Друг эльфов

По установившемуся в больших гондорских городах смешанному обычаю, перед Йолем существовал еще малый праздник, не всеми отмечавшийся и признаваемый, под названием Ночь Матерей: ведь если все живое берет начало в утробе матери, то не может ли так же начинаться зарождение молодого солнца? Ученым людям и памятливым эльфам сравнение казалось странным, да и солнце от начала мира бродило за небом одно и то же. Ссор и притеснений, к счастью, почти не разводили: мало было дураков грязнить благой обычай, пусть и основанный на заблуждении. Ночь Матерей издавна была праздником памяти о своем роде не по мужской, а по женской линии, воспоминаний об ушедших предках и чествования ныне живущих родственниц. Совершали также разновидные обряды и моления Йаванне Кементари, чей образ в народных поверьях ныне сливался с образом Великой Богини-Матери, принесенным в эти земли переселенцами из южных и восточных краев. Айсель со страхом признавалась себе, что чем дальше, тем слабее держится в воспоминаниях облик ее кровной матери Сарии. Голос и вовсе ускользнул во тьму беспамятства и безвестности, не являясь даже во снах, а при сосредоточенных попытках призвать его — подменялся голосом приемной мамы, или тетушки Ханы, или Рании, или старой Онрен, ведь родственницы из дома господина Валакара врезались в память отчего-то куда крепче, пусть Айсель и прожила среди них гораздо меньше времени. Что уж говорить об иных сведениях: в Умбарской области не так чтилось родство по женской линии, и далеко не всегда его стремились отражать и хранить в книгах семейной записи, так что Айсель толком не знала, кто были ее бабушка и дедушка со стороны кровной матери. Господин Валакар и его «паучьи» наверняка знали об этом, однако в Умбаре было не до расспросов, а теперь слать за тридевять земель письма с запоздалым любопытством казалось делом излишним и смутительным. Разве что удалось бы снова озадачить Линдиссэ, но любопытство младшей жены о давнем браке сына одной из старших выглядело бы странно. Из памяти выжимались скудные отрывки пополам с догадками: у Сарии была младшая сестра Сельмин, во время рокового нападения гостившая в доме Рахима. Сельмин тогда едва вышла из подросткового возраста, была уже замужем, но, видно, еще не успела родить детей, да и муж ее не соблюдал старинных строгих обычаев, раз отпустил жену в гости в дом другого мужчины. Наверно, родичи Сарии — хоть родители, хоть Сельмин с новой семьей — жили в другом городе или деревне; во всяком случае, с младшей тетушкой Айсель познакомилась только во время ее единственного визита, а бабушку и дедушку не видела вовсе никогда. Кажется, Сария когда-то рассказывала про свою родную семью, упоминала, что у нее были еще сестры и братья, что старший брат в ранней юности погиб от какого-то несчастного случая… Но непоседливой дочке в то время интереснее было играть за воротами с соседскими детьми или бегать по улицам и старому кладбищу. Наверно, где-нибудь там похоронили и ее родных, вместе со всем недосказанным, не вспомненным, перепутанным, ускользнувшим от детского еще внимания — и кто ж знал заранее, что переспросить и повторить времени уже не будет? А вот кровный отец вроде как поддерживал связь с какой-то своей родней по материнской линии: во всяком случае, несколько раз в их доме гостил по несколько месяцев парень, чуть помоложе Сарии, внешне немного похожий на Рахима. Этого парня звали Камиль, и представили его как родственника бабушки Кайи; он много помогал отцу, был дружен с Халедом; но за дочками его приглядывать не просили, и свести с ним близкого приятельства Айсель не довелось. Старший брат вроде рассказывал, что впервые Камиля пригласили в их дом еще до рождения сестер; Халед тогда был еще маленький, а их отец тяжело заболел, и мало было надежды на спасение его жизни. Дальний родич, хоть и был молод, помогал Сарии с домом и огородом, оберегал ее от злоумышленников и обнаглевших соседей; видимо, Рахим не ошибся, оказав еще неопытному парню такое доверие. Боги оказались тогда милосердны, отец оправился от недуга и остался в живых, хотя его силы и здоровье никогда уже не были прежними; а Камиль не единожды еще гостил у разросшегося семейства, став за эти годы почти своим. Во время того нападения он был у себя на родине, и неведомо, собирался ли тогда вновь приехать; может, не предъяви господин Валакар свои права на осиротевших внучек, их могла бы удочерить родня по другой линии? — Мама, а почему род всегда считают по отцу, а не по матери? — решилась спросить Айсель, уже зная, что ни один вопрос, пусть даже самый глупый и дерзкий, не будет встречен насмешками или наказанием. — Если дети половину берут от каждого из родителей. Приемная мама объяснила, что на самом деле по отцу считают не всегда. В Гондоре, Арноре и Умбаре и в западных поселениях гномов прижился такой обычай, у северных жителей лоссотов — другой, у эльфов, роханцев, хоббитов и народа Дейлского королевства совмещались оба, смотря что было привычнее в отдельной семье или общине. А сколько еще было разных народов и стран дальше, за пределами достоверных карт и всего известного мира, и среди них точно нашлись бы многие, у кого в обычае было считать род по женской линии. — У людей, с самых древних времен, определить родство по матери было проще, особенно когда не существовало обычая брака, в котором есть только один муж и одна жена, — рассказывала Арвен, достаточно знавшая об отличиях людской природы от эльфийской, и не видевшая причины лгать новоявленным дочкам. — Мать всегда знала, что ребенок ей родной, а про отца уверенности быть не могло. Со временем порядка стало больше, появились обычаи и законы, установившие, какой должна быть семья, и только поэтому род стало возможно определять по отцу. Но когда обычай и закон ослабевают, самый древний путь остается безошибочным, и люди возвращаются к нему. В королевской семье не делали на Ночь Матерей алтаря, не жгли благовоний перед изображением Богини, не повторяли особых наговоров и молений, ведь по гондорскому и эльфийскому обычаю обратиться хоть к Валар, хоть к Единому можно было какими угодно мыслями и словами. Собирались малым близким кругом, чего в последующую Долгую Ночь позволить себе не могли; припоминали самое важное, чем был отмечен уходящий год; сравнивали ожидания и то, что сбылось; несмело загадывали на будущее, ждущее по ту сторону зимнего мрака. Может, завидовали втихомолку тем, кому легко было рассчитать свою жизнь на долгие годы вперед. Поминали ушедших за Грань родственниц, или тех, с кем по другим причинам уже не суждено было встретиться. Находилось тут место и иным воспоминаниям, для людей посторонних уже превратившимся в овеянные славой и туманом легенды. По особому обычаю, неведомо откуда пришедшему, поверяли секрет или сокровенное желание домашнему коту; Толстяк, наверно, не понимал, чего эти двуногие так щекотно шепчут ему на ушко, но любил почесывание, поглаживание и вкусные угощенья. Тут же вертелся и маленький Лизун, ни в какую не желая пропускать интересное событие и пытаясь подслушать, что же там нашептали его черному приятелю. Матери плели дочкам хитрые косы с зелеными и белыми лентами; все вместе украшали особые места в комнатах еловыми ветками, свитыми ароматными травами и засушенными цветами; в предшествовавший день госпожа могла вместе с поварихами печь на кухне праздничный хлеб или фигурные печенья, готовить особенный соус для мяса и заваривать чайные сборы, заботливо заготовленные еще осенью и летом. Арвен за долгую жизнь в Ривенделле привыкла к таким обычаям, к многообразной общей работе в любые дни, и за годы замужества полезных умений ничуть не растеряла. Хлеб получился тяжелым, сладким и сытным, как пирог, и толстым, как половинка большой тыквы; печенья видом своим так походили на древесные листья, цветы, птиц или зверьков, что немного жалко было эту красоту есть; чаи в нескольких чайниках манили разными ароматами, напоминая о минувших и будущих днях теплого лета; да и все иные блюда для малого семейного ужина удались ничуть не хуже. Назавтра, в саму Долгую Ночь, ждало большое праздничное собрание, с десятками приглашенных гостей, наемными музыкантами, общими танцами, играми, торжественным ужином и поздравительными речами, сегодня же уделяли время самым близким, а из прочих только немногие слуги появлялись то и дело, исполняя свою работу. Мелетрис на этот вечер отпустили к ее семье, так что Айсель и Фарисса были предоставлены вниманию старших родичей и сами себе. Айсель, как ни старалась за праздничным столом быть аккуратной, измазалась маслом и подливкой, чем снова насмешила Амариэ. Дети Эльдариона привыкли звать мамой королеву Арвен, а свою кровную мать, Саэлинд, вовсе бы нынче видеть не хотели, да ее и не приглашали в столицу вот уж три года, в остальном предоставив полную волю. За семейным ужином младшенькие сидели вместе, и Мэгвин воодушевленно пересказывала Амариэ недавно увиденное уличное представление о приключениях Крысы-пьяницы, где в качестве действующих лиц бывали еще такие странные животные, как Таракан-плясун, Рыбодевы речные и морские, гигантские креветки-музыканты и вороватый Клоп из портовой таверны. Айсель, к немалой своей зависти, сама этих представлений еще не видела, однако песни о Крысе-пьянице иногда напевали за работой слуги, если только не было рядом кого-нибудь из строгого начальства или старших господ. Как повествовалось в этих немудрящих историях, Крыса в юности сбежала из дома на пиратский корабль, с новыми товарищами втяпывалась во множество опасных переделок, грабила торговые суда и похищала людей для получения выкупа, даже торговала дурманами из далеких южных краев, играла в карты с морскими духами и проиграла им половину своего хвоста… Но с годами пережила почти всех своих друзей, осталась не у дел в чужом порту, пустилась уже в сухопутные скитания и пристрастилась к выпивке, однако неутолимая тяга к приключениям от этого никуда не ушла. Король эти истории не одобрял: ему совершенно не нравились ни крысы, ни пьяницы, ни пираты, и уж тем более неудачной казалась идея совместить все это и множить десятки побасенок, песен и неприличных шуток. Фейниэль не знала, куда спрятаться от смущения; Элендил, не дожидаясь замечания от деда, тихо одергивал разболтавшихся девочек, на что Мэгвин наконец успокоилась, а Амариэ дернула старшего брата за волосы, заколотые по особому случаю изящной серебряной заколкой с тремя хрустальными цветами. Айсель с разрешения приемной мамы надела на этот ужин не платье, а ставший уже привычным удобный костюм; Амариэ нарядилась не хуже, чем на большой праздник, нимало не смущаясь тем, что посвященные Ночи Матерей бело-зеленые ленты в волосах не сочетаются с фиолетовым платьем и золотой вышивкой. Фарисса, в кои-то веки не подражая родственнице, выбрала довольно скромное платье голубого цвета, которое до сих пор ухитрилась ничем не заляпать. Мэгвин, выдержав шумный спор со своей матерью и получив, как обычно, поддержку отца, дяди, бабушки и прабабушки, наконец выгуляла один из любимых нарядов очень яркого красно-розового цвета, что вместе со столь же яркими рыжими волосами превращало юную роханку в мерцающе-огненную фигуру, словно впитавшую свет жарких углей в печи. Тем бледнее смотрелась рядом с ней Фейниэль в очередном белом платье и белой шали, чьей чистоте сейчас ежеминутно угрожали крошки и капли подливки. Напрасно королева старалась уговорить внучку хоть ненадолго обратить внимание на другие цвета, точно так же идущие ко внешности, а не цепляться за один только белый. Точно так же дочка близняшек ни в какую не желала принимать в подарок перешитые платья, которые раньше носила какая-нибудь из старших родственниц; а вот Мэгвин очень ценила щедрость и умения своей прабабушки. Даже красно-розовое платье она выбрала именно здесь еще в прошлом году, сразу прельстившись расцветкой и уговорив Арвен отдать тогда еще большеватую одежку, и вот к нынешней зиме полюбившийся наряд оказался впору. Старшие за своим столом уделяли внимание еде и вину, хотя знали во всем меру; негромко болтали, делясь новостями и занятными случаями из обыкновенной жизни, что сейчас у родителей и взрослых детей проходила порознь. Сердцем этого маленького человеческого единства была Арвен — равно мать и уже взрослым кровным детям, и младшим приемным, и невероятно разным по возрасту внукам и правнукам. Муж, ныне по обычаю уступая ей первенство, со спокойной гордостью глядел на свою Вечернюю Звезду, такую же молодую, сильную и прекрасную, как в день их первой встречи. Разве только собравшееся потомство разных поколений обозначало долгие годы, после того прошедшие. Уступив просьбе, мать пела в этот вечер, избрав часть Сказания о Лутиен — еще одну память о том, с чего началась ее нынешняя семья. Может быть, Арвен обладала толикой дара древних эльфийских певцов, умевших вызывать в разуме слушателей видения того, о чем они пели; но виделось тут всякому разное. Одним на краткие мгновения пригрезилась цветущая лесная поляна в неверных зеленых сумерках, и легкая тень, зверьком крадущаяся среди густых зарослей; другие видели заросшие кривыми дубами холмы, суровую и морозную зиму без единого следа снега, а за холмами — ледяной простор моря, рождающего рассвет. Кому-то и вовсе почудился холодный свет полной луны, серебрящийся снежный покров, замерзшая река и почти исчезнувшие следы на пустом берегу. Вторя чистому звучному голосу поющей, шуршало в печке пламя, перемигиваясь с огоньками ламп и свечей, отражаясь в начищенной посуде, украшениях и живых глазах; слабым эхом доносился сквозь плотно закрытые ставни шум ветра снаружи, словно промороженная сухая ночь тысячами призрачных ушей льнула к людскому или эльфийскому жилью в неизбывном желании подслушивать и копить чужие секреты. Отзываясь малейшему движению, тени на стенах и высоком расписном потолке начинали невесомую пляску с рыжеватыми отсветами, и в их очертаниях трудно было бы отыскать подобие вещей или существ, находящихся рядом. Ночь Матерей, предшествовавшая Долгой, была праздником иным и зачастую печальным, хоть для смертных, хоть для долгоживущих эльфов. Слишком стремительно менялся мир, даже при жизни одного поколения, слишком многие покидали его задолго до природного срока, и не узнать было уж мест, где родились и выросли, некуда было хоть на прощание вернуться и не с кем разделить добрую память. Такова была судьба Айсель и Фариссы, и Арагорна, и Арвен. Маленький южный городок Мирайя навсегда остался позади; северные леса тихо поглощали Ривенделл и остатки небольших деревень дунэдайн; Лориэн в последние годы оказался на пути Злозимья, и ныне от огромных стройных мэллорнов остались лишь почерневшие мертвые стволы, опаленные гибельным северным морозом, будто незримым пламенем. Арвен, закончив петь, уютно устроилась рядом с мужем; теперь решил попробовать свои способности кое-кто из младших. Особенно хорош тут оказался Адрахиль, сын Мириэль — красивый, рано потолстевший, от своей матери унаследовавший темные узкие глаза, а от отцовской родни — мягкие волнистые волосы, каких не могло быть у жителей далекого Цоама. Сама Мириэль, отыскав удобное место и притулив как надо переносной светильник, изображала пока еще набросками очередной семейный портрет, не забыв про новеньких. Деорнот, тихо приблизившись, наблюдал за творением; именно так, привлеченный сначала искусством художницы, он когда-то познакомился с ее матерью. Принцесса Майтимэ, одобрительно поглядывая на дочку и мужа, не забывала отдавать должное обильной и вкусной еде, до чего всю жизнь была большой любительницей. От лишнего жира ее спасала только непоседливость и привычка бродить пешком при любой возможности, нашлось бы только место. Близняшки соблюдали очередность: пока один ел, другой болтал с кем-нибудь за двоих, то веселя собеседника удачной шуткой, то преподнося занятную новость, до которой остальные еще не успели добраться. Леофрик и Кутберт попытались было повторить этот фокус, но были тут же строго одернуты Иданой. Нимлот — жена близнецов — всеми силами старалась придать семейному сборищу чуть менее странный оттенок, что ей вряд ли удавалось; хотя исполненная ею старинная баллада на арнорском диалекте звучала отлично, пусть и не всегда понятно. Фейниэль, кутаясь в белую шаль, смотрела на мать с сочувствием, но помочь пока не могла: отец и дядя вряд ли бы ее послушали, а петь перед столькими людьми или предложить какую-то иную забаву она стеснялась. Эльдариону не сиделось на месте, так что он за весь вечер успел с десяток раз перебраться туда-сюда, еще куда-то смыться вслед за слугами, потом вернуться, рассказать отцу про Ирэт Мелочь, которая сегодня опять была где-то в Цитадели, а не праздновала дома… Впрочем, из-за привычного неяркого вида, небольшого роста и плавно-бесшумных движений принца-наследника его мельтешение никому особенно не бросалось в глаза и не гляделось досадной помехой. Амариэ, соскучившись, выудила из кармана утянутые кольца для столовых салфеток: красиво сделанные вещицы из начищенного серебра, одно с угловатым орнаментом, одно с гроздью и листьями винограда и еще одно с фигуркой лебедя со вставленным стеклянным глазом. Пошептавшись с Фариссой и Мэгвин, младшая дочка Эльдариона оглянулась на старших, проверяя, не смотрит ли кто, а потом решительно потянула из волос одну из лент. — Выпутывать их потом сама будешь, — укоризненно качнул головой Элендил, узрев новые прически родственниц, исполненные при помощи салфеточных колец. Фарисса, осторожно проверив пальцами косы, теперь собранные на манер хвоста, ответила, что пока все держится ровно. Айсель, взъерошив собственные волосы, еще не отросшие хоть для одной приличной косы, думала, надо ли ей сейчас завидовать. Фейниэль испуганным взглядом зыркнула на соседок, потом на взрослых, и Мэгвин на всякий случай показала ей кулак, чтоб не вздумала ябедничать и портить отличное изобретение. Элендила удачно отвлек Толстяк, забравшийся мальчику на колени и выпрашивавший очередную вкусность; тем же манером кот сегодня успел побывать едва не на всех собравшихся. Лизун, подуставший от возни, удобно устроился на коленях у хозяина, зная, что лакомствами его в любом случае не обделят. Вскоре пришел пожилой Энтор, вот уж много лет прислуживавший королю, а собственной семьей обзавестись не пожелавший; принес длинные лучины из сосновых щепок, раньше вымоченные в особом травяном отваре и хорошо просушенные, чтоб безопаснее горели. Окончив разговоры и пение, отвлекшись от еды и питья, взрослые и дети собирались к печи, стараясь не толкаться и ничего не спихнуть. Недаром у всех народов праздник солнцестояния уделял особое место свету и огню; на них держались важные обряды любого обычая и верования; к ним обращены были гадания, моления, наговоры и приметы. В королевской семье две части праздника были вынужденно разделены на разные соседние ночи, и ныне подошел час для нехитрого семейного обряда поминовения. Всем собравшимся досталось по лучине, которых было заготовлено с запасом; щепочки осторожно зажигались от огня печи, благословленного хозяйкой. Старшие помогали детям, заботясь, чтобы никто по неосторожности не обжегся или не подпалил того, чего не надо. В маленькой непривычной руке деревяшка ощущалась живым существом, пусть удивительно недолговечным, таившим в себе одновременно опасность и красоту. В большой ладони взрослого это создание становилось безобидным и послушным, будто с годами у некоторых появлялся дар укрощать огненную стихию. Кому было удобнее, опускались у печи на колени; другие, успев зажечь свои огоньки, отступали чуть дальше, чтоб не толпиться. Едва минута требовалась пламени, чтобы доесть хоть даже прочную и стойкую лучину до середины и дальше; отголоски жаркого дыхания сияющих цветов касались пальцев и лиц; полз мимо носа легкий ароматный дымок, не похожий на обычный дым от печи или костра. А человеку в эту самую минуту полагалось уместить имена тех, чью память ему хотелось бы почтить в эту особенную ночь — имена ушедших матерей, бабушек и прабабушек, тетушек или сестер, если только они были и если о них оставались хоть какие-нибудь воспоминания. Вслух не шумели, достаточно было мысленно назвать, возрождая в памяти знакомые образы и, может, обращаясь с вопросом или пожеланием к тем, кто уже покинул этот мир. Глядя в пламя — вспоминали лица, виденные в жизни или только на портретах; пытались представить разумом то, что находилось за пределами этого мира и понимания живущих. Айсель, устремляя взгляд в беспокойное сердце своего огонька, усилием воли старалась сосредоточиться на нем и не глазеть куда угодно по сторонам, да вдобавок держать лучину ровно, не обжечься самой, не подпалить волосы или нос, а еще вовремя заметить, если огонь начнет подбираться к пальцам… Всего несколько часов оставалось до настоящего срока, когда девочке должно было исполниться девять лет, хоть и праздновать решили будущей весной. Да, если правильно помнились давние рассказы, не ночью, а ранним утром явилась она на свет из темноты материнской утробы, обманув гадание, предсказывавшее родителям второго сына. «Сария», — лишь одно имя кое-как всплыло среди мечущихся мыслей, иных же не было, так как девочка не знала, как звали ее бабушку или более дальних предок по линии кровной матери. «Кайя» — нерешительно прибавилось следом, ведь вряд ли кому в доме господина Валакара пришло бы в голову поминать давно почившую супругу, чьего потомства в семейном обиталище уже не оставалось. Вокруг, среди рыжеватого мерцания и движущихся по стенам и потолку черных теней, также вспоминали; показывались на мгновения из темноты шевелящиеся губы, не громче потрескивания огня доносился шепот. Отвлекшись от лучины и поглядев на сестру, Айсель заметила, что Фарисса увлеченно шепчется со своим огоньком, будто пересказывая ему разом все новости за последние полгода, но слов разобрать не получалось. Амариэ вроде бы называла имя Саэлинд, но вряд ли ее слова сейчас были добрым пожеланием или попыткой беседы на расстоянии. Элендил медленными движениями чертил лучинкой в воздухе узор или надпись, не оставлявшую видимого следа; Мэгвин пыталась понюхать горячий воздух, поднимающийся от огонька, а потом, наверно, подпалив нос, резко отдернулась. Кое-кто нарушал правила и, как догадывались младшенькие, звал тех, кому Ночь Матерей посвящена не была: например, Эльдарион вспоминал свою первую жену, а Мириэль — кровного отца, погибшего еще до ее рождения. Ведь если осень здесь не давала как следует отметить Ночь Предков, то дух и смысл этого праздника находили для себя время поудобнее. А когда краткая жизнь подожженных щепочек близилась к завершению, дети и взрослые с последним пожеланием бросали их в печь, возвращая главному огню его временный дар. Малый праздник, отделенный от большого, заканчивался, тихо гасли лампы и свечи, и воцаряющаяся ночь, едва отогнанная, вновь ползла из ближних углов и окутывала людей бесплотным покрывалом. Лизун, повизгивая и виляя коротким хвостиком, вертелся у ног хозяина, будто на своем собачьем языке спрашивал, закончились ли уже эти странные игры с опасным кусачим огнем. Толстяк, принюхиваясь к остаткам ароматного смолистого дыма в воздухе, шевелил бархатистыми ушами и всматривался сверкающими глазами во что-то, людям невидимое. Люди же, будто очнувшись, переглядывались, одним только движением зрачков и выражением лица пытаясь сказать друг другу то, на что сейчас не находилось звучащих слов. Айсель опустила лицо, прячась за свесившимися растрепанными волосами. Метко попасть догорающей щепочкой в печку, пусть даже с безобидно-малого расстояния, ей понравилось, будто вместе с другими устроить свой комнатный звездопад; но сам нехитрый обряд оставил лишь смутное чувство разочарования, будто что-то важное в нем девочка упустила или не сумела исполнить. По ее обрывочным воспоминаниям, в доме кровного отца тоже справляли праздник на Долгую Ночь, славили Солнечную Деву и призывали для нее удачу в опасном пути по занебесным темным морям; приносили дары и жгли благовония, но дети в обрядах почти не участвовали, а праздник поминовения, Ночь Предков, отмечался в свое законное время, а не лепился к зимнему солнцестоянию. Айсель думала, что этой ночью — последней ночью уходящего солнечного года и очередного завершающегося года своей жизни — едва ли уснет, однако на деле ускользнула в зыбкий поток видений, едва коснувшись подушки. Фарисса, как показалось старшенькой, возилась еще довольно долго и даже успела попозже куда-то сходить и вернуться. Серебряное салфеточное кольцо, благополучно выпутанное из волос, отправилось пока в шкатулку с украшениями. Во сне Айсель видела зимний лес — почти такой же, как пригрезился ей от сегодняшней маминой песни, когда видения просачивались в разум сквозь слова еще незнакомого эльфийского языка. Крутые холмы поросли кривыми дубами, среди которых тут и там темнели ели и хвойные деревья каких-то иных пород. Морозный ветер, как наяву, хлестал тысячами незримых плетей, и ни единого следа снега не было видно на иссохшей земле среди опавшей листвы и мертвых серых трав. Лишь на дне глубокой долины, едва видимая сквозь колючую сеть густого подлеска, взблескивала льдом извитая речушка. Тропинка, взбираясь по склону, уходила мимо скальных осыпей за гребень, указывая путь к чьему-нибудь жилищу. За холмами, отражая лик ослепительного бледного солнца, сверкало море, украшенное по серо-голубому фону белыми барашками волн и разорванными льдинами. Ни единого облачного клочка не украшало бледную небесную голубизну, только далекий океанский горизонт привычно затягивала серая дымка. Айсель знала историю о Берене и Лутиен, пусть пока еще в простом пересказе, но была уверена, что никаких приключений рядом с берегом моря там не упоминалось. Однако этот сон, чем бы ни был он вызван, девочке понравился: значит, и мама умела вызывать в разуме слушателей необыкновенные образы, и собственное воображение приемной дочки удачно продолжало их. *** Не только королевское семейство отмечало Ночь Матерей, отделившуюся от осеннего Праздника Предков и уползшую в сердце зимы. Ирэт Мелочь не нашла причины покинуть место своей службы, давно уж ставшее для маленькой женщины даже не вторым, а главным домом; ведь ее мать жила нынче в маленьком собственном имении около Линхира, занявшись воспитанием младших внуков; старшему сыну по жребию выпало эту ночь быть на службе, заботясь о безопасности и порядке в городе; Найт же был рядом, внимательно наблюдая за свершаемым обрядом чужого обычая. Здесь, в обустроенной подсобной комнатушке при кладовых, соорудила Мелочь малый алтарь, посвященный Богине и Предкам, зажгла ароматную лучину и красные свечи, в городе продававшиеся за тройную цену, но ей доставшиеся в качестве подарка. Ирэт не в новинку было чтить праматерей, ведь род в их семье и так считался по женской линии, с тех пор как прабабушка, оставшись после Войны Кольца бездетной вдовой, решилась родить ребенка «по уговору», не надеясь снова вступить в законный брак. Бабушке довелось жить в мирное время и создать поначалу самую обыкновенную семью, но горе вдовства так же рано настигло ее, и двух младших дочерей она родила уже через много лет после смерти мужа. Мать Ирэт вовсе не вступала в брак: понравившийся юноша не решился жениться из-за разницы их происхождения, а другого претендента сама девушка, узнав получше, сочла негодным для семейной жизни и заведения потомства. Позже нашелся сын горского вождя, приехавший в столицу из Ламедона: он был уже помолвлен, но щедр, не злобен даже спьяну, и желал перед началом семейной жизни испытать свое главное мужское свойство. Что ж, после рождения за пять лет двух дочек их отец мог с уверенностью сказать своей будущей законной супруге, что способен зачать здоровых детей. Очень схожий путь остался за плечами Ирэт: красивый знатный гвардеец был нежен с юной служанкой, а потом не оставил без помощи ее и общего сына; вдобавок мать, уже ставшая бабушкой, подталкивала младшую дочку на повторение своей судьбы. Страха или стыда не было: нынче так поступали многие, и даже в королевской семье однажды родилось дитя «по уговору» — Мириэль, столь любимая всеми, кто ее близко знал, сочетавшая благую наследственность от обоих родителей, лучшее от разных народов, чья кровь в ней соединилась. На одном ребенке Мелочь решила бы остановиться, все силы тела и разума отдавая сначала воспитанию сына, а потом работе; ее старания и способности не остались незамеченными, как и готовность исполнять самые разные задания, чему угодно учиться и уделять в пользу службы даже личное время. Кроме денежной выгоды, которая вызвала бы зависть у многих, доведись им о ней узнать, к памятливой и ловкой работнице кладовых будто сами собой цеплялись странные приключения, иногда лишь чудом не заканчивавшиеся бедой; нежданное внимание со стороны начальников и господ, любопытствовавших, что это тут такое маленькое, все ухитряется помнить и вечно куда-то мчится… И множество вещей, веществ и мест, с которыми можно было управиться тем или иным образом, надрессировать все это творить хитрые фокусы, как в балагане, извлечь невероятные результаты ценою только немногих лишних минут, движений, несложного подсчета, своевременной замены, удачного распределения и накопленного помалу запаса. Наверно, у других господ Ирэт могла стать экономкой-домоправительницей, однако в королевском доме все такие должности были заняты давно и прочно, вдобавок по традиции чаще передавались мужчинам. Однако звание «помощницы смотрителя» предполагало по уставу гораздо меньше ответственности в случае какой-то неудачи. Так бы Мелочь и жила, видя жизнь как игру вроде шахмат или лабиринта, но вот по воле господина Валакара нашелся для нее законный муж на пятнадцать лет младше, хотя из-за полудетского облика самой Ирэт разница в возрасте мало кому была заметна. Свершая поминовение ушедших женщин своего рода, Мелочь то и дело отвлекалась взглядом от цветущего пламени, любуясь Найтом — этим необыкновенным живым даром, что господин отыскал для нее за исполнение его тайных поручений. Сейчас, не решившись присоединиться к обряду иного верования, Найт застыл у стены, словно прекрасная статуя в объятиях неверных отсветов и пляшущих теней. Для него Долгая Ночь праздником не была: шоми чтили луну и по ее жизненным циклам вели отсчет времени; а день чествования матерей существовал у них в первом лунном месяце весны, когда в южных краях земля украшалась одеянием из цветов. Но теперь ему заказан был и обычай предков: урожденный шоми, по своей воле отрекшийся от кровной семьи и племени, становился изгнанником. Умерший для родни и соплеменников, слуга чужака, купленный муж для чужачки, отец детей-чужаков… И никогда не свой для народа жены; достойный в лучшем случае вежливого снисхождения или полного равнодушия. Взоры встречались, но ни один из супругов не стремился ныне открыть своих секретов; его глаза отблескивали серебром в тонкой темной кайме; ее — словно поймали золото солнца на песке далеких пустынь. Тем же золотом, как тончайшей несмываемой пудрой, посверкивала ее смугловатая кожа; его лицо и скрещенные руки в огненном свете казались безупречным фарфором. Душа Ирэт по обыкновению полнилась тысячами хитростей, самодовольством, остротой мысли, легко уделяемой добротой и обманчиво-беззаботной отвагой. Сердце Найта давно уж было надежным домом для печали, безупречной, как резьба искусного мастера на чистейшем хрустале; сожаления о несбывшемся или невозможном оборачивались все новыми вопросами, которые некому было задать; усталость и страхи сдерживали незримыми холодными путами, не давая пробудить дремавшие в глубинах души силы. Тени затевали узорную пляску, бесконечно меняющимся темным кружевом занавешивая беленые стены, высокий потолок, два человеческих лица… В иные ночи и дни жена и муж будут вместе, но сейчас, там близко друг к другу, они, казалось, разделены были волнами призрачного моря, бравшего свое начало за пределами этого мира. *** Устремлялся мыслями в далекое прошлое Гилдор, эту ночь привычно разделивший с темнолицей Амакой. Его юность прошла тысячи лет назад, но разуму это время казалось в одной цене со считанными десятками лет жизни человеческой. У эльфийских народов смена года чаще всего отмечалась весной, а поминать предков, с любой стороны, можно было когда угодно; кузен, сестры и кое-кто из племяшек гостевали сегодня в городском общинном доме, прибыв в столицу к завтрашнему большому празднованию. Младший брат, получив дозволение от старшей сестры, ускользнул знакомым путем по крышам, не попадаясь на глаза горожанам и стражникам; уже ждало столь же знакомое окно в жилом крыле Палат Врачевания, где устроили себе дом целители, не имевшие жилья в городе или слишком устававшие, чтоб туда добираться. Амака, пусть не предупрежденная, как обычно, угадала, когда старый друг решит ее навестить. Сквозь утомление, накопленное долгими рабочими днями и часами учения, украденными от отдыха, резвым солнечным лучом проглядывала чистая радость, тем более драгоценная. На столе ждал ужин на двоих и ароматный чай; никаких особенных молений и обрядов темнокожая целительница в этот вечер не совершала, так и не избавившись от раздумий, кого же нужно чтить и поминать. В этой жизни у нее была одна мать, один отец, один жених; но в памяти и сновидениях проступали образы многих родителей и детей, сестер и братьев, мужей и жен. Эльфы, узнав о таком свойстве новой знакомой, за все время их дружбы так и не сумели определить, откуда в одной-единственной голове собрались воспоминания о событиях многих жизней, но вовсе не хотелось считать это простой выдумкой или безумием. Ведь не бредом был Минас Тирит, являвшийся во снах той, что ничего не знала о нем прежде; не придуманы были имена и лица эльфов, при первой встрече безошибочно узнанные… Небольшая скромная комната была обставлена самым необходимым, украшенная только парой картин на стенах, белой вазой с еловыми ветками, да несколькими светильниками разной формы. Умело направленный в разные стороны свет дарил чувство легкости и простора, более напоминавшего о солнечной цветущей весне; тихо закрылось окно, и властвующая снаружи ночная тьма осталась позади, не в силах одолеть преграду из деревянных ставен, застекленной рамы и льняной занавески. Двое друзей находились сейчас словно в пузырьке света, одном из многих, плывущем по простору темного океана. От натопленной печки расходилось приятное тепло, но Гилдор скоро еще лучше угрелся в объятиях Амаки, почесывая нос о ткань ее старой рубахи и чувствуя движения ловких пальцев, перебирающих его волосы. Два разума соприкасались так же близко, как и тела, и легким ласковым эхом чудилось присутствие третьего — кто в мире вещественном находился сейчас очень далеко. Так уж вышло, что даже в детстве и юности Гилдору никогда не было легко и спокойно с родной матерью — просто из-за невероятной разницы их нрава и душевных склонностей. Ранэлле, рожденная в Валиноре, была смешанных кровей, но лицом и характером удалась в нолдорскую родню. Тело ее было выносливым и сильным, разум постоянно искал нового, хотя не в ученом смысле, а больше в охотничьем или путешественном; настроение то и дело вспыхивало жутковатым пламенем, отчего некоторые сравнивали отважную нис с прославленным Феанаро. Ранэлле, подданная Третьего Дома, для виду огрызалась, что хочет быть единственной и несравненной, однако в глубине души такая лесть была ей приятна. Младшая сестра, Норимэ, душой была чуть помягче старшей, меньше стремилась командовать и подминать под себя других, но была столь же непоседлива и любопытна, а от ваниарских предков унаследовала светлые волосы. Не боясь ни приговора Мандоса, ни Вздыбленных Льдов, Ранэлле и Норимэ последовали в Исход за лордом Артафиндэ, однако в новых землях их пути разошлись. Норимэ во время одного из визитов в Дориат встретила своего будущего мужа, доводившегося дальним родичем королю Тинголу. Следуя примеру леди Артанис, она стала одной из немногих пришлых нолдор, обретших новый дом в Огражденном королевстве, в чем немало помогли светлые волосы, придававшие ей сходства с местными. Тех же, кто осмеливался дурными словами припоминать отважной воительнице ее чужое происхождение, встречали точно жалящие ответные остроты, а то и крепкие кулаки. Как ни странно, единственным ребенком парочка обзавелась лишь намного позже, после Войны Гнева и утопления Белерианда обосновавшись в Зеленолесье. Ранэлле, с трудом отпустив сестру и взяв с нее обещание вернуться, если семейная жизнь разонравится, последовала за своим королем в Нарготронд, где наконец взяла в мужья давно избранного жениха, обустроила собственный дом и родила пятерых детей. Две дочери удались удивительно похожими на мать, и в семейном обиталище никогда не случалось долгого затишья; сыновья были продолжениями отца, так же вечно терявшимися в тени. Скорее из детской любви и желания спокойствия не решались они противостоять властной и шумной матери, для нее же такая уступчивость была подобна малодушию и слабости характера, что немало печалило и разочаровывало Ранэлле, мечтавшую всех потомков видеть подобными себе. Старший сын все же старался проявить себя, хоть в делах мирных, хоть в охране границ или стычках с орками, пытался соответствовать званию наследника, о котором никто в то время не думал — и это стоило ему жизни. Средний брат тоже по молодости стремился доказать, что стоит чего-нибудь не только в качестве няньки для сестер, но участь его оказалась, может, даже тяжелее мгновенной гибели, и со временем он просто устал бороться. Сам Гилдор старшего брата в живых не застал, а со средним познакомился только будучи подростком, что не помешало им стать удивительно близкими друзьями на всю дальнейшую жизнь. Детство младшего прошло рядом с отважной матерью, неугомонными взрослыми сестрами, их мужьями, народившимися племяшками и совершенно терявшимся в этой пестрой круговерти отцом, чье звание хозяина дома звучало как странная шутка. Мать, не любившая отступать даже перед самым сильным врагом, погибла в последней безнадежной битве за Нарготронд, отец оказался в числе спасшихся беженцев, но супругу свою пережил ненадолго, словно эта последняя потеря отняла у него остатки воли и радости жизни. Брат, раненый и пропавший без вести, много лет после того считался погибшим; главой семьи стала старшая сестра, и не скоро удалось всем им обрести новый безопасный дом. В Дориате, у тетушки и ее мужа, прижиться не удалось; дальше были Гавани и остров Балар; после Войны Гнева родина предков поманила обещанием покоя до конца этого мира, однако решились на это только муж и старший сын Алассэ. Остальные привыкли знать лишь одну родину, к востоку от океана, а тьма тогда казалась навсегда побежденной… Хороша была жизнь в Линдоне; туда доходили иногда вести от тетушки, вместе со своим мужем и его родичами отправившейся на восток, исследовать еще неведомые земли и знакомиться с их обитателями. Смешно и удивительно было узнать, что Норимэ нынче считается принцессой, а супруг вовсе прозывает ее на родном наречии «звездной королевой», и что подданные свекра уж позабыли о ее чужом происхождении, даже если когда-то о нем знали. Наверно, муж и его отец рады были бы убедить Норимэ вовсе не передавать никаких вестей нолдорской родне, так как к большинству заморских пришельцев оба относились весьма холодно. Но разве в таком деле неугомонную Норимэ мог бы переупрямить и запугать хоть самый важный вождь или король? Легче было в Ривенделле, где после Войны Последнего Союза осели некоторые из обитателей Линдона, не видевшие в прежнем королевстве будущего после гибели своего короля. Алассэ и Нариэль за всю семью приняли решение переселиться под покровительство Элронда, туда, где шевелилась обыкновенная настоящая жизнь, и откуда тянулись пути во все стороны этого мира, а не только единственная дорога за море, всякий день маячившая перед глазами. Туда же, безошибочно угадав местонахождение своих младшеньких, заявлялся иногда брат, но его одинокие пути уводили все дальше от общей жизни эльфов, и трудно было посторонним бессмертным теперь признать его за соплеменника. В Ривенделл легче доходили новости из Зеленолесья, прозванного теперь Лихолесьем; так Гилдор и его родные узнали о том, что тетин муж сделался королем; потом — о появлении двоюродного братца, светловолосого, под стать своим родителям; а много лет спустя, одной промозглой осенней ночью, будто внезапным уколом в сердцах ощутилась смерть Норимэ. Последнее послание для племянников погибшей королевы пришло не от ее мужа или сына, а от одного из доверенных советников, что из чувства справедливости решился пойти против воли своего короля. В письме скупо и точно пересказано было, что леди Норимэ, на синдарине прозванная также Эллериан, погибла в стычке с орками и неопознанной темной тварью, пожертвовав своей жизнью ради спасения юного и неопытного сына, тогда впервые оказавшегося в настоящем бою вместо обычной разведывательной вылазки. Познакомиться с кузеном удалось только во время Войны Кольца, когда лихолесский принц явился в Ривенделл посланником от своего отца, а потом отправился в поход в составе Братства. После окончания войны в Ривенделле становилось все тоскливее и пустыннее; под конец там остались лишь несколько семей или одиночек, родившихся к востоку от моря и не желавших оставлять дорогие сердцу места. Гилдору временами даже казалось, что теперь-то сестрички наконец решатся на самое большое морское путешествие, хотя бы наскучив опустевшими улочками и постоянной дремотной тишью, за которой бесполезно было ждать пробуждения. Однако приглашение от Леголаса поспело очень вовремя, и так все семейство оказалось в Итилиене, среди пестрого соседства бывших жителей Ривенделла, Лориэна, Лихолесья и даже Серых Гаваней. А вокруг, огромное, как соединение всех океанов мира, расползалось, жило и плодилось людское множество, где гондорские и арнорские дунэдайн постепенно растворялись среди смеси иных племен. Белый город, долгие века бывший цитаделью потомков нуменорцев, ныне будто водоворотом тянул в себя людей с половины мира, всякого народа, верования, языка и цвета кожи, словно их пестротой стремясь заполнить свою древнюю белизну. Те из эльфов, кто меньше устал от тысячелетий жизни, стремились нынче насладиться безопасностью и ухватить от нее побольше и поинтереснее, рассудив, что если даже новый мир принадлежит смертным, то бессмертных пока никто из него палкой не гонит. Нариэль, сойдясь вновь со своим мужем, родила еще одну дочку, названную Лоссифайрэ, и тем показала смелый пример некоторым другим, так что в последующие годы в итилиенской эльфийской общине появилось еще несколько детей-эльфов и гораздо больше полукровок. Сестрицам было даже жалко, что темнолицая Амака, пришедшая в Гондор еще не старой женщиной, так и не пожелала здесь обзавестись мужем и потомством — раз уж ее нареченный жених не пожелал отправиться вместе с ней. «Хороши были бы детки: коричневые, кудрявые и умные, прямо как ты!» — шутила Алассэ, на что Амака, тогда уже ставшая добрым другом их семьи, лишь смущалась и отнекивалась. «Не может быть у меня иного мужа, а ремесло и знания проще передать ученикам, а не детям», — так говорила целительница, и слово у нее никогда не расходилось с делом. Мужа или любовника «по уговору» она не искала, сначала усердно училась, освоив чужие языки и обычаи с удивительной быстротой, потом все силы отдавала работе и оттачиванию необходимых умений, за что снискала заслуженную славу мастера. Однако жила женщина неизменно скромно, будто не видя смысла копить, сохранять и умножать богатство, если некому после было наследовать его. Зато довольно много тратила на различную благотворительность, а если видела, что у больного не хватает средств на целителя, иногда могла взяться за работу и без оплаты. «Работать буду, пока сохранятся силы и разум, — говорила Амака, если кто-то из друзей вслух сомневался в разумности ее жизни, — а не похороненным так и так никого не оставят». Суеверий насчет места или обстоятельств возможного погребения у нее не водилось: душе, по Людским Путям отправившейся к новому рождению, должно быть совершенно все равно, куда пристроят навсегда покинутую оболочку. Для Амаки и Гилдора эта ночь не была лишь поминовением мертвых, хотя без добрых воспоминаний и занятных историй об ушедших временах и существах не обходилось. Довелось поболтать и о живых, хоть какого народа и звания; и опасливо потянуться мыслью в будущее, где непроглядный мрак рассеивался лишь огоньком негасимой надежды. Назавтра ждал тяжелый день, ведь большие праздничные собрания редко обходились без пострадавших — от несчастных случаев, обжорства, пьянства или иной дурости. Не годилось рассиживаться до утра, чтобы потом не терять зоркости глаз и уверенности рук; а Гилдору вовсе не хотелось повторять недавний путь по крышам в окончательно сгустившейся ночной тьме и под непредсказуемыми ударами усилившегося ледяного ветра. Да и сестер он предупредил, что может задержаться до утра… Кровать у Амаки была подходящего размера, чтобы уместились двое; и даже после того, как погасла последняя лампа, окружающая темнота казалась безопасной и уютной, совсем не такой, какая поджидала снаружи, от промерзлой земли до бездонного неба. Здесь, в маленькой комнате, под защитой стен, ставен и занавески из белого льна, они были только вдвоем; а то, что тысячами бестелесных глаз недобро смотрело из мрака, теперь оставалось на улице, не в силах войти. В такой ночевке не крылось ничего более дружбы: так же Амака в юности делила спальную подстилку со своими двоюродными сестрами; так же Гилдор, если спать одному становилось тоскливо и страшно, мог заползти под бочок к отцу или брату; а когда он стал взрослым, то уже к нему иногда присоединялся кто-нибудь из племянников. Смешно было представить, что некоторые смертные в таком обычном деле любят усматривать что-то грязное, дурное и недозволенное. К счастью, Амака этим странным предрассудкам подвержена не была. *** Долго не спалось в тот затянувшийся вечер и Леголасу, которому частенько бывало неуютно в общинном доме, особенно если двоюродные сестрицы хотя бы с частью своего семейства находились тут же. Тишины и покоя в таком соседстве добиться было невозможно; даже привычный Гилдор с позволения Алассэ сбежал в гости к темнолицей Амаке — из-за чего многие посторонние люди, оказывавшиеся случайными свидетелями их встреч, считали эльфа и целительницу давними любовниками. При взгляде на двоюродных сестер лихолесскому принцу невольно вспоминалась мать: такая же порывистая, вспыльчивая, беспокойная и сверх меры отважная… Странно было бы предполагать иное, ведь племянницы имели невероятное сходство и с собственной матерью, и с тетушкой, и никакие звучные титулы не были для этого препятствием. Норимэ так никогда и не смирилась с необходимостью оставаться в безопасном дворце, не выбираться дальше ближних исхоженных полян и поручать воинские заботы подданным; удержать ее муж мог бы лишь силой, да и то удавалось не всегда; супруги едва не всякую неделю ухитрялись бурно поссориться, а скоро — еще более бурно помириться… На первый невнимательный взгляд казалось, что такие яркие противоположности ни за что не смогут ужиться; может, и крылась тут хоть крупица правды, ведь любовь-то в этой семье была, а вот мира и покоя почти никогда не случалось. Безвременная гибель подстерегла неугомонную королеву точно из-за того же: врожденная непоседливость влекла Норимэ то на охоту, то в разведку, вплоть до самых опушек леса и дальше, древними полузабытыми тропами, к полувымершим людским городам, холодным озерам и недобрым горным вершинам. Многие годы удача и воинское мастерство берегли ее при встречах хоть с диким хищным зверьем, хоть с орками и пауками, хоть с иными существами, для которых не находилось точного названия ни в одном известном языке. Но очередная тварь оказалась не по зубам ни воительнице, ни целому отряду; в тот день еще молодой принц остался сиротой, а его отец, овдовев, будто лишился половины сердца. В детстве Леголас достаточно слышал от матери захватывающих историй о ее жизни до замужества: о невероятно длинных и вдоволь заполненных приключениями днях в Амане, где от одного Смешения света до другого можно было и на гору влезть, и два города насквозь пройти, и забрести случайно во владения кого-нибудь из духов-айнур; о пути через Вздыбленные Льды, который не получалось измерить в днях или годах, потому что время там будто бы тоже замерзло, а солнце и луна тогда ползали иными путями и не были видны; о Белерианде, где жестокие войны сменялись краткими, но столь прекрасными годами непрочного мира, когда всякая душа норовила поскорей ухватить свою долю счастья. Знал маленький принц и о тетушке, которая была совсем как его мама, только с темными волосами, и о двоюродных сестричках, таких замечательных, сильных и отважных… О двоюродных братьях почему-то вспоминалось меньше — только то, что они очень милые и похожи на своего отца, и что их осталось теперь два, а был когда-то еще третий. И тем страннее было уже во взрослые годы, знакомясь с общеизвестными хрониками и сказаниями того времени, встретить среди них знакомые имена. Судьба двоюродных братьев, старшего и среднего, была не столь бесцветна и обыденна — но даже скупое описание их участи легко порождало долгую череду кошмарных сновидений. С Алассэ, Нариэль и Гилдором Леголас вживую познакомился в Ривенделле; точнее, сестрички явились знакомиться сами, невесть откуда быстро узнав про новоприбывшего. Самый младший из кузенов, часто и подолгу путешествовавший то к западному побережью, то на восток едва не до Прирунья, на счастье, тоже в тот раз был дома, и вправду оказался милым: чуткость, ответственность и доброта сочетались в нем с невинным любопытством, за всем этим прятались упорство, выносливость и немалая смелость, проявляемые только по крайней необходимости, а необходимость теперь возникала нечасто. Поселившись в Итилиене, двоюродные родичи завели большой дом, где свободно размещалось все их потомство, ставшее к тому времени довольно многочисленным; звали они к себе и Леголаса, но принц предпочел поселиться отдельно: все же постоянный шум, бардак, громкие разговоры и швыряние вещей душевного равновесия не прибавляли. А еще — как ни стыдно было признаться в этом даже самому себе — не хотелось лишний раз встречаться со средним двоюродным братом, хорошо хоть появлялся он в этих местах редко. Наверно, виновен во всем был страх, зародившийся еще в детстве, из жутких историй о темном колдовстве Врага, о гнусном и противоестественном искусстве возвращать подобие жизни в остывшую мертвую плоть; о восставших из могил трупах, одержимых неутолимым голодом и завистью к телесному теплу живых… Бывало, мысль рассказчика у походного костра или у домашней печки поворачивала в иную, не менее мрачную сторону: что будет, если такое заклятие окажется наложено на еще живую жертву? Припоминались слухи, которым не хотелось искать подтверждения: будто бы участь эта будет хуже простой смерти, и заклятый не сумеет расстаться со своей телесной оболочкой, даже окажись та множество раз непоправимо искалечена… И когда хоть часть этих слухов неожиданно оказалась правдой — не нашлось силы противиться давнему, вросшему в кости ужасу и чувству невольного отвращения. Ум понимал, что опасности нет ни малейшей, что такая трусость постыдна хоть для воина, хоть для принца, хоть просто для родича, но сердце считало иначе. Так что среднего двоюродного брата легче было просто избегать во время его редких появлений тут, оставив на добрую волю хоть остальных родичей, хоть той же Амаки, своим знакомством с эльфами обязанной как раз ему.