Друг эльфов

*** Может, и мало было тут сходства с тяжкими первыми неделями жизни в умбарском доме, среди многочисленной дедовой семьи, но Айсель, подумав, решила, что похожее что-нибудь да найдется. Нынче тоже приходилось запоминать все новых родичей, спасибо хоть большинство из них не было сильно озабочено строгими приличиями и не требовало безукоризненно знать настоящую степень родства. Новенькие уже поняли, что самой придирчивой из кровных королевских детей была принцесса Гильраэн, но она вместе с мужем, сыновьями и внуками собиралась нанести визит в столицу уже позднее. В Итилиене, в доме семьи Наместника, тоже богато праздновали солнцестояние, и организовывать все эти события обыкновенно выпадало как раз тамошней госпоже — самой способной, выносливой и умной. Зато некоторые особо непоседливые обитатели эльфийской общины, не смущаясь ни праздниками, ни суровой погодой, успевали не по одному разу смотаться туда-сюда через реку и разросшиеся пригороды. Леголас рад был вновь повидаться с Гимли, хотя даже спустя столько лет еще прижимал уши и смущался, когда оба старинных друга принимались доказывать ему преимущества женатой жизни и в шутку грозились с кем-нибудь сосватать, раз уж сам до сих пор не решился. Вместе с эльфийским принцем, как водится, приехал его давний бессменный помощник Сурион, вот уж сколько лет счастливо женатый на людской женщине; присоединился и Гилдор, многие праздники деливший с темнолицей Амакой… Не ждали в этот год младшую принцессу Аданель, так как ее долгожданная дочь была еще слишком мала для дальнего путешествия в середине зимы; зато многостраничные письма, присланные родственницей, сопровождались умно подобранными подарками, которых хватило бы на всех собравшихся. Из Умбара прибыл лишь неприметный посланец из числа наиболее доверенных «паучьих», и доставленное им обширное донесение оказалось важнее любых богатых даров. Господин Валакар, при помощи брата, сестры и подчиненных, все еще разгребал последствия странной истории с одурманенным юношей Малхом и делился с дедом-королем достигнутыми успехами. Младшеньких в самые занимательные подробности не посвящали: временно разросшаяся компания то не вовремя кормилась на кухне, то выбиралась побродить по ближним городским улицам, все пытаясь ускользнуть от присмотра старших, а то неугомонная Мэгвин тащила новоявленных подружек на конюшни, где нынче тоже прибавилось постояльцев. Лошади для стражей и гонцов обитали отдельно; а в главной конюшне невдалеке от стен Цитадели размещались животные, принадлежавшие королевскому семейству, доверенным слугам и прибывшим в гости родственникам, но иногда оставшиеся свободные местечки занимал кто-нибудь вовсе уж неожиданный. Сейчас, например, по соседству с породистыми скакунами тут гостили Сахар и Орешка — две скромные и уже немолодые кобылки, принадлежавшие Найту — мужу Ирэт Мелочи. Очевидно, шоми не смог отыскать подходящего для них места рядом с домом, так что знавшая тут всех и все Мелочь договорилась с конюхами и начальством, уделив нужным людям что-нибудь полезное из подкопленных запасов. Как ни желала Мэгвин похвалиться своим искусством верховой езды, усвоенным едва не с младенчества, брать лошадь без взрослых ей не позволяли. Айсель, впервые побывав на конюшне и поглядев, какое животное тут чье, втайне мечтала когда-нибудь прокатиться на отцовском коне по кличке Серый. Этот четвероногий, под стать своему хозяину, удался и ростом, и умом, а вот взбесить или, тем более, запугать его было очень трудно. Наверно, в выборе и воспитании коня король следовал все тому же правилу: животное требовалось многому обучить, а зверюга-убийца, нападающая на всех, кроме хозяина, тут не нужна была бы даже и с приплатой. Серый был нынче уже в зрелых годах, по лошадиным меркам, силен и вынослив, и умел сохранить самообладание, даже если какой-нибудь бестолковый человеческий детеныш неожиданно выскакивал перед самой его мордой. Айсель однажды выпала сомнительная удача убедиться в этом самой, когда Амариэ снова решила подшутить. Чувствуя спиной проникающий холод каменных плит, а лицом и шеей — тепло конского дыхания и любопытно принюхивающийся мягкий нос, девочка слышала, как ругается дежурный конюх, подзадолбанный шастающими где не надо господскими детишками. По его словам, им очень повезло, что Айсель свалилась с забора почти под ноги именно Серому, а не какому-нибудь другому коню, ведь далеко не все из них были так сообразительны и спокойны. Наведывались к своим скакунам и взрослые хозяева, даже если для долгих конных прогулок не находилось времени или не было погоды. Не раз дети видели Найта, проведывавшего своих кобылок; вместе с мужем иногда заскакивала Мелочь, то притаскивая что-нибудь для конюхов, то исполняя роль посредницы между ними и кем-то еще. Часто бывал тут Адрахиль, взрослый сын Мириэль, в этот год решивший присоединиться к матери в ее поездке в столицу; появлялись и король с королевой, и наследник, и еще то одни, то другие из местных и гостей. — Видала я этого Серого! — покивала головой Халла, дочь Гимли, когда Айсель и Амариэ при очередной встрече наперебой пересказывали юной гномелле занятное приключение в конюшне. — Двух пони друг на друга поставь — вот он и будет, каланча с хвостом. Повезло еще, что такой мирный, а то бы потоптался, наверно. Этих самых пони, разве только стоящих как положено, а не друг на друге, детям тоже скоро показали: при общинном доме, где гномы останавливались, приезжая в столицу, была своя конюшня, хоть и небольшая. Низкорослые лошадки, крепкие и толстоногие, были достаточно выносливы, чтобы тащить на себе всадника гораздо более тяжелого, чем обычный человек; а густая пушистая шерсть позволяла лучше переносить нынешние суровые зимы. Халла, со слов своих родителей, пересказывала, что эта порода пони была выведена далекими предками нынешних гномов, еще в землях древнего Белерианда, хотя поверить в такое было сложно. Сбывалось потихоньку то, о чем Айсель мечтала в Умбаре, завидуя хоть мальчишкам из дедовой семьи, хоть женщинам-служанкам, хоть даже более удачливым девочкам-родственницам, кого старшие иногда брали с собой гулять в город. Здесь, в столице, она уже за неполную пару месяцев ухитрилась побывать в гостях в четырех других домах, а обыкновенные прогулки по городским улицам считать и вовсе было лень. В городском доме гномьей общины, несмотря на крохотные наружные окна, было уютно и светло: подземные жители не привыкли постоянно видеть вблизи открытое небо, но и в темноте сидеть не желали. Уже знакомые хитрости со светильниками и зеркалами здесь превращались в самое настоящее волшебство, достигнутое ловкостью, мастерством, качеством материалов и точным расчетом. Был у гномов и водопровод, вроде того, что подавал воду к кухням, купальням и прачечным при королевском доме, но меньше размером и гораздо сложнее устроенный. Хватало также иных механизмов, для многих действий, которые людям привычнее было исполнять вручную. Одно устройство помогало доставить тяжелый груз на любой этаж дома, от подвала до чердака; существовали приспособления, позволявшие даже самым толстым дверям не захлопываться с грохотом, а закрываться медленно и плавно. Больше всего девочкам понравились двери, открывавшиеся перед подошедшим будто бы сами собой, когда тяжесть тела приходилась на каменную плиту в полу, под которой находился механизм. Правда, немного разочаровывало, что здешние устройства были отрегулированы под вес гнома, и человеческим детям удалось бы привести их в действие, разве только уместившись на плите впятером или больше, что не получалось из-за малого пространства. В королевском доме тоже существовал один такой механизм, во время самых торжественных церемоний открывавший перед знатными гостями главную дверь Большого зала. Однако в обычное время это помещение использовалось редко, и дверь открывали вручную. Халла похвасталась однажды, что в Агларонде, да и в других гномьих поселениях, имеются особые машины, помогающие мастерам шить одежду и обувь; делающие за считанные мгновения швейную строчку в сотни стежков, на которую живым рукам и глазам требовалось бы гораздо больше времени и усилий. Правда, к людям эти приспособления до сих пор не попадали: очень уж сложно были устроены, тяжелы и уязвимы при перевозке, требовали высокого качества стали, идеальной точности и подгонки мелких тонких деталей, чего мало кто из людских кузнечных мастеров мог достигнуть, так что забота о хитрых машинах вдали от их создателей оказывалась слишком хлопотной и дорогой. — Наша мама тоже шьет быстро, без всякой машины, — не удержалась Фарисса, которой уже много раз доводилось вблизи оценить мастерство королевы. — Так быстро делает, даже заметить трудно, как будто раз — и появилось. И ровные все стежки, как по линейке. Я стараюсь делать так же ровно, а быстро еще не получается. — Ну а посчитай, сколько лет твоя мама шьет — столько ни один человек не живет, — разумно возразила Халла. — Она меньше устает, лучше видит, и зрение у нее не портится. Ей-то машина не нужна, а вот любой мастерице из обыкновенных людей очень бы к делу пришлась. С этим нечего было спорить, ведь и сами девочки, обучаясь хоть шитью, хоть любому другому новому делу, немало неудобства испытывали именно от многочисленного повторения мелких нудных движений и действий, без которых исполнить главное было невозможно. А вот если бы точной машине доверить хотя бы одинаковые стежки, или ряды простых петель, или ровное переплетение нитей, или тонкую нарезку овощей, которых для блюда требуется помногу… Но пока что — шить пытались вручную, укалывая пальцы и путая нитки, а чистить и резать овощи приходилось обыкновенными ножами, которые в гномьей кухне были заточены не хуже хирургических инструментов или боевого кинжала. Вся кухонная утварь здесь была также творением подгорных мастеров, которые халтурить не умели ни в чем; часто даже на немудрящем изделии стояло маленькое клеймо создателя или ремесленного объединения. Если хватало времени и освещения, Айсель не прочь была рассмотреть значки поближе: они были столь же разнообразны, как гербы людских семей и общин, и точно так же каждая эмблема заключала в себе значение, понятное осведомленному, как предложение в книге. Одни клейма были надписями из гномьих рун, другие изображали разных зверей, чаще подземных, которых жителям поверхности трудно было узнать; третьи виделись многосложными сочетаниями углов, линий и фигур, наслоенных, будто кто-то пытался зарисовать грани кристалла. Нашлось тут место и знакам в виде солнца, луны, звезд, молний, речных волн и деревьев, а то и вовсе чему-нибудь непонятному, которое сложно было бы обозвать каким-то одним точным словом. — Почему тут крыса несет в руках глаз? — удивилась Айсель, рассматривая то свое отражение в чистом широком лезвии, то маленькое, но удивительно четкое изображение на навершии ножа. В картинке действительно удавалось углядеть зверя, похожего на крысу или мышь, идущего на задних лапках, а в передних тащащего глаз размером с его голову. — Где это глаз? — Халла была удивлена не меньше. — Ух ты, сокровище у нас тут валяется! Мама, мама! — высунувшись с кухни, заорала юная гномелла так, что качнулись привешенные у стены зеркальные лампы. — Откуда у нас нож работы Одноглазого? — Не тряси крышу, упадет! — одернула громогласную дочку Хриза, явившись из ближней кладовой с мешками муки и сушеных яблок. Хозяйка нынче затеяла пирожки, а гостьи по мере сил помогали. — Где там Одноглазый? — спросила она, но, увидев клеймо, лишь пожала плечами: — Да мало ли, что сюда старый Нейфи натащил, я-то новых ножей не привозила… — А что такого в Одноглазом? — Айсель не поняла, из-за чего приятельница подняла такой шум. — Здесь почти на всех вещах клейма есть. — Одноглазый великим мастером был, — объяснила Халла. — И его работы, говорят, зачарованы. — Не выдумывай, так уж тебе Одноглазый, — махнула рукой Хриза. — Стал бы он на кухонные ножи распыляться, а под тем клеймом мало ли потомков да учеников работало, кто угодно мог сделать. Давай-ка лучше за пшенкой догляди, а то подгорит ведь! И решетку для мяса вытащи, забыла про нее, что ли? *** — Улло Одноглазый жил в прошлой Эпохе, почти тысячу лет назад, в Серых горах, — таинственным голосом, будто преобразившись в искристом полумраке и подражая скальдам-песнопевцам, рассказывала Халла тем же вечером, когда все три девочки, налопавшись пирожков и каши с мясом, да еще еле отмывшись от муки и морковного сока, устроились на большой низкой лежанке возле печки в комнате для гостей. — Говорят, что предки его происходили из клана Широкозадов, из Ногрода в Синих горах. До него в роду много было воинской славы, встречались торговцы и отважные путешественники, но вот вершины ювелирного или механического мастерства не давались никому. Улло не желал всю жизнь искать врагов и молодым погибнуть в сражении; торговать или исследовать новые земли тоже было не по нему; а мечтал он строить машины, что помогали бы гномам в самых тяжелых и скучных работах, или оружие, что не знало бы промаха и не ломалось в самой жестокой битве, или инструменты, что сами бы чувствовали замысел своего хозяина и отвечали на него. Много лун молился он Праотцу Махалу, вопреки насмешкам старших родичей, просил иной судьбы, и Создатель откликнулся его просьбам. Доказывая твердость своего намерения, Улло сам вырвал свой правый глаз, принеся его в жертву Махалу, и тот одарил его тайными знаниями и пробудил в нем дремавшие прежде дары. Говорят, что оставшаяся пустой глазница вместила в себя иное зрение, чужое на месте утраченного, и видел тот иной глаз гораздо больше, чем мог бы обыкновенный. Стоило лишь снять повязку, и Одноглазый видел сквозь металл и камень, узнавал ходы подземных зверей, отыскивал воду или рудные жилы среди пустой породы, или хоть малый скрытый дефект в изделии, красивом на вид. А может, и мысли сквозь черепушку подсматривать умел, кто ж его знает… После того Улло еще молодым успел прославиться как великий мастер, больше механик и оружейник, но случалось ему иногда создавать и камнерезные инструменты, и хирургические, и вот, может, даже столовые приборы. Большая Земляная Мышь на его гербе обозначала упорство и непреклонность в достижении цели, потому что этот зверь живет в земной толще и роет ходы на сотни миль, прогрызая хоть мягкую почву, хоть самую прочную скалу, если такая ему встретится. А глаз — это та самая священная жертва Праотцу, в ответ на его щедрые дары и тайны, которые считались утерянными еще во времена наших предков. Огонь тихо потрескивал; каменные фигурки на открытых полках и картинки на изразцах в пляске теней казались живыми, а пушистое покрывало из овечьих шкур слабо пахло лавандой — чтоб не заводилась моль, блохи или клопы. Сквозь толстые каменные стены из нижней общей комнаты слабо доносились голоса дюжины старших гномов, ныне гостевавших в общинном доме. Хриза была среди них единственной женщиной, хотя в другие разы, бывало, приезжали сюда еще чьи-нибудь жены и родственницы. Айсель порадовалась, что приемные родители на сей раз позволили им с Фариссой остаться в гномьем обиталище с ночевкой. Немало этому поспособствовал Гимли, частенько гостивший в королевском доме и не видевший в таких дружеских визитах ничего предосудительного. Сам он нынче запоздал к ужину, явившись уже по глубокой темноте и притащив с собой Леголаса; однако пирожки обоим все же достались. — А зачем нужно было самому вырывать себе глаз? — поежилась Фарисса, возясь рядом со старшей сестрой. — И разве это иное зрение заменяло обычное? Если один глаз так видит, а другой по-другому, то сложно что-то делать. — Тут правда твоя, Фари, — подумав и почесав расплетенную на ночь бороду, согласилась Халла. — Хотя некоторым удается не потерять зрения и точности, если оставшийся глаз здоров и хорошо видит. Я вот думала, может, про жертву и замену потом выдумали, а этот Улло так и родился без одного глаза, и старшие над ним смеялись именно из-за этого? А он учился, тренировался, сам всего достиг, им назло… Но про видение сквозь породу история тоже ничего, мне такие нравятся. — А сейчас где его потомки живут? — Айсель вспомнила, что нож показался ей совсем новым, даже рукоять не была захватана ничьими руками, и мало верилось, что такой обыкновенной вещи могло быть несколько веков. — Прямых потомков у него, говорят, не было, не нашел он себе жену, хоть и долго жил, — ответила гномелла. — Ученики были, ну и всякая дальняя родня по другим семейным линиям, среди них потом тоже даровитые мастера появлялись. С тех пор сколько поколений прошло, ученики самого Улло обучали следующих, и так дальше, а клеймо с мышью и глазом стало у них общим. Сейчас, правда, мало осталось тех, кто им пользуется, выродилось это мастерское братство, и живут они в Мории и Железных холмах, а в Серых, на старой родине, никого не осталось. Может, конечно, наш ножик кто-нибудь из них сделал, но вдруг он и правда самого Одноглазого творение, а рукоять просто поменяли, когда старая износилась? Не зря ведь говорят, что свои вещицы он зачаровать мог, чтобы даже за тысячу лет ни трещина, ни ржавчина их не брала… — А как-нибудь еще он чаровать умел? — Айсель припомнились столь притягательные для нее еще с прежнего дома сказки о мечах, пьющих кровь жертвы до последней капли, или о стрелах, никогда не знающих промаха, или о заговоренных кинжалах, которые, коснувшись ядовитого плода или питья, лишали отраву силы. — На меткость, или чтоб любую защиту пробивало, или чтоб яд и чужой удар отводило? — Про Улло каких только историй не рассказывают, — мечтательно улыбнулась Халла. — Говорят, что под ударом его меча разлетался любой другой металл, а доспехи сверкали, как черное зеркало, и в них отражалось то, чего не было рядом. Есть истории про мечи, секиры и кинжалы, что в честном бою ни за что не предадут владельца и принесут ему победу, а при дурном замысле приведут к поражению, вопреки всей силе и уму. Кто знает, что среди этого правда, а что присочинили ради красивых слов; но слава чародея за ним точно была, а вот за его учениками такого не водилось. Хотя весело было бы, окажись наш ножик заколдованным на вечную остроту и чтоб еду из старой делал обратно свежей, полезная была бы штука… Вскоре явилась Хриза, погнав заболтавшихся девочек спать; потянуло через коридор крепким табачным дымом: здесь мужчины не стеснялись курить прямо в доме, да и на улице к ночи сильно похолодало. Нежданно вынырнул откуда-то Леголас, которому никогда не нравилось курево; немного засмущавшись, пожелал спокойной ночи; Халла, не удержавшись, похвалилась ему про сегодняшнюю находку, поделившись тем же шуточным соображением о полезных кухонных чарах… Как ни странно, эльфу что-то в этом не понравилось, на выразительном светлом лице промелькнула печаль и тревога, а подвижные кончики ушей чуть опустились. Наверно, про Улло Одноглазого он прежде мало слышал и не придавал значения, а рассказы о зачарованном оружии напоминали ему скорее об отравленных орочьих ятаганах или страшных темных творениях вроде моргульских клинков. В ту ночь Айсель снилось пламя: сначала небольшое, как в домашней печи или походном костре, потом обернулось тщательно управляемым мощным жаром гномьей кузни, напоследок же стало отблесками дальнего пожара, догрызавшего едва видимые во тьме развалины домов. А потом из перевернутой чаши ночного неба посыпался снег, утягивая к земле кружащийся пепел, саваном укрывая пощаженные неведомым бедствием летние цветы и травы, неся тихую смерть даже самому свирепому огню. Мириады бледных хлопьев падали так густо, что всякая видимость пропадала на расстоянии вытянутой руки, а давящая тишина поглощала звуки за несколько шагов. И что могло притаиться в этой завесе или под стремительно растущим белым покрывалом — знать не дано было никому. *** Леголас на ту ночь не собирался оставаться в доме гномьей общины, лишь по случаю увязался проводить друга, а поняв, как запозднился, решил прогуляться до своего временного обиталища по крышам, чтобы не тревожить попусту городскую стражу и «паучьих». Сурион, предупрежденный по осанве, обещал дождаться, к тому же в городском общинном доме они привыкли делить сдвоенную комнату, если только помощник не приглашал с собой жену; погода не грозилась большим ветром или снегопадом, а теплая одежда берегла от мороза. Тьма, украшенная светом подмигивающих звезд и скрывающейся за рваными облаками луны, покорно проницалась эльфийским зрением, что по нынешним безумным зимам удавалось далеко не всегда. Руки отыскивали знакомые опоры, а ноги по отработанной привычке избегали таящегося коварного льда, оставшегося с прошедших снегопадов. Однако мысли, не тронутые ни свежестью долетавшего с гор воздуха, ни обманчиво-близким свободным простором неба, полны были темнотой вовсе иной, будившей давние страхи и отвратительные подозрения, которые слишком опасно теперь было пытаться доказать. Лихолесский принц помнил, как после окончания Войны Кольца, в первые годы новой Эпохи, гномий народ взялся за исполнение давней мечты: вернуть себе древние подгорные владения, вот уж много веков захваченные орками. Торин Камнешлем, король Эребора, и его родич Наин, правивший тогда Железными холмами, нацелились возродить королевство Кхазад-Дум, но тем не ограничивались, простирая свои честолюбивые замыслы также на Серые горы и крепость Гундабад. Последняя оказалась трудной добычей, как ни многочисленно было объединенное гномье воинство; и силы нескольких орочьих племен, дополненные присоединившимися мелкими бандами, держались под северной горой даже будучи отрезанными от Мории и Серых гор. Очевидно, среди них выдвинулся какой-то вожак поумнее прочих, сумевший привести это пестрое сборище к повиновению и организовать оборону, что, конечно, не устраивало гномьих королей и их военачальников. Крепость в давние века строилась самими же гномами, строилась на совесть и ныне открытому штурму бы не поддалась, да и орки за время своего там обитания могли дополнить чего угодно себе на пользу и врагам на пагубу. Вдобавок неясно было, существуют ли какие-нибудь ходы из Гундабада, неизвестные осаждающим и потому не перекрытые, и на сколько времени хватит припаса у осажденных; гномьи вожди судили да рядили, нужно ли брать измором и просто ждать, когда время сделает за них всю работу, или же стоит опасаться замаскированных путей отхода, хитрых вылазок и удара в спину. Леголас в этом походе присоединился к своему другу Гимли, однако сородичей за собой не призывал и потому сначала мнил себя единственным эльфом, по прихоти судьбы впутавшимся в гномью войну. Работая то гонцом, то разведчиком, он временами добирался с ценными сведениями даже до самих королей… И немало удивился, в один из таких визитов заметив среди свиты Торина своего соплеменника. В первый миг Леголас даже не понял, эльф ли выделяется среди собравшихся в обширном шатре гномов высоким ростом, стройным телом и темным одеянием, или же это смертный еще далеко не старых лет. Почувствовав его взгляд и любопытную мысль, странное существо подняло голову от старинных планов крепости, которые перед тем внимательно изучало; сомнений не осталось, и тем удивительнее оказалось увиденное. Правая сторона лица и головы нового эльфа была одним сплошным следом давнего ожога, после которого толком не оставалось даже черт лица; заросшая сморщенной кожей впадина темнела на месте уничтоженного глаза; а присмотревшись, можно было заметить, что ожог уходит далеко под одежду, достигая открытой кисти правой руки, хотя она вроде бы пострадала меньше. Оставшаяся левая половина лица была очень светлой, как будто его обладателю долгие годы не доводилось видеть солнца; мягкие пряди черных волос выбивались из небрежно собранного хвоста. Внешностью незнакомый эльф больше напоминал потомков нолдор, но вот цвет сохранившегося левого глаза наводил на иные мысли: неяркий, очень темный зеленый, как тени древних лесов, с начала времен оберегавших свою глубину от солнечных лучей. Такой цвет, насколько помнилось Леголасу со слов старших родственников, у чистокровных нолдор не встречался, зато бывал иногда у синдар, правда, больше в старых поколениях, а позднее почти исчез. А того удивительнее — у принца в первые же мгновения мелькнуло смутное, не доказанное чувство, что эту же или очень похожую внешность, повторяющиеся почти во всем черты лица, разве только целые на обеих половинах, он уже встречал где-то раньше, хотя не постоянно и не близко. Сразу множество вопросов рвалось с языка, но внезапность невероятной встречи и неведомо откуда явившееся стеснение множили тишину, давящую, как болотный ил. Одноглазый, которого растерянность принца будто забавляла, также не спешил заговорить и вернулся к оставленным было чертежам: отыскивал на них, наверно, те места, откуда могли бы начинаться неотмеченные или прорытые позже туннели, и прикидывал, где они могут теперь заканчиваться. — Что ж, поздравляю, мастер Улло, — вмешался король Торин, о котором Леголас от удивления даже на несколько мгновений позабыл. — Не успел вылезти на свет — уже встретил сородича. — Да, мир иногда становится тесен, — эльф, названный вовсе не эльфийским именем, говорил негромко, но в голосе его слышалась искусно сдержанная сила, а под кажущейся безмятежностью очевидной шутки таилось настороженно-острое любопытство, похожее на голод терпеливого хищника; может быть, вызов, на который некому и незачем было отвечать… Представленный теперь-уже-не-незнакомцу, Леголас старался ни одной случайной мысли не выпустить из-под покрова аванире, Улло точно делал то же самое, больше внимания уделяя старинным картам. К излишней болтовне в тот раз никого из двоих эльфов не тянуло, новое известие пока что легло в разуме тяжелым нерастворившимся комом. Лишь позже, привычно заночевав вместе с Гимли, лихолесский принц смог спокойно обдумать увиденное и услышанное и по секрету поделиться с другом, так как никакого запрета в королевском шатре высказано не было. К удивлению Леголаса, Гимли было уже известно о необычном мастере: и старая история, предназначенная для посторонних доверчивых слушателей, и та правда, которой она обернулась сейчас. Может быть, когда-то давно и правда существовал некий гном, носивший такое же имя, однако вот уж сколько столетий мастер Улло Одноглазый был один, живший скрытно вдали от поверхности и света солнца, достигший невероятных высот мастерства и редко обучавший других — хотя бы из-за различия телесных способностей и данного от природы жизненного срока. — Я думал, он родом из Эрегиона, — поделился Гимли. — Сам ведь лучше меня знаешь, тамошние и с нашим народом были в дружбе, и к ремеслам тянулись так же. Вдруг после войны кто-нибудь выбрал не бежать к сородичам или за море, а остаться в Кхазад-Думе? Дальше жить и переходить с места на место — долго ли, умеючи? А потрепать его за столько времени где угодно могло. — Думаю, ты прав, — собирая в кучку разбегающиеся яркие мысли, согласился эльф. — По виду он полукровка, помесь нолдор и синдар, а таких там хватало, судя по тому, что мне рассказывали. Однако если догадки были правдивы, то зачем загадочному эльфу был весь этот маскарад с фальшивым именем, с выдуманной историей гномьего мастера, его семьи и учеников, которых, может, вовсе никогда не существовало? В чем была выгода короля Торина и его советников, а того больше — неведомо скольких поколений их предков, знавших об этой лжи, поддерживавших ее и намеренно распространявших даже среди своего народа? Леголас еще понял бы, будь Улло у себя на родине кем-то именитым и влиятельным, у кого имелись причины всерьез бояться ищеек и убийц, посланных Темным Властелином… Это могло бы объяснить и то, почему сейчас Одноглазый решился добровольно нарушить свою тайну и принять участие в открытой войне. И что это за недоказуемое, но не уходящее чувство, будто это изуродованное, ополовиненное лицо было сходно с каким-то целым, виденным раз или два в прежние годы? В последующие несколько тревожных дней Леголасу довелось провести с Улло гораздо больше времени: тот сам отыскивал что-то в земле и скалах, то пользуясь помощью гномьих разведчиков, то указывая им уже обнаруженное. С Леголасом Одноглазый заговаривал ничуть не чаще, больше наблюдая с тем же настороженным любопытством, хоть и без явной вражды; если у него и нашлись бы какие-нибудь личные вопросы, то вмешивать их в общее дело он не хотел. Принц заметил, что меч Улло устроен на поясе справа, а кинжал — слева; однако увидеть, каков этот полукровка в сражении, так и не удалось. Зато усилиями их совместных вылазок — и, наверно, предшествовавшего изучения тех самых планов и карт — нашлись и были надежно завалены несколько подземных ходов в сторону пока еще не завоеванной подгорной крепости. Хотя три таких выхода, расположенные в разных местах и не просматривавшиеся из Гундабада, Улло почему-то велел оставить открытыми и тщательно охранять. Для проникновения в крепость сколько-нибудь серьезного отряда эти тоннели точно не годились: размером больше походили на вентиляционные шахты, или так заросли от времени нанесенной и осыпавшейся землей. На королевских советах поначалу спорили: у Одноглазого давно был некий замысел, который при удачном исполнении помог бы вовсе избежать штурма и потерь среди гномьей армии, притом не затягивая дела долгим ожиданием. В крепости были собственные источники воды, которые осаждающим перекрыть не удалось, а окончания припасов пришлось бы ждать до тех пор, пока орки не начали бы поедать друг друга. Торин, зная план своего мастера, поддерживал его; некоторые прочие, услышав впервые, чего-то испугались или находили замысел слишком сложным и ненадежным. Несогласных убедили, теперь доканчивали разведку, заботясь о том, чтоб из крепости никто не смог выйти; многие отряды отводили подальше от горы, на то расстояние, что указал Одноглазый: значительного открытого боя не ждали. Осажденные, может, полагали, что армия неудачливых завоевателей отходит перегруппироваться и ожидать подкрепления, однако преследовать уходящих равным по численности войском было несподручно: самые большие выходы из крепости еще раньше были обрушены и загорожены обстрелами осадных машин, а вылазки небольших отрядов заканчивались неудачей. Возле тех трех выходов, что еще оставались не заваленными, под прикрытием местности и наскоро сооруженных щитов собирали машины загадочного назначения. Гимли, увидев эти устройства в почти готовом виде, объяснил другу, что похожие — только поменьше — используются для выкуривания крыс, подземных червей или каменных блох. — Улло, наверно, их переделал, думает орков дымом поморить. — А дым их возьмет? — засомневался Леголас. — Если норовят выкурить наружу, то зачем отходить и заваливать выходы? А если они просто угорят, то большинство ведь скоро очухается, и нам с того пользы не будет… Топливо для выкуривательных машин подносили в строжайшей тайне, особо доверенные гномы под руководством самого Улло; любопытствующих к этому не допускали. Те, кто работали у машин, слышали, что один из тоннелей вроде бы начали расширять с другой стороны, но времени у осажденных уже не оставалось. В сухой и ясный день ранней осени крепкий ветер задул в спину осаждающим, и Улло, после краткого совета с Торином, Наином и остальными, отдал приказ разгонять машины, а после начала их работы — немедля отходить на безопасное расстояние. Леголас при том не присутствовал, успев достаточно удалиться вместе с разведывательным отрядом. То, что подожженное топливо исторгло вовсе не обычный дым, он не знал доподлинно — лишь почувствовал, когда в сохранившуюся подземную систему вентиляции устремилась смерть. После — воспоминания скомкались, как рваная ветошь; как ни убеждал себя принц, что темных тварей жалеть ни к чему, что все происходящее лишь на пользу ему и его друзьям, что скольким теперь не придется гибнуть при бесполезных попытках штурма — но сердце и чутье не могли закрыться от того, что ныне происходило так близко, за поверхностью земли и камня. Раз заведенные и заполненные топливом до возможного предела, машины Улло работали без участия хозяев много часов, и на следующий день гора окуталась желтовато-зеленоватой марью, просачивавшейся из множества не видимых глазу отверстий. Ветер, благоприятствовавший осаждающим, относил дымку в противоположную сторону, но зорким эльфийским глазам заметно было, как падают, попав в ядовитое облако, неосторожные птицы. Гундабад, всего два дня назад бывший вражеской крепостью, ныне обернулся камерой смерти, и смерть эта легкой и быстрой не была. Малочисленные группы орков, которым повезло уклониться внутри от облаков ядовитого вещества, пытались спастись через оставшиеся лазы на крутых горных склонах, но вскоре нашли погибель от гномьих стрел, отделавшись легче, чем большинство сородичей. Видя хмельного от темной радости Торина, замечая счастливый, вдохновенный блеск в единственном глазу Улло, Леголас думал, сокрыв мысли самыми прочными щитами: каков должен быть разум, породивший все это? Какой должна быть душа, по своей воле измыслившая оружие куда страшнее большинства темных тварей? — Намудрили вы с Одноглазым, не в обиду будь сказано, — недовольно бухтел королю Камнешлему один из его советников, слишком уважаемый и старый, чтобы даже король мог так просто велеть ему заткнуться. — Ладно гора, а если за ней кого накрыло? На сколько миль дальше ту дрянь отнесло, кто б еще знал? — Хоть здесь, хоть к северу дальше, — отсалютовав увесистой флягой, ответил Торин, — земля пока еще нашей не стала. Пусть мой лучший мастер развлекается, как захочет — жалеть не о чем! — Вещество в виде газа и осадка будет действовать еще около четырех суток, — объяснял Улло, как если бы давал наставления внимательным ученикам. Черноволосый эльф, в отличие от своего покровителя, был трезв, и во взгляде красивого зеленого глаза чудилось усталое удовлетворение, как после благого изобретения или честной победы в тяжелом бою. — Позже оно распадется на безопасные составляющие, и нам останется лишь обследовать то, что осталось после его работы. — Говори уж проще: придется нам стать могильщиками, — все-таки не утерпев, буркнул Леголас, до того слушавший молча. Ссоры он не боялся: гномы, особенно разведчики, успели привыкнуть к нему и оценить как товарища, так что для большинства из них они с Улло казались в равной цене. — Это же орки, — небрежно отмахнулся Одноглазый, будто не желая такой мелочью нарушать свое хорошее настроение. — Они с нами поступили бы ровно так же, если бы только ума хватило. — И это повод нам поступать точно как они? — Против этих — можно поступать как угодно, — единственный глаз глядел словно с едва скрытой насмешкой над глупым детенышем. — Цель того стоит. А в следующий миг — принц едва успел скрыть мысли и спрятать взгляд за маской смущения и малодушного страха — вспыхнуло в голове воспоминание, пока еще нечеткое, но уж точно не стоившее того, чтобы его выдавать. Теперь Леголас был уверен, что видел похожие черты лица не у живого эльфа, а на изображении, притом где-то в таком месте, где был довольно давно и мало. Все движения Улло, все виденные выражения его лица, оттенки глаза, волос и кожи приближались к образу, всплывающему из памяти; чтобы окончательно разгадать эту загадку, требовалось свободное время и спокойное сосредоточение мыслей, но как раз для них не находилось тут удобного случая. — Я тоже от этого не в восторге, но выбирать нечего, — разумно посоветовал другу Гимли, когда они остались наедине. — С Камнешлемом спорить без толку, Улло слишком ему полезен, и как он против чужих забавляется — это уж Торину совершенно все равно. А нам, если забыл, никто из них не враг. Как ни страшен Леголасу становился загадочный Улло, а неуловимое воспоминание и теперь уже явная знакомость против воли манили, привязывали незримым канатом, тянули вслед — где бы ни находился сам Одноглазый. Тот, может, догадывался о размышлениях сородича, однако секретов своих открывать не спешил, лишь ободрял приветливым обращением, мол, если что надумал, то будь готов сказать это сам. Меж тем четыре дня необходимого ожидания закончились, следом еще два сверх того, и добровольцы из числа разведчиков первыми направились к горе, отмечая цель по оставшимся трупам последних убитых орков. Отрава давно уж осела, истратив приметную зелено-желтую окраску, и теперь ее остатки казались простой темно-серой пылью среди камней, песка и глины. Лишь рассыпающиеся клочья растений, будто мгновенно погубленных пожаром, напоминали о прежней силе этого вещества. Леголасу сложно было на слово поверить Одноглазому, но вблизи и собственное чутье подсказало ему, что яд перестал действовать. В числе разведчиков-первопроходцев лесной принц не оказался: добровольцем вызываться не хотелось, принудить гномьи командиры не имели права, да и не собирались, а Гимли, зная сомнения и страхи друга, настоятельно посоветовал поперек батьки в балрожью пасть не лезть. Зато Улло, как выяснилось, полезть очень даже стремился, и приметно обиделся, когда Торин запретил ему излишне рисковать. — Не дергайся! — лишь отмахнулся король на все возражения недовольного мастера. — Ты мне живым-целым нужен, а позабавился нынче довольно: после их доклада пойдешь добычу свою считать. Леголас, услышав, недоумевал, что за добыча такая возьмется в истребленной орочьей крепости, но в должный срок сам все увидел, чему отнюдь не был рад. Первые разведывательные отряды, сверяясь со старыми картами, как могли, прочесали внутренность Гундабада, ставшую гигантской могилой. Вопреки многим опасениям, выживших орков не нашлось, хотя тут и там приходилось обезвреживать ловушки, заготовленные недавними хозяевами горы на случай штурма. То, что среди погибших темных существ также оказались немногочисленные пленные гномы и гораздо больше людей, Леголас узнал позже: когда двое эльфов присоединились ко второму разведывательному отряду. Очевидно, захваченных орки использовали как рабов и ходячий запас мяса, а машины и ползучие отравляющие испарения, конечно, не разбирали, кто к какому народу принадлежит. Улло, прекрасно ориентируясь хоть при переносных фонарях, хоть при остатках старой зеркальной системы освещения, высокой темной тенью скользил среди уже начинавших разлагаться тел; не смущаясь густеющим запахом, заглядывал в лица, на которых последним отпечатком застыли боль, ужас и удушье. Одноглазый не трогал ничего без необходимости, и уж точно не искал каких-нибудь сокровищ… Но внимательно считал всех мертвых, которых ему доводилось видеть. Считал и сильных мужчин-воинов, и женщин, от девчонок-подростков до немногих старух-шаманок; и детей, даже младенцев, что в равенстве смерти так мучительно походили на обыкновенных человеческих детенышей с темной кожей… — Эдайн я всегда считаю отдельно от орков, — Улло будто умел видеть сквозь мысленные щиты, как видел в тенях и мраке, не ища там хоть малого луча света. — Ты знал — и все равно отдал приказ? — как ни пытался Леголас не выказывать излишней чувствительности перед товарищами-гномами, раз уж они выбрали считать решения Улло правильными, а слова все равно сорвались с языка. Тянуло в тот миг то ли драться, то ли сбежать, хоть бы не давили больше эти сдвигающиеся стены в сером налете, кое-где смазанном последними движениями стынущих рук; хоть бы не крала звук голоса эта каменная толща, отбиравшая вольный воздух и небесный свет. — Все равно, — спокойная уверенность этих кратких слов придавила безмерно тяжелее любого камня. В неверных подземных сумерках предавало даже острое эльфийское зрение, будто глаза тоже были поражены неведомым ядом. Половинчатое лицо Улло казалось размытым бледным пятном, за которым темных секретов таилось больше, чем нашлось бы во всех гномьих королевствах; так таится в грязных водах реки древний ящер-крокодил, обожравшийся человечины. И не понять уже было, насмешничает ли странный полунолдо, сочувствует слабости младшего и неопытного, или злится на него, полагая малодушным и ненадежным? Позднее Торин и Наин благодарили лесного принца за помощь, называя отличным воином и разведчиком; не позабыли и Гимли, приведшего такого удачного товарища. Улло сказал своему королю о числе подсчитанных жертв, но тому, казалось, не было особенного дела до точной цифры. Гномы выгребали из крепости все новые и новые тела, своих соплеменников хороня по известному обряду, для людей устроив отдельную братскую могилу, а орков сбрасывая как попало в несколько длинных канав, лишь бы удобно было потом зарыть. — До какого числа хочешь досчитать? — спать в последнее время удавалось плохо, сам воздух вокруг казался тяжелым, как каменные плиты, а стоило закрыть глаза — чудилась ползущая все ближе зелено-желтая марь. Так что глупые слова, бесполезные и жалко-дерзкие, выскочили будто сами, когда одуревшая голова не имела власти над языком. — Это и есть твоя желанная добыча? — Считать буду до тех пор, пока они вовсе не закончатся, — ответил Одноглазый. — Это убежище не последнее, а времени у меня достаточно. Сам-то разве не хотел бы жить в мире, где орков не будет? — Какой прок истребить орков, если мы сами, по нашим деяниям, станем еще хуже их? — Не волнуйся, милый принц, — в половинчатой улыбке Улло, казалось, не было пренебрежения или злости, лишь упертая уверенность и вдохновенный отблеск давно владеющего его душой замысла. — Никакие наши деяния такой власти не имеют. Расставались столь же непонятно и смутно: вроде бы приятелями, знавшими друг о друге едва ли больше, чем в минуту знакомства; вроде бы соратниками, вместе ходившими в разведку, но вместо доверия нажившими лишь подозрения и страхи; вроде бы вновь обретенными сородичами, не признававшими между собой ничего общего, кроме немногих внешних черт… Осознание пришло в тот миг, когда Леголас, готовясь отправиться в родное королевство с добрыми вестями, покидал обширный лагерь гномьего войска. Гимли ныне должен был остаться с сородичами и уже не волен был идти куда заблагорассудится; Улло внимательно глядел вслед удаляющемуся всаднику, а заметив ответный взгляд, улыбнулся и помахал на прощание рукой. В ясном дневном свете уцелевшая часть его лица была светла и красива, ветер шевелил выбившиеся из хвоста черные пряди, казавшиеся мягкими, как шелковые нити, а таящиеся за зеленью глаза тени хотелось бы признать лишь отголосками долгой несчастливой жизни. Почти точно повторенные черты лица, разве только полностью целого и с обоими глазами, Леголасу доводилось видеть в Ривенделле, перед началом похода Братства. Правда, у эльфа, изображенного на старом, еще прижизненном портрете, глаза были ярко-серого цвета, как у большинства нолдор. Теперь, ясно вспомнив и совместив изображение с живым существом, любой смог бы отметить различие, не дающее возникнуть путанице, но также и сходство, возможное лишь при близком кровном родстве. Догадка вползала в сердце, словно тот самый ядовитый туман; страшно было теперь оглянуться: казалось, взгляд единственного тенисто-зеленого глаза ощутимой тяжестью касается напряженных плеч, и стоит лишь встретить его лицом к лицу, как любая тайная мысль выдаст себя не хуже оглушающего крика. А потом не будет пощады для слишком догадливого, слишком наивно-честного и — возможно — слишком болтливого. Омрачена была радость возвращения на родину и встречи с отцом; в числе самых важных вестей Леголас поделился с Трандуилом историей о мастере Улло Одноглазом, через осанве со всей возможной точностью передав воспоминание о его облике и голосе. Тут лесной король мало чем мог помочь сыну, лишь посоветовал догадками на весь свет не трясти и старинное дерьмо палкой не тыкать, а то вони потом не оберешься. Самим же обитателям Лихолесья с Одноглазым делить было нечего, кем бы он на деле ни оказался. Со временем первый страх ушел, мирное время затянуло иными заботами, Итилиен и сердце растущего людского королевства поманили новой странной жизнью; нежданными беспокойными соседями объявилась родня по линии матери, не принадлежавшей к лесному народу. Принц, ставший теперь главой собственной общины, разрывался между старым и новым домом, между родичами и друзьями, между любовью к родной земле и таившейся в душе тягой к морю… О таинственном мастере Улло он с тех пор слышал мало, да и сами гномы, лишь раз позволив старинному секрету выползти на солнечный свет, теперь будто снова пытались укрыть его, даже среди своих повторяя одну и ту же отлично заученную ложь. Местом жительства «учеников и наследников Одноглазого» называли то Железные холмы, то Кхазад-Дум, переживавший блистательное возрождение. Леголас был рад, когда Гимли, следуя своему замыслу, вместе с немногими соратниками основал поселение в Агларонде. А годы спустя, услышав, как его друг рассказывает маленькой Халле ту самую историю про жертву мастера Улло — удивился. — Мория далеко, и с настоящим она вряд ли хоть раз встретится, — наедине ответил гном, почесав бороду и едва не растрепав искусно заплетенные в ней косички. — Детям лучше гордиться мастерами своего народа, а не мечтать об одиноком опасном чужаке, и уж точно не разбалтывать случайно друзьям то, что даже короли рады бы скрыть. Вот будут у тебя свои дети — сам будешь десять раз думать, о чем им говорить, а о чем промолчать. Вести о расправах у Нурнена достигли центрального Гондора с опозданием: тамошние старейшины сначала пытались справиться силами добровольцев, потом привлекли расквартированный для поддержания порядка небольшой гарнизон, и лишь после командир отправил гонца в столицу. Лихолесский принц в то время отбыл с очередным визитом к отцу, оставив общину на Суриона и Алассэ, так что именно через них после возвращения узнавал подробности, выуженные из неверных слухов и беззащитных людских мыслей. Поначалу деяния Нурненского Убийцы казались обычной враждой между недобитыми орками и столь же дикими людьми, но время и наблюдения гондорских следопытов доказывали иное. Убийства без разбору хоть орков, хоть людей любого народа и подданства, никогда не сопровождавшиеся грабежом, поеданием трупов или изнасилованием; одиночка, перед которым даже опытные воины-дунэдайн становились добычей; меч, которым орудовали именно левой рукой, и под ударом которого не мог устоять любой другой металл… «Это убежище не последнее, а времени у меня достаточно. Сам-то разве не хотел бы жить в мире, где орков не будет?» — так говорил когда-то Улло, и почему б не быть его словам не простой угрозой, а обещанием, в горении сердца высказанным вслух? «Пока эта земля не наша — пусть мой лучший мастер развлекается, как захочет», — и что мешало бы королю Торину Камнешлему поступить так снова, разве только отпустив мастера на более дальнюю одинокую прогулку, раз уж в его удаче и живучести не приходилось сомневаться? Кровавые «подвиги» Убийцы тянулись без малого три десятка лет, вспыхивая то тут, то там, как очаги разросшегося пожара; догадки одна страшнее другой оставались между сыном и отцом, не доверенные более никому, даже родным и друзьям. А потом все закончилось так же внезапно, как началось, и только предполагать оставалось: нашел ли безымянный жестокий мститель свою смерть в очередном бою или же просто утолил свою жажду крови — надолго или навечно. И вот теперь новое поколение детей восхищалось завлекательной сказкой, не ведая стоящей за ней темной истины. Айсель и Фарисса не были Леголасу родными по крови, но ему хотелось уберечь их, чтобы хоть в детстве, и так не безоблачном, не успели они соприкоснуться с тысячелетней гнилой грязью, зачем-то выползшей из глубин прошлого на поверхность. А нож, виденный пока лишь воображением, будто смеялся, изгибаясь рыболовным крючком или зубьями капкана, все глубже и больнее впиваясь в мечущиеся мысли. Что в последние десятилетия, что во многие сотни лет ранее, среди людей предостаточно бытовало страшных сказок о зачарованных предметах, приносящих владельцам несчастье и сводящих с ума, хотя настоящие подобные случаи встречались очень редко и трудно поддавались доказательству. Самому Леголасу такое подозрение было знакомо по гнусной истории с попыткой убийства принцессы Майтимэ: замешанный там кинжал был куплен первым владельцем именно как гномья работа, хотя при исследовании клеймо на нем оказалось подложным. А после Арвен, не совладав со своим страхом, слишком поспешно избавилась от попавшего к ней зловещего оружия, отдав в переплавку и строго проследив за исполнением этого приказа. Тревожные мысли, пусть основанные на совершенно беспочвенном и недоказанном подозрении, донимали эльфийского принца еще несколько дней после встречи с девочками в доме гномьей общины, и в конце концов, после главных праздничных торжеств, он решился при удобном случае спросить Хризу, чего это у них тут за древняя реликвия завелась. Жене Гимли недосуг было искать одну-единственную вещь среди накопившегося за годы чужого барахла; а может, она и сама не помнила, куда неугомонные девочки тогда задевали никогда не использовавшийся и не особенно кому-то нужный нож. В то, что обычная кухонная принадлежность может оказаться старинным творением легендарного мастера, гномелла ни на грош не верила, а правду о прославленном Улло также не знала.