Друг эльфов

Айсель удивилась, когда приемная мама спросила, чего бы ей хотелось в подарок на день рождения. Подумалось сначала, что вопрос вовсе приснился: все же часто тянуло спать после недавно перенесенной простуды. Ответ, если даже и таился где-то между других мыслей, от неожиданности потерялся; по уму нужно было бы объясниться, но об этом тоже подумалось позже… В книге семейной записи правдиво значилось, что Айсель родилась в последний день солнечного года, под самое зимнее солнцестояние; ее младшая сестренка появилась на свет в середине весны, однако всю жизнь их с Фариссой дни рождения отмечались в начале осени, когда родился их старший брат. До своего пятнадцатилетия Халед не дожил лишь несколько дней, и прежний радостный праздник омрачился невозвратной потерей, а после сестры не вспоминали о необходимости что-то отмечать. В этот год осень и без того вместила слишком многое, а лицо родного брата, как и лица кровных родителей, тетушки и дяди, тихо ускользали из памяти, как старшая дочь ни старалась удержать их. Последний день солнечного года попадал между Ночью матерей и Йолем — оказывается, рядом с известным солнцестоянием были тут иные праздники, среди которых особо увлеченные могли не трезветь целых две недели. Отдельно отмечать еще один день рождения среди бесчисленных хлопот, подготовки и праздничных йольских собраний было не с руки, а без подарков и так никто не остался. У самой Айсель, конечно, спросили «А как ты хочешь?», но девочка толком не знала собственного предпочтения и желания. Разумнее, может, было бы перенести этот праздник на другой день или объединить еще с чьим-нибудь. Фарисса, услышав, беззаботно предложила праздновать вместе в ее родной день, весной; к тому же довольно близко были дни рождения Элендила и Амариэ, да и приемного отца тоже, как будто случайности нескольких рождений совпали нарочно. До желанного подарка на Йоль Айсель так толком и не додумалась: запутанные яркие мечты, наполнявшие ум и сердце, были не о вещах, или же о вещах таких, что не существовали на самом деле. Приемным родителям Айсель честно рассказывала, что ей нравится, что занимает мысли, однако получалось вовсе не о том, чего все пытались доискаться. Девочка удивлялась: ждала, что прежнюю жизнь легко забудет, как тоскливо-давящий сон о клетке без окон и дверей, но вот вспоминала, собирая по ярким кусочкам настоящее, додуманное и пригрезившееся. Рассказывала, переплетая тогдашние мысли с теперешними, вольно мешая слова на двух наречиях, делилась тем, о чем раньше можно было лишь невнятно выругаться или вовсе полагалось отмалчиваться. Говорила, что дом господина Валакара казался огромным и недобрым, в нем поначалу легко было заблудиться, но негде спрятаться; наверно, все от того, что там жило очень много людей, так что получалось тесно и шумно. Спрятаться хотелось часто, и удобным местом для этого оказались ветки больших деревьев, карнизы и крыши, да и смотреть с них было интереснее, чем в комнате или во внутреннем дворе среди высоких стен. При свете виделись небесные облака и земные дома и люди, когда становилось темно — показывались звезды, а между тем и этим солнце закутывало край неба сияющими занавесями, прежде чем спрятаться в темный океан, будто маня за собой… В доме вечером тоже становилось лучше, особенно когда дневная жара сменялась свежей прохладой. Девочки, закончив уроки или домашние поручения, встречались в своей жилой комнате, часто заходила и какая-нибудь из старших родственниц или служанок; не желающие ложиться спать собирались стайкой и рассказывали истории, населявшие густеющую темноту диковинными зверями, духами или разбойниками. Укрытые подбирающейся ночью лица исчезали будто за вуалями или масками, обыкновенные ссоры ненадолго забывались, и легко было в такой час представить себя не девочкой в большой семье, не жительницей богатого дома в ограде высоких прочных стен, а чем-то совсем иным, чему не были писаны бесчисленные правила и открывалась любая дорога. Приемные родители выслушивали без пренебрежения, переспрашивая непонятное или любопытное; потом, вдали от ушей младших, совещались между собой; озадачили старшего сына, недаром же именно он первым познакомился с нынешними приемными сестрами и притащил их сюда. Да и любовь к залезанию на всяческие крыши и иные высокие места девочка могла унаследовать как раз от него. Книжки с историями прошлых лет и описаниями дальних земель у новенькой уже были, но еще не хватало привычки подолгу читать, и при скудном вечернем освещении скоро уставали глаза. Додумались в несколько разумов не только до этого, но почти все предложенное приходилось отложить хотя бы до будущей весны, до сухой и теплой погоды. В итоге незадолго до Ночи матерей в комнате Айсель и Фариссы поселилась диковинная помесь двухэтажной кровати и древесного домика, где низ напоминал садовую беседку, лишь слегка укрытую от любопытного взора, а наверху можно было спрятаться, как в птичьем гнезде или на эльфийском талане. С обеих сестер взяли обещание поддерживать в новом «гнезде» чистоту, не таскать туда еду и не позволять местным котам слишком уж часто там гостить. Верхний этаж странной мебели, с которого можно было дотянуться до высокого потолка комнаты, предсказуемо достался старшей, а вот младшенькая оценила уютный диванчик и раскладной столик внизу. Сама Фарисса, гораздо лучше знавшая и умевшая выразить свои желания, не осталась и без других подарков: Арвен учила приемную дочку играть в очередную версию известной игры «лабиринт», на ходу объясняя правила; игровых полей с извилистыми клетчатыми дорожками имелось несколько, и почти все из них королева изготовила сама. Был тут, например, город с домами и садами из лоскутков, с кукольными жителями размером чуть больше мизинца, с постами стражи, портом, рынками и лавками, трактирами и ратушей, храмами самых разных божеств, караван-сараями, рыбачьими деревнями и воровскими логовами, но без королевского дворца или замка; любая из нарисованных на ткани улочек становилась ответвлением игровой дорожки, любое из мест могло послужить частью игры, если только выпадало нужное число очков на брошенных костяных кубиках. Позже Айсель и Фарисса узнали, что основой для этой поделки послужил Умбар, где Арвен бывала вместе с мужем и сыном несколько раз, но впечатлений от каждой из недолгих поездок хватило бы на многие десятки лет. Другое самодельное поле представляло лес, населенный эльфами, духами и иными существами самого разного облика; третье изображало подземные сооружения вроде прославленных гномьих городов в Мории, Эреборе или Синих горах; четвертое было морским дном с коралловыми рифами, кишащими жизнью отмелями, таинственными темными впадинами и даже развалинами поселений, бывших когда-то сушей… Айсель в умбарском доме несколько раз видела, как Фарисса играет в «лабиринт» с другими девочками гораздо старше нее, ничуть не отставая; правда, принятые там разновидности игры очень отличались. Старшенькой сложная игра никогда не давалась, не хватало усидчивости, а правила путались в памяти, да и не всегда родственницы могли их понятно объяснить, не скатившись при этом в ссору. Зато здесь, на удивление, понравилось просто смотреть, усевшись за спиной сестры и не пытаясь втянуться в игру или следить за ходами; это скорее походило на наблюдение с высоты за жизнью и шевелением города или леса самого настоящего, по какому-то волшебству вдруг ставшего крохотным. Кроме того, наконец поддавшись на уговоры, приемная мама разрешила Фариссе продолжить швейные уроки, давая девочке пока простые задания: нанести несложные стежки цветными нитками, или соединить две уже готовые формы для тряпичного подвесного украшения, аккуратно напихав между ними мягкую набивку… К близящемуся празднику многие места в Цитадели украшали, ненадолго расцвечивая извечное сочетание белого и черного. Живых вечнозеленых деревьев в большом городе водилось очень мало, да и рубить росшее много лет ради нескольких дней было жалко, так что в ход шли любые плоды людской и эльфийской изобретательности: цветные светильники, сверкающие подвески из стекла и витой проволоки, фигурки и гирлянды всякого вида, материала и способа изготовления, на что только хватало мастерства и воображения у творящих; иной раз целые картины и гобеленные полотнища, притуленные на видных местах среди прохладной белизны стен. Находилось тут место и новым изделиям, и не потерявшим еще вид старым, которые во множестве извлекались из недр кладовых или личных запасов. Не отставали и другие жители города и предместий, умевшие даже без особенного богатства навести красоту в своих домах и около них. Верования и обычаи различались, но солнцестояния и равноденствия так или иначе праздновали все народы, и ныне каждая семья или община старалась поделиться с окружающими своим пониманием красоты и привлечения удачи. Ремесленники во время праздничных собраний показывали лучшие плоды своего мастерства, соревнуясь с товарищами, избирая самых искусных и усердных; тут же сбывали заготовленный товар, зная, что в общем суматошном предвкушении обыкновенная бережливость слабеет, и у денег, по известному присловью, на исходе года вырастают крылья: дни подарков по традиции предшествовали Долгой Ночи, а не следовали за ней. К тому же, в эту пору многие семьи засылали сватов, оглашали свершившиеся помолвки, устраивали смотрины, свадьбы или посвящения, если это по каким-нибудь причинам не удавалось сделать осенью, после сбора урожая. Многоцветные вывески из расписных досок или широких полос ткани зазывали возможных покупателей, обозначая места собраний и праздничных ярмарок, и вряд ли кто из мастеров в такую пору мог бы остаться вовсе без прибыли. Кроме простого обмена подарками, многие в это время оказывали благотворительность нуждающимся, хоть деньгами, хоть вещами или едой. Зима удивленно трепала нарождающееся многоцветие, как разыгравшийся кот треплет игрушку; однако человеческое упорство неизменно побеждало бесцельные усилия стихии. Когда ветер притихал, а мороз прикидывался смирным и милосердным, младшенькие из королевской семьи выбирались погулять в город, хотя лишь на ближние высокие ярусы; присматривали за детьми обычно Арвен или Эльдарион, реже доставалось это делать Мелетрис, потому что Амариэ вовсе ее не слушалась. Элендил, унаследовавший от отца невероятную ловкость и цепкость, часто норовил забраться то на высокую каменную ограду, то на крышу нежилого дома, то на сильно выпирающий каменный барельеф или удобную статую… В исполнении мальчика это не выглядело дурной бравадой или преступной дерзостью; все смотрелось естественно, как если бы сын принца был ящеркой, обезьяной или кошкой, и залезть куда-нибудь повыше было бы для него велением природного инстинкта. Айсель, если старшие разрешали, поосторожнее следовала за ним: непривычный холод, теплая одежда и обувь затрудняли движение и отнимали прежнюю ловкость, камни под руками и ногами здесь ощущались иначе, а в каждой мельчайшей трещинке или неприметной впадинке, как убийца в засаде, таился коварный лед, в здешние зимы собирающий десятки таких же неосмотрительных жертв. Фарисса и Амариэ на прогулки старались нарядиться получше, брали с собой небольшие сумки-корзинки, на случай зайти вдруг в лавку или найти чего интересного. Случалось и наоборот, одаривать чем-нибудь мелким знакомого или незнакомого, с которым довелось поговорить на улице: просто ради этой удачной встречи и близкого праздника. В похожих платьях, меховых накидках и вышитых шапочках, с одинаково заплетенными косами, дальние родственницы казались родными сестрами, несмотря на внешнее различие. Айсель же посторонние люди часто принимали за младшего братца или кузена Элендила. К тайной радости девочки, даже если ее истинный пол становился известен, взгляды чужих взрослых не наполнялись отвращением, не было злых слов о проклятии, непристойности и позоре семьи. Права была Линдиссэ, и прав был Эльдарион: гондорские обычаи по крайней мере в этом были гораздо мягче и свободнее умбарских. Случалось во время таких прогулок встречать немногих знакомых: например, Имада или еще кого-нибудь из доверенных людей Эльдариона, живших в столице. Молодой воин рассказал, что «Морской заяц» — корабль, на котором они прибыли из Умбара — зимует сейчас в одном из сухих доков Харлондской гавани, едва успев завершить последний осенний переход до установления льда на Андуине. В зимнее время часть команды уходила на отдых или на иные работы, а оставшиеся занимались в своем плавучем хозяйстве ремонтом, наведением чистоты, обновлением нужной снасти и припасов и заменой износившегося или испорченного. Здешний порт нынче был непривычно тих и пуст: все суда, от простых лодок до больших парусников и грузовых барж, были помещены на зимовку: что в лодочные сараи, что в сухие доки, что в особые затоны, закрытые от главного русла, а что и вовсе отгоняли южнее, за Пеларгир, где морозная сила Злозимья иссякала, встречаясь с дыханием океана. Оставлять корабли на самой реке было опасно: слишком тяжелы к середине зимы становились ледяные оковы, изгрызавшие даже самый прочный камень, а после — слишком мощно и внезапно могло быть весеннее половодье. Пока же Великая река на долгие месяцы обернулась крепкой бледной дорогой, способной вместо кораблей выдержать пешеходов, всадников и целые караваны груженых саней. Хватало на льду места и для народных гуляний, и для ярмарок, на которые охотно собиралось население Осгилиата и ближних поселений Итилиена. Бывали там и эльфы, из тех, кто не ездил в столицу, но и не боялся больших человеческих городов. Хотя находились среди остроухого народа такие, что вовсе не желали выбираться дальше общины и лесных плантаций, а праздники предпочитали отмечать лишь своим обычаем и с себе подобными. Все это, правда, представлялось новеньким пока только по чужим рассказам, однако и вокруг, в столице, довольно было интересного. Странно-знакомо гляделись многочисленные украшения на домах, оградах и голых по зимнему времени деревьях; вспоминался Праздник Осеннего Улова в Умбаре, когда почти каждый дом на Хребтине щедро обвивали рыболовные сети с нанизанными на них перламутровыми раковинами, кораллами и сушеными листьями водорослей. Минас Тирит стоял далеко от моря, да и Йоль не был посвящен Повелителю вод, так что вместо сетей и ракушек белизну стен тут расцвечивали тряпичные гирлянды, изображавшие ветви и листья незнакомых растений; венки из прутьев, цветной тесьмы и больших бусин; солнца, луны и звезды из полированной жести; нарисованные разными красками глаза, по многим поверьям, отгоняющие болезни и злобных духов; изображения елок или разных зверей и птиц, сделанные вовсе уж из чего попало, что у кого было и на что хватило мастерства. На одном окне в совершенно не примечательном многосемейном доме девочки углядели гирлянду из игрушечных деревянных рыбок, искусно вырезанных и раскрашенных в разные цвета: видно, жил тут кто-то, приехавший с побережья, или просто о морском просторе мечтавший. Долгая Ночь, знаменуя обновление солнечного года и начало прибавления светлого дня, издревле у самых разных племен считалась временем возрождения к жизни солнечного божества — чем бы оно ни представлялось своим верующим и каким бы именем ни звалось. Солнце изображалось то золотым лицом в лучистой короне, то цветком или крестом, то жуком или свернувшимся змеем, то хищной птицей; в преддверии праздника готовились или уже вершились во внутренних дворах и за стенами общинных домов самые разные обряды, приманивающие людям удачу в будущем году, ушедшим предкам — добрый путь на Той Стороне, а солнцу — силу для преодоления очередного смертного рубежа и возвращения к новой жизни. Эльфы и потомки нуменорцев, конечно, знали, что солнце с начала времен не менялось, лишь ходя по ту сторону неба чуть различным путем, однако устраивать разборки из-за того, какие там переселенцы во что верят, было делом вовсе дурацким и бесполезным. Так что за обряды чужих верований никакого наказания не полагалось, если только они не сопровождались какими-нибудь явно преступными действиями вроде уличных беспорядков, дурманного буйства или кровавых жертвоприношений. Что говорить, даже многие из исконных гондорских жителей ныне украшали свои дома изображениями солнечной ладьи-цветка и возносили народные моления Ариэн, желая ей удачи и благополучного плавания по неназванным морям в опасную Долгую Ночь. Айсель помнила, что Солнечную Деву чтили и в Умбаре, наряду с множеством других божеств и духов, разве только в прибрежном городе она то и дело обретала вид рыбы, морской девы или медузы с щупальцами столь же смертоносными, как жар солнца в пустыне. Казалось, вся яркость и живость, вся жажда красочного обряда и веселого душевного сборища, которая здесь не могла проявиться в осенние праздники, нынче готовилась блеснуть на зимнее солнцестояние, одарив собою и самые короткие дни, и Долгую Ночь. Сходки, пиры, танцевальные вечера и игры намечались и в городе, и в королевском доме, и в домах иных знатных и богатых семей, так что у каждого был выбор, где и с кем собраться провожать последний в году закат, а затем праздновать в свете множества земных звезд, сияющих ярче небесных. Среди людей простого звания много бытовало обрядов с растениями, раздобытыми у торговцев или выращенными на огороде: комнаты и подсобные строения окуривали сушеными пучками полыни, зверобоя, шалфея или душицы, а кто побогаче, мог достать и палочки коричного дерева; веточки остролиста или омелы вешали над дверями и окнами, приманивая удачу; из можжевельника, еловых веток или некоторых видов вьюнка свивали особые украшения, означавшие жизнь даже среди суровой зимы. В особых отварах вымачивали охапки ивовых прутьев, а затем в шутку хлестали друг друга, отгоняя зло, невезение и болезни; для защиты и благословения кропили натопленной из самого чистого снега водой. Женщины и девушки плели из разноцветных лент или шнуров особые косички и фигурные узлы, клали получившееся под подушку и ночами надеялись на вещие сны, а потом не удерживались поделиться привидевшимся с подругами. Находилось тут место и уже известному обряду с пророческим зеркалом: последнее прощание «старого» солнца, как считалось, наделено было особенной силой, так что ловить его в зеркальце следовало с особыми тайными присловьями, а потом в это самое зеркальце не глядеть и другим не позволять, пока не придет рассвет. На нижних ярусах и в предместьях молодежь рядилась дедами и ведьмами, волками, козлами и конями, мертвяками и рогатыми чудищами, устраивала представления, пела старинные деревенские песни, настоящее значение которых мало кто теперь помнил; ряженые ходили от дома к дому в небогатых кварталах, призывали благословение Валар и Единого на живущих; насмешками и грязнейшей руганью отгоняли темных духов, неудачу и болезни; в награду же за свой труд получали угощение и выпивку. Стражники, в Долгую Ночь вытянувшие невезучий жребий быть на посту, обыкновенно не мешали, если только веселье не оборачивалось беспорядками, да и сами не прочь были хоть так обрести частицу общего праздника. На верхних ярусах города, вблизи жилищ знатных и богатых господ, шумные уличные увеселения не допускались, и солнцестояние отмечали под защитой толстых стен и натопленных печей. Королева Арвен, искусная и опытная мастерица, не оставалась в стороне, когда приходило время пожертвований и подарков: среди ее обширных запасов находились и готовые вещи, ожидавшие новых хозяев, и множество материалов для создания или переделки, были бы только известны назначение и замысел. Если чего-нибудь не находилось в личных хранилищах, то искомое почти наверняка таилось где-нибудь в кладовых, под присмотром Мелочи, для которой перед праздниками изрядно прибавилось работы и беготни. Среди одариваемых были и слуги, и родственники, и разные знакомые, обитающие близко от столицы; немало вещей передавалось также нуждающимся в городе и предместьях. В длинных списках, кому и что нужно было отдать, царил безупречный порядок, и не было еще случая, чтобы подарок попал не к тому адресату или оказался неподходящим. Часто для праздничных даров годились одежда, тряпичные предметы домашнего обихода, украшения и игрушки; реже — расписная посуда и глиняные фигурки под блестящим цветным лаком; почти всегда к вещам прилагались рисунок и письмо, а иногда — деньги, долго хранящаяся еда или засушенный чайный сбор. Фарисса, часто наблюдавшая за созданием и упаковкой подарков, спрашивала приемную маму, кому предназначены те или иные вещи, как определить, кому что нужно и подойдет, как не обидеть одариваемого случайной ошибкой или незнанием какой-нибудь приметы… Арвен, обрадованная интересом и понятливостью младшенькой, старалась объяснить для начала самые простые правила и обычаи, часть из которых девочка уже слышала в прежнем доме. Проще всего, конечно, было с ближайшими родичами, друзьями и прислугой: тут были хорошо известны пристрастия и потребности, да и проще было обо всем уговориться заранее. В иных случаях королеве передавали письма: одни были всего лишь жалобами на трудную жизнь, просьбами о милости и щедрости; в других содержалось подтверждение и уточнение прежних договоров. Сами обитатели Цитадели тоже не оставались без подарков «со стороны», и многое из уделенного скоро устраивалось на хранение в кладовых, заполняя недавно освободившиеся места. Королеве приглянулся рулон ткани необычного двойного окраса: желто-оранжевые пятна и разводы как попало перемежались с густо-розовыми. Дар от богатого торговца тканями осел в ее личной кладовке, а мысленному взору уже ясно виделось, чему предстоит родиться из столь яркого материала, и кому эта вещь придется по душе. Саму королеву более всего порадовал набор украшений из точеного перламутра, подаренный мужем: ожерелье в виде изящных листьев, и несколько разных заколок — на разные варианты причесок, что только вздумалось бы соорудить из таких длинных и красивых волос. Мужу в ответ достался искусно расшитый парадный кафтан, который предстояло выгулять как раз на праздничном собрании в честь Долгой Ночи. Другие дары, полученные от посторонних и потому не столь чутко подобранные, отправлялись в кладовые в ожидании своей службы, а кое-что — сразу к новым владельцам. Обычаи на этот счет говорили вовсе разное: для кого-то передаривание считалось обидным, другим же оно представлялось вполне обыкновенным и разумным действием. Среди столь же обширных запасов одежды отыскались наряды для новеньких, которые нужно было лишь немного подогнать по размеру, подходящие девочкам по возрасту украшения и разные приспособления для волос. Платье Амариэ, тоже созданное королевой, было уже готово и ожидало своего часа. Айсель, насмотревшись на Элендила и припомнив двоюродных братцев в дедовом доме, хотела в подарок тренировочный меч, но поначалу стеснялась в этом признаться, боясь осуждения и недовольства. Фарисса, узнав желание сестры, без задней мысли пересказала его приемным родителям, которым уже привыкла доверять. Те даже не особенно удивились, ведь с самого начала сочли старшую из приемных дочерей достаточно боевитой и ловкой, но убедили подождать до будущей весны: начинать тренировки по зиме, когда девочки еще не обвыклись со здешними холодами, было бы вредно и опасно для их здоровья. Другие желаемые подарки придумать оказалось гораздо труднее, ведь многое уже досталось новеньким сразу после приезда, а мечты неугомонно уползали прочь от вещей куда-то совсем в иную сторону. Амариэ в это время радостно решала, как нарядится, украсится и заплетется; не утерпев, рассказывала новеньким о здешних праздниках прошлых лет, щедро перемешивая выдумку и хвастовство. Тут же давала толковые советы Фариссе, какой из нарядов с чем сочетается; подкалывала Айсель ее медленно отрастающими волосами и пристрастием к неяркой мальчишеской одежде. — Ты упала с сеновала — приземлилась головой! — дразнилась родственница, рискуя получить очередной синяк на самом видном месте или разбитый нос. — Вот приедут гости со своими дочками, будут те девочки тебя приглашать танцевать, а ты не умеешь! Установились уже санные дороги по укатанному снегу и ледовым переправам, и в столицу приезжали знатные семейства из других городов и провинций, не жившие тут постоянно. Время многолюдных пиров и танцевальных вечеров еще не пришло, однако с деловыми визитами к королю то и дело наведывались какие-нибудь важные господа — владетели поместий, деревень, городов и целых княжеств. В особое время, не сталкиваясь с другими посетителями, являлся пожилой капитан Виньярион, из числа особо доверенных приближенных; бывало, приводил с собой каких-то совершенно неприметных людей, видом похожих на посыльных или домашнюю прислугу. Ловкие вестники приносили важные новости с разных концов королевства: кто с неспокойных восточных границ, кто с края заселенных земель на севере Арнора, кто с западного побережья, кто с окрестностей Нурнена; с Умбаром и Умбарской областью и вовсе держалось постоянное плотное сообщение, как будто самоназванная южная столица пыталась сквозь все земные расстояния прилепиться к центральной. Айсель и Фариссе доводилось глядеть на приходящих издалека — с наружной галереи или высокого балкона, а то и просто через мутноватое оконное стекло. С такого расстояния не всегда можно было различить лица, гораздо лучше виделись гербовые знаки на одежде, которые знающий человек мог прочитать, как настоящую книгу. Гербы или подобные им обозначения существовали у знатных, у богатых, у ученых, у потомственных мастеров, и даже у тех, кто ни к каким из упомянутых не относился. Многие семьи, гильдии или иные человеческие объединения изобретали собственные знаки; существующие законы ограничивали их применение и вид, однако не запрещали полностью. Айсель еще не была искусна в чтении здешних гербов и эмблем, а вот Элендил и Амариэ, наблюдавшие это нашествие каждый год своей сознательной жизни, мгновенно узнавали большинство из них, а то и угадывали имя прибывшего человека. Дочь наследника, бывало, за глаза насмехалась над людьми простого звания, сочинившими себе и своему роду особый знак, называла их ряжеными, как те парни в козлиных масках, или впавшими в детство, словно будто герб служил для них игрушкой. «Ну кто из них знает предков хоть до прабабушек? Небось, те прабабушки в деревне своей жили и даже читать не умели, куда уж там записывать родословную! А их правнуки, может, вовсе переедут в Умбар или Прирунье, и все придется им заново начинать!» — так говорила Амариэ, будто с чужих слов. Хотя знакомые новеньким здешние взрослые вроде бы никогда так не говорили и младших ничему подобному не учили. «Снова ты повторяешь за Линдэ, — укорял ее старший брат, и новенькие уже знали, что пример кровной матери в этой семье не считался добрым. — Не будь как она, будь лучше, а про свои родословные люди сами решат». Айсель даже не знала, ждет ли с нетерпением грядущего праздника — первого настоящего на новом месте, или боится, задетая недоброй памятью о недавнем прошлом. Конечно, не с чего было подозревать тут подобный прежнему дому плен, где приговором были пол и возраст, однако иные страхи изгнать оказывалось не так просто. Вдруг доведется по незнанию или глупому случаю натворить что-нибудь, что разозлит посторонних и родных, и принявший добром дом обернется лишь очередным изгнанием неведомо куда? Или — того хуже — отыщется здесь какой-нибудь одурманенный сумасшедший, вроде Малха, имеющий вражду к королевской семье или натравленный неведомым заказчиком? Арвен, узнавая о страхах старшей приемной дочки, старалась отвлекать, убеждала в безопасности и справедливости здесь живущих, в том, что неуклюжесть или шалость — вовсе не причина выбрасывать детей, как негодных щенков. Загодя объясняла непонятное, рассказывала, где присутствовать будет обязательно, где не нужно, а где можно, если только девочки сами захотят. Позволила примерить заготовленные наряды и предназначенные обеим сестрам серебряные подвески: Айсель выбрала тонкокрылого стрижа, а Фарисса — енота с загадочным лицом и изящными лапками. Приемная мама учила еще не знакомым правилам вежливости с посторонними взрослыми, предупреждала, что следует делать, если кто-то вдруг покажется странен или страшен… А если находилось время — устраивала уроки танцев, где роль наставника временами переходила от нее к Элендилу или Амариэ, а музыкантом оказывалась одна из здешних служанок, умевшая играть на семиструнной гитаре. С непривычки было трудно запоминать множество особенных движений, хотя счет — на три, два или четыре — слышался легко. Зато загляденьем было смотреть, как под ту же музыку двигается мама, словно плавность и ловкость всегда жили в ее большом сильном теле. Иногда, просто для забавы, Арвен брала кого-нибудь из приемных дочек на руки или сажала на плечи, и даже с этим немалым грузом танец ее оставался легок и размерен. Приглядываясь или ощущая, как напрягаются и движутся мышцы под тканью платья и светлой кожей, Айсель вспомнила виденных еще в родном маленьком городе женщин-крестьянок, смуглых, но почти таких же высоких и крепких, таскавших полные корзины на головах или тяжелые тюки за плечами. В столице, конечно, никто не таскал грузы на голове, однако королеве и без того хватало возможностей проявить силу и выносливость своего тела, едва ли доступные хоть кому-то из людей. А вот парный танец с Элендилом отчего-то напоминал первую встречу на крыше с его отцом, когда приезжий парень, назвавшийся Эльо, помогал едва знакомой девочке забраться в узкое слуховое окно, ухитрившись и сам не навернуться, и спутницу уберечь. Сын унаследовал от отца необыкновенную гибкость и ловкость, танцевать учился с малых лет, но ростом пока был только чуть выше самой Айсель, несмотря на разницу в возрасте. С ним урок давался легко, движения подсказывались и вспоминались будто сами собой, хотя в действительности мальчик лишь осторожно направлял неопытную напарницу, не давая ей слишком закружиться, шлепнуться и утянуть себя следом. — Если будет неудобно, никто тебя не заставит, — ободрял Элендил в очередной раз задумавшуюся и затревожившуюся девочку. — На праздник в гости придут другие дети, но и без танцев будет чем заняться, сама увидишь. *** Незадолго до начала общеизвестных празднеств зимняя погода в последний раз за уходящий год испытала людей на прочность, крепко потрепав столицу и окрестности густой метелью, бушевавшей два дня. Следом установилась ясная, почти безветренная и очень морозная погода: днем мир красовался сверкающим бело-золотым одеянием, лишь кое-где тронутым неизбежной грязью людской жизни, а ночами на погруженную во мрак землю глядели из бездонной чаши неба тысячи тысяч звезд, словно бесконечные глаза диковинного гигантского зверя. Даже без подзорных труб и увеличивающих стекол можно было различить скопления и смутные фигуры созвездий, в которых каждый народ видел свое значение и которым в каждой стране давали разные имена. Пробиваясь по едва откопанным дорогам, кто на санях, кто верхами, прибывали в город очередные гости, хоть из отдаленных гондорских провинций, хоть из сопредельного Рохана, от проделок Злозимья страдавшего ничуть не меньше. В числе многолюдного роханского каравана явилась принцесса Майтимэ с мужем, двумя сыновьями, невесткой и внучкой, а также гости из Блистающих Пещер — несколько гномов, среди которых трудно было бы отличить мужчину от женщины. Арагорн и Арвен рады были приветствовать своего старинного друга Гимли, а также его жену Хризу и дочь Халлу, еще очень юную по меркам долгой гномьей жизни. Айсель поначалу странно было видеть девушку с красивой пышной бородой, а вот саму Халлу, казалось, не смущало ни долгое путешествие под открытым небом, для многих из ее племени пугающее, ни высокорослый чужой народ вокруг, ни две смуглые девочки, представленные ей как дочки светлолицего людского короля. Младшеньких в королевском доме на время праздников прибавлялось, и уж лень было считаться, кто кому кем приходится и кому сколько точно лет. Мэгвин, дочь Леофрика, была почти на год моложе Айсель, но заметно выше ростом; с густыми темными веснушками и удивительными волосами, будто впитавшими в себя закат солнца в ветреный день. Такой же яркий вид имела ее мать Идана, а вот отец, дядюшка и дед на их фоне смотрелись тускловато. Сыновья Майтимэ, погодки, были похожи, как близнецы, хотя близкие обычно могли их различить. Кутберт, младший из этих двоих, не был женат, несмотря на уже зрелые годы, но пока не особенно к этому стремился. Сама принцесса Майтимэ с виду казалась обыкновенной человеческой женщиной, сильной, выносливой и не особенно красивой, но долголетие унаследовала от обоих своих родителей, так что гляделась нынче ровесницей сыновей. К Деорноту, ее супругу, годы оказывались не так милосердны, хотя до бессильной дряхлости ему было далеко. Лишь чуть задержавшись после роханских гостей, прибыли долгожданные путешественники из Арнора: средние сыновья Арагорна и Арвен, в обиходе именуемые просто близняшками. И если Леофрика и Кутберта могли еще различить те, кто хорошо их знал, то Арадор и Аранарт всю свою жизнь оставались неотличимы даже для отца с матерью, а позже — для жены и дочери. «Мы не разные люди, мы одинаковые люди», — так звучала одна из их любимых шуток. Для близняшек словно не существовало отдельных «я», а только «мы», ничто не было «мое» и «твое», а было только «наше». И если о вещах и прочем имуществе это звучало обыкновенно, то «наша жена» и «наша дочь» было уже как-то странно. Впрочем, Нимлот за столько лет привыкла к дважды повторенному супругу, а вот юную Фейниэль все же смущало, что отцов у нее вдвое больше обычного. С приездом близнецов и их маленькой семьи в Цитадели прибавилось веселого нахального шума и движения, которые не умещались в привычной оболочке каменных стен и выплескивались в город. Ободренный, а то и просто притащенный едва не за шкирку, чаще появлялся в родительском доме младший принц Эарнил, больше друживший со средними братьями, чем с остальными родичами. Его, как и прежде, при любом удобном случае сопровождал Амандил, начальник Стражей Цитадели, если только находилось у него свободное время. А после праздников младшеньким довелось понаблюдать ту самую Ирильдэ-Ириску-Крыску, из-за которой Эарнил до сих пор не желал помириться с отцом. Мэгвин, всюду мелькавшая неугомонным рыжим вихрем, добиралась до конюшен, с одобрения и попустительства Майтимэ таскала на кухне еду, затевала бурно-веселые игры и драки с Амариэ, хоть немного отвлекая ту от Айсель. Фейниэль, примерно ровесница Эарнила, была рада заныкаться от этих двоих хоть на самый дальний чердак. Эта тощая девочка с густыми серебристо-белыми волосами и выпуклыми белесыми глазами не стала для Айсель хоть сколько-то интересной приятельницей или собеседницей, зато отлично играла в лабиринт и умела сооружать крохотные игрушечные домики из любых лоскутков, деревяшек, камешков или ореховых скорлупок, чем скоро очаровала Фариссу. Несмотря на детство, проведенное в Арноре, с его долгими суровыми зимами, дочка близнецов не была привычна и вынослива к холоду, так что даже в хорошо протопленной комнате зябко куталась в белую пуховую шаль, слово сотканную из мягкой паутины. На прогулки в город приходилось выбираться без нее, о чем остальные младшенькие не особенно печалились. — Да, Мышь Белая всех гостей проспала! — посмеялась Амариэ во время одной из таких вылазок, указав Айсель и Фариссе на женщину, остановившуюся рядом с полузанесенной снегом статуей, украшавшей небольшую площадь. Место тут было продувное, так что белый снег налепился на белый камень очень уж замысловатым образом, будто искусно слепленный чьими-то незримыми руками, желавшими украсить старинное человеческое творение. Очевидно, пока еще незнакомая женщина тоже нашла это занятным, так что, стащив варежки и отогревая дыханием мерзнущие пальцы, ловкими движениями грифеля по бумажному листку запечатлевала всю эту картинку: и статую, будто волшебством превращенную в спящее волшебное создание, и угол соседнего дома, и заложенную досками чашу не работающего фонтана. — Попросим ее потом — и тебя с мелкой нарисует, — пообещала Амариэ все еще растерянной Айсель. — Интересно только, где ее теперь поселят, старую-то комнату вы заняли… Мэгвин, не разобрав, прицелилась было запустить в художницу снежком, но Эльдарион, в тот раз присматривавший за младшенькими, успел ее остановить. Женщина, привлеченная шумом и голосами, оставила свое занятие и обернулась; широкое смугловатое лицо ее озарилось добродушной улыбкой, от чего и без того узкие темные глаза стали похожими на ивовые листья. — Ну здравствуй, Мири.