливо хихикали над байками о проклятых кинжалах, кухонных ножах или хирургических инструментах, способных сводить своих владельцев с ума и внушать им ненависть к тем, кого они прежде любили и оберегали. Смеялись над правдивой повестью дедовских времен — о слепом младшем сыне из богатой семьи, для которого родичи взяли самую уродливую невесту, какую только смогли отыскать, чтобы больше никому не приглянулась и не смогла изменить. От этой истории, поговаривали, родилась известная теперь злая поговорка: «нашел слепой себе красавицу». Если же и тут не угомонялись болтуны, то припоминали городские байки о садовнике, вскормившем розовый сад собственной кровью; о матери, умершей при родах, а потом забравшей с собою и рожденного младенца, и мужа, и всех родных — чтоб на Той Стороне не скучать… Несколько раз, замечая в темном углу притаившихся детей, старшие слуги пытались прогнать их, но неизменно находился кто-нибудь, останавливавший строгих: пусть, мол, слушают, и без нас уже много чего знают. Поглядывали на Айсель, помня слухи о старых обычаях южных племен, когда девочки чуть старше нее становились женами и считались взрослыми женщинами. Амариэ слушала взахлеб, до последнего слова ловя и похабные песни, и кровавые жестокие сказки, будто напитываясь ими; с малых лет влекли ее темные стороны людской жизни, как бы ни старались родичи направить ее пристрастия иным путем. Король и королева такие забавы не одобряли: на их взгляд, и без того много было страшного и грязного кругом, чтоб еще сочинять его для досужего развлечения. Приемный отец объяснял: сказка про Серебряную реку пришла из далеких краев на востоке и повествовала на родине о небесном созвездии, а заодно и объясняла веру жителей тех земель о пути души после смерти. Садовник, вернувшийся в город после Войны Кольца и вырастивший около нового дома необыкновенный сад, тронулся умом от неустроенной и несчастливой жизни, вот и показались ему алые розы кровавыми. Младенцы в первые месяцы после рождения очень уязвимы и хрупки, и любая мелкая болезнь или случайность может погубить их, особенно если ребенок осиротел и остался без материнской заботы. Заблудших путников на малолюдных дорогах губят дикие звери или охочие до наживы бродяги, а вовсе не богомолы. А чтобы поссориться, кого-нибудь возненавидеть и измыслить жестокую месть, людям не нужны никакие проклятые ножи, да и вряд ли кто-то сейчас сумел бы изготовить такую вещь. Король советовал старшей приемной дочке пореже задумываться над услышанным во время вечерних посиделок слуг, а если уж ее так прельщали жуткие истории, то достаточно их существовало среди повествований о минувших эпохах. Эти сказания, записанные памятливыми эльфами и учеными людьми, выдумки в себе содержали меньше, зато сохраненное в них давно ушло из мира и не воображалось готовым выскочить из каждого темного угла. Может быть, посоветуй такое кто иной, да хоть иными словами скажи — Айсель ответила бы острой злостью или угрюмым молчанием, как в прежнем доме; но у приемного отца получалось наставлять детей, не скатываясь в жестокое принуждение и запугивание. В древних хрониках и правда отыскивалось много интересного, если только было понятно и без ненужных словесных вывертов изложено. Старшие, озадачившись, добыли несколько хороших переложений, а еще больше могли рассказать сами, тут же объясняя непонятное и дополняя упущенное, и никакой из вопросов Айсель не был встречен насмешкой или порицанием. Дела учебные тоже вскоре пошли неплохо; девочки удостаивались похвалы от Мелетрис или приемных родителей; незнакомых или неразборчивых слов в речи окружающих почти не оставалось. Мама говорила: на самом деле в Умбаре их научили хорошо; здесь оставалось лишь продолжать обучение, а не начинать его с пустого листа. Эльдарион по просьбе родителей отыскал несколько книжек с довольно новыми повестями, не слишком мудреных и не похожих на переложения старинных сказаний, но интереснее, чем обыкновенные учебники с нарочито-простыми короткими текстами. Айсель не стала признаваться, что ей такое было в новинку: в дедовом семействе чтение для забавы не особенно одобрялось, хоть у детей, хоть у взрослых. Девочка, конечно, знала, что разнообразные песни, стихи или повести сохранялись некоторыми увлеченными людьми в письменных сборниках, однако в доме господина Валакара, как и среди здешних слуг, их лишь пели и рассказывали вслух, запоминая «с голоса», а потом передавая другим, и так — бесчисленное множество раз. В книгах же в строгом порядке обитали домашние рецепты, подробные описания необходимых обычаев, приличий, церемоний и обрядов, перечни доходов и расходов, купленного и сработанного, посаженного и собранного; в особых книгах семейной записи отмечали родившихся, вступивших в брак и умерших; существовали также летописи и хроники о событиях минувших лет. Это были описания мира, каков он есть, и предписания, каким он должен быть, и никакой смутной выдумке, размытому толкованию или непроверенному домыслу среди этого порядка места не находилось. Здесь, в Минас Тирите, издавна было по-иному. Свои книги, в добавление к уже привычным конторским, водились и у родителей, и у Элендила с Амариэ; для Эльдариона долгое чтение подходящим развлечением не представлялось — в настоящей жизни он уже не раз отыскал то, чего никакие гондорские или эльфийские книги дать не могли. Про принца Эарнила говорили, что он любит всякие странные истории, но в чем их странность — предпочитали умалчивать, или же сами этого не знали. Огромная библиотека была частью Цитадели; другая, меньшая, находилась в Палатах Врачевания, однако ее содержимое не исчерпывалось лишь медицинскими учебниками и справочниками. По словам старших, было еще несколько общественных библиотек, созданных учеными городскими жителями, а многие богатые семьи заводили собственные, по своим вкусам и средствам. В библиотеку Цитадели вот уж сколько веков чего только не попадало: и немногие документы, спасенные из утонувшего Нуменора, и попавшие сюда через эльфийские общины записи из утонувшего еще раньше Белерианда, и тексты на языках, в этой части мира никому не известных — они ждали, когда у кого-нибудь появятся знания прочитать их и перевести. Может быть, среди этих разрозненных бумаг и выделанных кож, табличек из глины и металла, отбеленных огромных листьев или шелковых свитков таились знания о многих странах за пределами здешних карт и землеописаний? Может быть, сумей кто-то лишь перевести письменность иных языков — и открылось бы многое о тех, кто на них говорил и писал? Но шли годы и столетия, загадок лишь прибавлялось, а переводчиков не отыскивалось. Истории разных народов и стран — запада и востока — сохранялись рядом, такие близкие и так неумолимо разделенные, все еще ожидая желанного посредника, что сможет рассказать их друг другу, объяснив различие и связь, а заодно открыв то, что лежит между ними. Освоившись в новом доме и разведав, где можно ходить, не мешая взрослым и не вызывая их недовольства, Айсель то и дело бродила одна, таясь уже не от Фариссы, а от вездесущей Амариэ, так как родственница под игриво-пакостное настроение умело подкрадывалась сзади и щипала за бока. Тихо ступая домашними сапожками, не будя подстерегающее тут и там эхо, Айсель представляла, что в темноте неиспользуемых ответвлений коридоров, за закрытыми тяжелыми дверями или в глубоких нишах прячутся пути иной природы, когда за один шаг можно преодолеть расстояние половины мира. Страха отчего-то не появлялось, хотя, кажется, почему бы не представить тут убежище для заблудшего духа, гигантского паука, гиены-людоеда или дикого ирхи, охочего до мяса и чужого добра? Иногда сочинялись заботливо упрятанные за прочными дверями сокровища: бочки искрящихся самоцветов, монет со всего мира и всех его эпох, давно ушедших или еще не наставших; многослойные стены и устойчивые башни из слитков золота, серебра, митрила, а может, еще таких металлов, что не рождаются в этом мире, а прилетают с блуждающими камнями с иной стороны неба… А то, может, место оставалось тем же, но менялось время, начиная разматывать свои бесконечные витки в обратную сторону. Воображение, напитавшись новыми знаниями, стремилось хоть во времена Войны Кольца, хоть в годы правления Наместников, хоть еще дальше, когда все тот же город и почти тот же дом служил обиталищем для очередных прямых предков или побочных родичей… А то и еще дальше, когда города не существовало, и воображение силилось представить очертания горы и отрога, не тронутого людскими руками, простор равнины, лишь кое-где пересеченный путями пастухов и стад; изгибы берегов Андуина, не оправленные земляными отвалами, причалами и портовыми постройками. Какие люди тогда жили здесь, где были их дома, на каком языке они говорили, и был ли среди них кто-нибудь из ее предков — хоть по какой линии? Раз после долгих блужданий среди пустых коридоров, едва освещенных малолюдных лестниц и закрытых комнат приснился необыкновенный сон — готовый сюжет для поучительной сказки: волшебный лабиринт, способный одарить пришедшего любыми вещами и сокровищами, однако жестоко карающий алчных, завистливых и забывших меру. Бывало, во время безмолвных прогулок к Айсель присоединялся Толстяк или еще кто-нибудь из многочисленного общества местных кошек и котов; часто припутывался маленький Лизун, увиваясь вокруг ног, внимательно следя за неосознанными жестами и то и дело деликатно потявкивая, будто призывая из воображаемых путешествий обратно домой. Айсель внимательно и увлеченно слушала истории, которых у приемных родителей за их долгие жизни накопилось немало, так что даже не требовалось что-нибудь выдумывать: правда оказывалась лучше любого сочинения, оживляя в простых словах целый огромный мир, нынешний или давно исчезнувший. Однако бывало у девочки чувство, отчасти знакомое еще из прежнего дома, обидно-печальное ощущение какого-то несоответствия, словно во всем неисчислимом богатстве повестей людских и эльфийских, древних и новых, что-то удивительно важное оказалось утеряно или нарочно сокрыто, лишь едва ощутимым пропуском напоминая о себе. Чувство это возникло едва не сразу, как старшие начали знакомить новеньких с историей Гондора и его славных предшественников, и скоро, обретя уверенность и подобрав нужные слова, Айсель осторожно спросила об этом у приемной мамы. Арвен предположила, что ее новоявленная дочка по привычке ищет в историях Белерианда, Нуменора и их порождений хоть какую-нибудь связь со своим родным краем и с народом, среди которого провела детство. Связи такой не было и быть не могло, вот и гляделось узнаваемое пока чужим, касаясь одной половины, а другую обижая невольным небрежением. Королева решила, что лучшим лекарем тут будет время, привычка и собственный опыт, который Айсель наживет в новом доме и новой семье; иными способами вряд ли получилось бы утолить этот непокой. В конце концов, вся история эльфов и союзных им людских племен, как ни казалась велика и мудра, повествовала лишь о малой части этого огромного мира, так же, как иные истории от самых первых звезд до нынешнего дня творились во всех других его частях, столь мало связанные друг с другом. Фарисса, с которой Айсель все больше привыкала делиться тайнами, прежде чем сказать что-нибудь взрослым, вначале не могла взять в толк, что же беспокоит и разочаровывает ее сестру. Легенды о древних королях, великих мастерах, отважных воителях и прекрасных принцессах были для младшенькой достаточно хороши и, кажется, вмещали все, что там должно было оказаться. Искать же в них что-то иное, из совсем иных веков, племен и земель, как думалось младшенькой, не имело смысла. В конце концов Фарисса решила, что беспокойство и тоска Айсель вызываются или усталостью, или голодом, или неудобной одежкой, или настырной Амариэ, избравшей родственницу-ровесницу своим очередным развлечением.