Друг эльфов

Айсель немного разочаровало, что на Йольских празднествах в королевском доме ей не довелось увидеть работу механизма, который открывал главную дверь в Большой зал при нажатии на каменную плиту. Народу собралось слишком много, и запрятанное под полом устройство не стали приводить в действующее положение, потому что по той самой плите едва не каждую минуту кто-нибудь топтался. Обыкновенно праздничные собрания предназначались только для взрослых, детские же устраивались отдельно, но этот единственный раз в году был исключением, которым многие удачно пользовались. Младшеньким доставалось меньше непрошенного внимания, однако родители подростков частенько высматривали на сборищах Долгой Ночи подходящих женихов и невест. Элендил, Амариэ, Фейниэль и Мэгвин еще не вошли в подходящий возраст, да и не в обычае у дунэдайн и эльфов было сватать детей с малолетства, а вот Айсель и Фариссе то и дело доставались заинтересованные взгляды от гостей из числа богатых переселенцев. Умбарцы легко отличали соотечественниц и тут же озадачивались, в каком родстве эти девочки с королевской семьей и что полезного из этого следует. В самом начале собравшиеся провожали последние лучи последнего и самого раннего в году заката, видимые сквозь несколько окон, закрытых по такому случаю лишь стеклами в решетчатых переплетах. Обращались лицами к западу в безмолвном молении, кожей и закрытыми глазами ловили ускользающий свет, благодарили Единого и заморских Валар, коих привыкли считать доброй силой в этом мире, за удачу в прошедшем году; просили того же в году новом, а заодно — силы достойно встретить и вынести любую суровость, на которую столь щедра была нынешняя жизнь. Айсель, немного понаблюдав, вообразила: каково было бы праздничное моление не в каменном городе между двух высоких горных цепей, а на самом берегу западного океана, например, где-нибудь в Умбаре или в его окрестных бухтах? Там, конечно, даже в сердце зимы не нужно было опасаться гибельного мороза; не тронутая льдом вода тешила слух вечной песней прибоя, а уходящее солнце, являя взору всю свою красоту, расцвечивало морскую рябь десятками оттенков алого, рыжего, золотого и лилового, постепенно переходящих в глубокую синеву с отблесками звездного серебра. А каким, интересно, гляделся бы рассвет на немыслимо далеком восточном берегу, там, где через неведомо сколько тысяч и тысяч лиг эта земля заканчивалась, как и все земли, и где из вод восточного океана солнце издревле начинало свой небесный путь? Но вот короткое молчаливое поклонение было окончено; последний день года, простившись ярким закатом с обитателями западной оконечности мира, будто обняв бестелесными солнечными руками, ускользнул прочь, и в теплом нутре каменных жилищ все ярче разгорался иной свет, прирученный в лампах и печах. Высокие обширные помещения, обыкновенно мрачноватые, заполненные эхом и сквозняками, на короткое время оживились пестрым сиянием бесчисленных светильников, поднятых на тяжелые рамы или умещенных в абажуры из цветного стекла. Мелетрис немного раньше успела объяснить и даже показать своим подопечным, как эти штуки устроены, сколько масла нужно для какого времени и силы горения, и как рамы с лампами сначала собираются внизу, а уж потом осторожно поднимаются на цепях на половину высоты до потолка. Ароматные подвески рассеивали в воздухе запах елового масла, хотя настоящих еловых веток на украшение пошло немного. Зато хватало гирлянд из вечнозеленого остролиста, раскрашенных шишек, пышных связок сушеного розмарина, так похожего на настоящую хвою, и колючих веников из ветвей красного кизила и орешника, обильно увешанных бусами из сушеных ягод. Где удалось — добавили разновидных шитых украшений в виде плодов, цветов, зверьков, птиц, рыбок и нарядных человечков; Фарисса ужасно гордилась, что среди этого множества нашлись и те игрушки, которые помогала делать она сама. Тут и там ярко взблескивали изображения солнц, звезд и лун из полированной жести, стекла или маленьких зеркалец. Повторяя невесть как забравшийся в город крестьянский обычай последнего снопа, самые ловкие из слуг наплели соломенных фигурок птиц, котов и козлов, устроенных где поодиночке, а где целыми стаями, на забаву детям. Было еще заботы взрослым — присматривать, чтобы младшенькие, разыгравшись, не вздумали стащить что-нибудь из этого и поджечь в печке. В одном из спокойных углов, заботливо отгороженная от случайных вредителей и искусно подсвеченная, красовалась на временном постаменте статуя танцующей женщины, целиком исполненная из сине-зеленого стекла удивительной чистоты. Размерами она лишь чуть не достигала величины настоящего человека, прозрачное тело пряталось за складками такой же прозрачной одежки, а волосы притворялись устремившимся к земле водопадом, укрывая в легкой тени лицо. Большой зал был украшен скромнее прилегающих к нему помещений, однако освещен непривычно ярко, и на высоком потолке, обычно погруженном в сумрак, отчетливо виден был искусно нарисованный серебряный орнамент на зеленом фоне. Пламенные язычки многочисленных ламп отражались в полированном черном мраморе колонн и заставляли каменную мозаику с изображением Белого древа поблескивать не хуже пронизанного солнцем льда. Высокие старинные статуи, высившиеся в просветах между колоннами, казались печальными, как будто они тоже хотели бы выбраться со своих мест, потанцевать, поболтать, составить приятную компанию зеленой стеклянной женщине, но обречены были оставаться там, где их поместили долгие века назад. Люди, собравшиеся ныне встретить Долгую Ночь, могли яркостью и блеском поспорить с обильными украшениями вокруг. Женские наряды привлекали взгляд обилием расцветок, сверканием бусин и хитросплетениями вышитых узоров; кое-кто из мужчин тоже знал толк в красоте одежды и не стеснялся это показать. Единообразной моды или строгого обычая здесь не было, все украшались чем и как умели, соблюдая разве только общие правила приличия и аккуратности. Среди гостей хватало знатных господ, выводивших свою родословную еще от нуменорских основателей королевства, но далеко не всегда сумевших нажить или сохранить достойное денежное состояние; схоже с чистокровными гондорцами смотрелись немногие прибывшие арнорцы, почти все приходившиеся королю Элессару и друг другу какой-нибудь дальней родней. Не меньше собралось тут богатых торговцев и ремесленников простого звания, чьи нарядные жены, сестры и дочери были увешаны золотыми украшениями так, как могли позволить себе далеко не все знатные дамы. Допускались сегодня на праздничное сборище и гвардейские капитаны, и прибывшие из отдаленных провинций вожди общин и кланов, не имевшие нуменорской крови; среди людской толпы попадались немногочисленные гномы и эльфы… Разумеется, Гимли с женой и дочерью был здесь, и Халла при первой же возможности присоединилась к своим приятельницам. Невдалеке дети заметили Леголаса и его родичей: по крайней мере, Алассэ, Нариэль с мужем и шестеро из их многочисленного потомства в этот раз решили выбраться в столицу. Гилдор вроде бы прибыл вместе с сестрами, а вот Амака не должна была присутствовать на празднике в королевском доме, и темноволосый эльф выбрал провести время с ней. Впрочем, кое-кто сумел беспрепятственно проникнуть на праздник, даже если этого не дозволяли ни звание, ни приглашение, ни прямые рабочие обязанности. Айсель удивленно наблюдала, как в дальнем углу зала Ирэт Мелочь радостно что-то щебечет, подхваченная в объятия пожилым клановым старейшиной из Ламедона. Мелочь, в новом платье из темно-красных и фиолетовых лоскутов, с неизменным сияюще-алым поясом на тонкой талии, вовсе не была сейчас похожа на прислугу, скорее уж на девочку-подростка из богатой семьи… Или же на остроумного дерзкого шута при знатном господине — такого, про которых часто говорилось в сказочных повестях и песнях. Ламедонец напоминал помесь гнома с медведем: невысокого роста, едва не до самых глаз заросший темной густой бородой, коротконогий и широкоплечий; зато невероятно длинными и мощными руками, наверно, мог бы того самого медведя заломать насмерть без всякого оружия. За отцом следовали двое взрослых сыновей и девушка помладше; тут же подошла довольно молодая женщина в одежде замужней госпожи, сбоку здорово похожая на орлицу. Взрослая падчерица спросила что-то у мачехи, глазея на Мелочь, как на диковинного ученого зверька; женщина ответила кратко и будто бы недовольно, но девушка, казалось, едва это заметила, продолжая рассматривать помощницу смотрителя кладовых. Увидев издалека Ирэт, оказавшуюся на высоте гораздо больше ее обычного роста, приблизился статный и симпатичный господин средних лет, с виду не особенно богатый, но с таким лицом, которое тут принято было называть «породистым», словно уравнивая человека с лошадью или собакой. Горский старейшина, добродушно смеясь, взлохматил кудрявые волосы Мелочи, освобожденные от головной повязки, и передал ее в объятия подошедшего. — Старый — это ее отец, — шепотом пояснила Айсель вернувшаяся откуда-то Амариэ. — А который вторым подошел — отец ее старшего сына. И оба, заметь, здесь со своими законными семьями… — Мелочь и ее мать были наложницами? — припомнила Айсель единственное логичное объяснение, если уж больше одной жены тут мужчинам не полагалось. — У нас это называют «по уговору», — оглянувшись, не подслушивает ли кто, стала объяснять младшая дочь наследника. — Раньше редко так делали, но после войны стали больше. Иногда девушке или вдове нужен ребенок, а мужа не находится; иногда парень хочет испытать себя, может ли он ребенка сделать, но невесты у него еще нет, вот такие и заключают на время уговор. Для него нет условий, как для брака, его можно и богатой с бедным, и простой со знатным; ребенок принадлежит роду матери, но отец может признать его. — А наша Мириэль, она тоже по уговору? — так же шепотом спросила Айсель, уже успевшая узнать, что Деорнот, будучи единственным мужем Майтимэ, не был кровным отцом ее дочери. Сама Мириэль со своим сыном тоже присутствовала где-то тут, хотя для долгой толкотни и танцев была уже слишком стара. — Неее, она от любви, — хихикнула Амариэ. — Майти договорного не хотела, хоть в браке, хоть без брака, просто влюбилась в своего Лю, а он не отказал. — Амариэ! — возмущенный писк тихо подошедшей Фейниэль заставил обеих подпрыгнуть. — Неприлично говорить такое про старших! — Утухни уже, Мышь! — отмахнулась Амариэ. — С тобой никто и уговариваться не будет, перепутают со снежной бабой! Дочка близнецов и впрямь сейчас походила на фигуру из снега или белого мрамора: серебристые волосы ее были переплетены белыми атласными лентами с украшениями из хрустальных бусин; из похожих материалов было сделано платье, и даже туфельки поверху расшиты бисером из белого стекла. Фейниэль, может, считала, что почти альбиносья бесцветность делает ее красивой и должна лишь усиливаться украшениями и нарядами. Амариэ иногда зло потешалась над этим, пересказывая старинные страшные байки про упырей, боящихся солнца, или ведьминых подменышей: этих сказочных существ часто описывали похожими на альбиносов. Айсель жалела, что ей самой на праздник тоже пришлось надеть платье, а не костюм с кафтаном, рубахой и штанами, как у Элендила. Мама поняла ее трудности и подобрала из обширных одежных запасов самое удобное: из темно-синего бархата, совсем не колючее и в меру большеватое, чтоб нигде не давило. Платье не возилось по полу, хотя усердно собирало пыль и кошачью шерсть, стоило лишь случайно обо что-то отереться или присесть на диван. Серебряную брошку-подвеску в форме стрижа девочка уцепила около ворота, чтоб ни за что не задевала. Элендила, мирно относившегося к любым торжественным одеждам, нарядили в костюм из очень похожей ткани, разве только без брошек… Айсель для смеха вообразила родственника в платье, и решила, что ему оно пошло бы гораздо больше, чем ей. Амариэ, не чувствуя или привычно не замечая неудобств, красовалась в алом платье с золотой вышивкой и причудливой юбкой, похожей на свесившиеся лепестки гигантского цветка. Фариссе досталось, как обычно, платье, из которого старшая родственница уже выросла: необычного двойного цвета, где розовый волнами переходил в лиловый, то обретая сочную глубину, то бледнея почти до белизны. Мэгвин, свои наряды привезшая из Рохана, шастала теперь в зеленом: вчерашнее красно-розовое ее с трудом уговорили сегодня не надевать. Также родители взяли с неугомонной троицы обещание не таскать салфеточных колец или иных посторонних украшений и не пытаться переделать свои прически, хотя бы потому что столовые приборы нынче использовались по обычному назначению. Темнота наступила рано, а кому-то показалось, что и вовсе весь день солнце не показывалось из-за плотных низких туч, что обманчиво грозились густым снегопадом, но одарили лишь одинокими белыми звездочками, едва долетевшими до земли. До полуночи, до таинственного мига перерождения, оставалось еще порядочно времени: хватило и на танцы, и на прочие забавы, хоть обыкновенные, хоть припасенные лишь для особого случая. В начале танцев еще старались придерживаться старинного порядка: кто следует первой и второй парой, кто кого приглашает и у кого на что спрашивает дозволения; но скоро большинство собравшихся пообвыклись и почувствовали себя свободнее. Король, устроившись в резном деревянном кресле, наблюдал за молодежью; самому ему танцевать уже было тяжело. То и дело кто-нибудь из старших гостей подбирался к нему для беседы, больше деловой, чем праздной; иногда выныривал рядом кто-то из младших, пару раз показывались управляющий и распорядитель; спрашивали что-нибудь, на что король тут же находил нужный ответ, и спросившие смывались прочь — кто работать, кто развлекаться, а кто успевал смешивать одно с другим. Королева успела потанцевать с несколькими кавалерами, в том числе с близняшками, хотя то и дело отвлекалась на младшеньких, чтоб ничего не натворили и ни с кем не повздорили. Эльдарион, будучи ростом пониже многих взрослых дам, не прочь был уделить внимание девушкам помладше, с которыми он смотрелся не так странно, а им самим от умелого партнера прибавлялось ловкости и уверенности. Хотя с чего бы, казалось, ему так скромно выбирать, если даже присутствовавшие на празднике гномы не оставались без внимания, ничуть не смущаясь разницей в росте? Хриза, явившаяся вместе с мужем, немного потешно смотрелась с рослыми кавалерами, однако в движениях была ловка и ног никому не топтала; Халла умудрилась пригласить даже Суриона, на что темноволосый эльф ничуть не смутился и ответил согласием. Помощник Леголаса, приглашенный вместе с принцем, не упустил возможности притащить на праздник свою жену — уже почти старую, но очень стройную женщину с крючковатым носом, скуластым смугловатым лицом и большими темными глазами. Из итилиенской общины прибыли в столицу также еще несколько эльфов, хотя не все из них были приглашены именно в королевский дом. Алассэ и Нариэль, к тайной зависти Айсель, нарядились сегодня в длинные кафтаны из мерцающей ткани, со штанами и искусно расшитыми сапогами из мягкой кожи. Вряд ли даже среди упорных ревнителей приличий отыскался бы самоубийца, отважившийся застыдить парочку вспыльчивых и боевитых эльфийских леди, вдобавок подруг хозяйки праздника. Леголас, поглядев на родственниц и иных гостей, в очередной раз испугался, что ему начнут прямо тут подыскивать возможных невест, и постарался спрятаться, призвав весь свой опыт и искусство маскировки. Точно так же пытался слиться со стеной симпатичный капитан Амандил, вынужденный присутствовать на королевском празднике как начальник Стражей Цитадели. Принц Эарнил, в обычное время почти везде таскавшийся за своим другом и командиром, сегодня не явился, даже если его приглашали: должность к этому не обязывала, а злопамятность оказывалась пока сильнее родственных чувств. Амариэ успела где-то подслушать и пересказать Айсель и Фариссе, что к младшему дядюшке на эти праздники приехала его возлюбленная, за глаза прозываемая Крыской, так что Амандил тут прикрывает недозволенную гулянку своего принца. Айсель до праздника пыталась разузнать, будет ли среди приглашенных Имад или еще кто-нибудь из воинов наследника и корабельной команды. Грустно и досадно было узнать, что никому из этих людей не достается честь отмечать солнцестояние в королевском доме: виною тому оказывались очередные мудреные приличия, толком не установленные ни в каких известных правилах, и непонятные предосторожности, словно среди гостей каждый второй мог оказаться злоумышленником. Младших детей скоро отвлекли, чтобы не шастали под ногами танцующих взрослых, не слопали сразу все закуски и не добрались по ошибке до хмельного питья. Мелетрис и еще несколько служанок позвали их в один из углов Большого зала, теплый и предусмотрительно хорошо освещенный. Там, у чистого стола, Мириэль припасла для юных родичей и гостей особое развлечение, в котором применяла свое рисовальное искусство. — Сначала маски нарисуем, а потом пойдем танцевать! — радостно объявила Амариэ, решительно уцепив Айсель за рукав и таща к образовавшейся небольшой очереди. — Элле, если сам не хочешь, то найди нашу мелкую, а то ей не скажет никто. Фарисса в начале вечера старалась держаться к сестре поближе, но потом, убедившись, что ее старшенькую никто не пытается обидеть, отправилась играть в очередную версию «лабиринта», вместе с несколькими девочками постарше и парочкой пожилых женщин. Спокойным играм предавались за несколькими низкими столами вдоль стен зала, где на диванах и лавках поместились те, кто не хотел или не мог танцевать и бродить туда-сюда. Кое-где развлекались «бочонками», шашками или домино, некоторые резались в карты, хотя на деньги и выпивку тут играть было не принято. — А что такое маски? — услышав радостные возгласы Амариэ и парочки незнакомых девочек, спросила Фарисса, желая узнать, чего же ради ее оторвали от интересной игры и приятной компании. — Надеть что-то и спрятать лица? — Мири на лицах нарисует! — торжествующе выдала Амариэ. — И будем как будто закрыты, но только краской. — Не бойся, это не опасно, — успокоил Элендил встревоженную Айсель, которой казалось пугающим закрывать чем-то все лицо сразу. — У Мири есть особые краски, безвредные для человеческой кожи, они не остаются толстой коркой и не осыпаются, а смыть можно водой и мылом. Если она приезжает сюда на какие-нибудь праздники, то может такое сделать, это вроде украшения. Мириэль, услышав, улыбнулась и поманила присоединиться к небольшой очереди. Со старшей внучкой своих приемных родителей новенькие успели поближе познакомиться после той встречи на заснеженной площади: женщина была терпелива и добродушна, хотя иногда гляделась слишком уж безмятежной и погруженной в свои прекрасные мысли. Ей не в тягость казалось слушать хоть беззаботную случайную болтовню, хоть несчастное нытье, хоть сокровенные тайны, с болью вырванные из души; частенько находилось у художницы ободряющее ласковое слово в ответ, а если нечего было сказать — даже молчание ощущалось безопасным и уютным. Мириэль была любима всеми, кто близко ее знал, пусть даже лицо ее среди чистокровных гондорцев смотрелось необычно. По просьбе Фариссы незадолго до праздника, выбрав свободное время и хоть чуть солнечный день, Мириэль подновила истершиеся от времени картинки на стенах в комнате новеньких — той самой, где много лет назад жила она сама. Теперь жилище сестер в короткие часы дневного света являлось ожившим воспоминанием о теплом лете, речных берегах, сверкающих водопадах и лесистых склонах гор, а ночью манило вольными зелеными тенями, не принадлежавшими суровой колдовской зиме. Обрел живую яркость причудливый город из страны сновидений, пополнился новыми домами, садами и жителями, похожими одновременно на людей, зверей и растения; засиял свежим светом двойной маяк над взъерошенной пляской бирюзовых волн. Почти неизменным осталось тихое озеро с розовыми лотосами, потому что и так было прекрасно — создательница лишь яснее обозначила очертания высоких золотистых гор на заднем плане, да серебряного блеска придала их вершинам, будто парящим в воздухе над туманным горизонтом. Слово за слово, и Айсель узнала, что в Гондоре лотосы тоже кое-где встречаются: например, в чистых пресных озерах возле устья Андуина. Мириэль за свою долгую жизнь успела немало попутешествовать по центральным областям родного королевства, повсюду умело замечая и отыскивая красоту, так что в ее картинах сохранялась память о множестве чудес совершенно настоящих, а не вымышленных. Выбираясь на прогулки по городу в сопровождении кого-нибудь из родных, художница запечатлевала на тонких листах бумаги лицо очередной зимы, похожей на многие предыдущие, но в любой раз чем-нибудь отличающееся. Словно желая в ответ покрасоваться, объятый холодом мир подкидывал невероятные формы, созданные застывшей водой так, как не сумел бы ни один мастер из числа людей, эльфов или гномов; отражения света, дробившиеся искрами на все цвета радуги и угловым путем проникавшие вдруг в самые затененные уголки; хрупкую и сложную бесконечность морозных узоров на оконных стеклах… Всему этому находилось место на бумажных листах: сперва лишь в тонких следах черного грифеля, а уж потом — в тщательно подобранных по памяти цветных красках, ведь даже в самые тусклые бессолнечные дни мир не становился черно-белым, что бы ни чудилось с непривычки уставшим глазам и тоскующему разуму. И если теперь милая Мири желала показать свое искусство уже на ином холсте, то почему нужно было этого бояться? Одна из девочек, с виду помладше Фариссы, захныкала, зацепившись за одежду своими же волосами. Мелетрис старалась успокоить малявку, говоря то на вестроне, то на умбарском наречии, но та не отвечала ничему и пыталась увернуться от рук взрослых. Фарисса попыталась помочь, но сложно заплетенные длинные косы, перевитые украшением в виде тонких цепочек с золотыми бабочками, не удавалось расплести или отцепить. В довершение ко всем неприятностям, одна из фигурных сережек девочки запуталась то ли в цепочке, то ли в волосах, и при очередном движении сильно дернулась в ухе. Показалась кровь, девочка плакала уже не скрываясь, Мелетрис испуганно оглядывалась по сторонам, отыскивая кого-то среди взрослых гостей… Мириэль переглянулась с показавшимся неподалеку Леголасом, указав глазами на пострадавшую малышку, и эльф, быстро кивнув, скрылся. Вскоре подошла Арвен, которую, видимо, лихолесского принца и попросили позвать. Осторожно дотронувшись до девочки, королева тихо и ласково заговорила с ней на умбарском наречии, и невезучая малявка наконец что-то едва внятно ответила, поглядев на большую светлокожую женщину удивленными заплаканными глазами. Зрачки ее расширились при виде подвижных ушей, похожих на кошачьи: может быть, девочка была приезжей и никогда прежде не видела эльфов. Когда пострадавшая отвлеклась и немного успокоилась, Арвен ловко отпутала запачканную кровью сережку от цепочки и, легко подняв не сопротивлявшуюся маленькую гостью, понесла умываться и переплетаться, остальным сказав, что беспокоиться не о чем. Дети, наперебой делясь друг с другом впечатлениями, приглядывались к ячейкам с красками, выбирая нравящийся цвет, кто-кто сперва думал над картинкой, другим было все равно, что такого на них нарисуют. Зачем-то снова прибежала Ирэт Мелочь, помахала господским деткам, радостно поздоровалась с Мириэль, тоже любопытно поглядев на краски… Юные гости, не знавшие кудрявую помощницу начальника кладовых, рассматривали ее, как разноцветную красивую птицу, наверно, гадая, кто это такая. Один из мальчиков, примерно ровесник Айсель, но светловолосый и сероглазый, тихо подобрался к Мелочи сзади и обнюхал ее красно-фиолетовую юбку. От одежды маленькой женщины исходил все тот же тонко-пряный запах белого апельсина — ее любимого лакомства. — А господин не будет опять ругаться? — спросила Мелочь, видимо, отвечая на просьбу Мириэль, почему-то связанную с королем. — Тогда говорил, что оно не отмывается. — Не волнуйся, Ирэт, я его уже уговорила, — улыбнулась темноглазая художница. — А что не отмоется сразу — это не страшно, блестки же не ядовитые. Неси их сюда, ничего плохого не случится. Мелочь, кивнув, с обычной стремительностью убежала, очевидно, за особой краской, хранимой для праздничного случая в кладовой. Не об этом ли говорил приемный отец, когда новенькие спросили его о необычном блеске на коже и одежде Мелочи? Значит, Мириэль тоже знает про это сверкающее вещество, но его прилипучесть ничем ее не возмущает? В середине Большого зала тем временем все танцевали, на смену неспешным мелодиям для важных шествий или плавных кружений и переходов звучало теперь что-то задорное на гитарах, с барабаном и шуршаще-смеющимися колокольцами, и от топота многочисленных ног, кажется, готовы были встряхнуться даже прочные каменные плиты. Те гости, что опасались не суметь или выглядеть глупо, наблюдали; те, что посмелее — соревновались в ловкости и выносливости, не стыдясь растрепавшихся волос и одежд; кавалеры поднимали и кружили своих дам, парочки менялись между собой, сходились змеящимся строем и снова расходились… Платье одной молодой девушки сзади было исполнено как тонкая накидка в виде крыльев махаона, и в стремительности танца его хозяйка выглядела как самое настоящее насекомое-переросток — по темному, почти черному фону переливались волны зеленого и синего, низ мерцал сиреневым и рыжеватым. Немалое мастерство нужно было, чтоб соорудить такое удивительное подобие хрупкой живой красоты при помощи ниток, бусин и прочной ткани. Еще две или три молодых гостьи украсили свои наряды яркими нашивками в форме разноцветных тряпичных глаз, носов, ртов, усов и ушей, собирая из этих частей целые картинные лица — по одному или по несколько, только бы поместились на платье. Получалось странновато: словно бы в дополнение к самому человеку вокруг смотрела и его одежда. Тут и там виднелись платья, расшитые украшениями в виде листьев или цветочных лепестков, словно ткань пыталась вырастить на себе живую зелень. Алассэ и Нариэль удивляли смертных эльфийской ловкостью: младшая из сестер плясала со своим мужем, а старшей в пару нежданно достался один из принцев-близняшек, мало уступавший эльфийке в выносливости и чувстве равновесия. Адрахиль, сын Мириэль, старался казаться понезаметнее, потому как от танцев уже успел крепко устать: для своих молодых лет он был несколько тяжел и тучен. Кутберт, в этот вечер поддавшийся мечтаниям, заглядывался на девушек-подростков, едва начавших считаться невестами, хотя среди приглашенных были девицы и более подходящие ему по возрасту. Отвлекая задумавшуюся Айсель от взрослых и их нарядов, явилась Мелочь, отдала Мириэль небольшую деревянную коробочку, извлеченную из какого-то потайного кармана. — Хочешь, и тебя украшу? — предложила художница. Но Ирэт на это лишь поблагодарила, сказав, что Найт нынче не в блескучем настроении. Шоми не мог присутствовать на празднике в королевском доме, и вряд ли его согласились бы принять даже на вечеринке для прислуги; скорее всего, он ждал свою жену дома или еще в каком-нибудь спокойном месте. Краска, принесенная из кладовой, и вправду оказалась золотого цвета — не как цепочки или сережки на богатых гостьях, а скорее как пыльца с крыльев редких южных бабочек, или как рассеянный среди морозных узоров солнечный свет, неизвестным чудом превращенный в вещество. Уберегая плотно слежавшийся сверкающий порошок от любопытно тянущихся детских ручонок, Мириэль привычно-ловко разводила другие цвета в особом лотке, и лишь напоследок разбавила водой малую часть загадочного золота, отделенную от основного куска. На родине и в Умбаре Айсель доводилось видеть женщин и мужчин, чьи лица были покрыты узорами татуировок, но никогда это действо не было забавой: с помощью игл и краски навек впечатывались в кожу знаки племени, клана, звания и семейного положения, чтоб не было человеку пути сбросить их с себя, пока тело его не станет прахом после смерти. Здесь же тончайшие кисточки в ловких руках узкоглазой женщины нежно скользили над кожей, едва ощутимой щекоткой прикосновений творили многоцветную мерцающую маску, невесомо сидящую на лице, но менявшую его не хуже маски самой настоящей. Наверно, многие из присутствовавших взрослых в глубине души тоже не отказались бы хоть ненадолго спрятать за причудливой яркой картиной свои обыкновенные лица, но мало кто решился бы сказать об этом вслух. На королевском празднике для ряженых места не находилось. Тем временем Арвен благополучно вернула маленькую девочку, чисто умытую и освобожденную от ранящих украшений. Пострадавшая, которую, как оказалось, звали Рихана, уже успокоилась и повеселела, жмякая королеву за косу, пытаясь потрогать изящную заколку в виде перламутровых цветов или поймать заманчиво шевелящееся ушко. Собственное ухо девочки было смазано заживляющей мазью, волосы подвязаны лентой, чтоб не мотались вокруг лица, обе сережки уцеплены к вороту платья, а снятые с косичек металлические цепочки — обмотаны выше локтя на манер браслета, чтоб не кололись сквозь плотный рукав. Малявка не захотела рисунок на своем лице, а смирно устроилась на диване, жевала уцепленное где-то печенье и наблюдала за искусством Мириэль. Кот Толстяк, снова пробравшийся на вечеринку двуногих, залез на диван и улегся рядом с Риханой, позволив себя погладить. Черные шерстинки оставались на синем бархатном покрывале, но сгонять и ругать кота никто не собирался — не годилось в праздник обижать кошек, даже если они успевали нашалить или слопать какую-нибудь еду с человеческого стола. Когда Айсель после работы Мириэль взглянула на себя в небольшое зеркальце, поданное Мелетрис, то в ответ на девочку поглядела пятнисто-узорная мордочка неведомого существа, в которой трудно было усмотреть сходство с человеческим лицом. Художница управлялась ловко и довольно быстро, давно уж нажив опыта в росписи живого тела, и скоро все собравшиеся дети, переглянувшись, не узнавали друг друга. Фариссе досталась маска, пронизанная четкими прямыми линиями ограненного кристалла; лицо Амариэ превратилось в настороженную хищную мордочку, только не пятнистую, как у Айсель, а полосатую; Мэгвин скрыла свои природные черты за нарисованными языками пламени, что, чуть тронутые золотым блеском, казались живыми. Фейниэль долго раздумывала, чем украсить свое слишком белое лицо, так что остальные, ждавшие очереди, ругаясь, торопили ее. Наконец дочка близнецов выбрала маску белого оленя, чем немало посмешила Амариэ, которую едва отговорили шутить об этом вслух. Элендил, оказавшийся самым старшим из участвовавших в забаве мальчиков, обзавелся на лице нежными голубыми цветами, похожими на вишневые, и светлой весенней листвой; на щеке поселилась маленькая синяя бабочка. Золотой краски для этой картинки не понадобилось. Тихо подошла Халла и остановилась поблизости, с неподдельным интересом наблюдая, но сама не решилась бы разрисовывать свое лицо: слишком уж значительная часть из него была скрыта бородой, которую гномеллы обычно не красили. После, будто вместе с обыкновенными лицами ненадолго спрятались страх и стеснение, дети танцевали рядом со старшими, чему уже никто не препятствовал. Сходились то парочками, не делясь на мальчиков и девочек, то хороводом, то змеящейся шеренгой, где немалая ловкость и соображение требовались, чтоб ведущему не натолкнуться на длинно извивающийся хвост. Тут не было строго установленных движений, строй распадался на отдельные змейки, в которых случайным участникам доставалась роль ведущих; снова сходились, уцепляясь головой и хвостом как придется… И не хотелось уже разбираться: кто мальчик, кто девочка, кто родич знатного лорда или короля, а кто дитя простого капитана или торговца-переселенца. Цвет наряда, хитрость вышивки, плетение волос и материал украшений здесь обозначали многое, но еще больше оказывалось запутано или сокрыто — словно огромный ворох ярких страниц из множества книг разных времен и на разных языках, прочитать который целиком не под силу было бы даже самым знающим и ученым. Успев побыть ведущей, серединой или хвостиком, перепутаться змейками, поменяться парочками в «ручейке» и несколько раз едва не упасть, Айсель приметила краем глаза, как слуги гасят ослабевший огонь в угловых печах — весть о приближающемся времени праздничного ужина. Постепенно стихала музыка, танцоры унимали движение и собирались небольшими компаниями, старшие разыскивали младших, иногда не узнавая своего ребенка под цветной маской, путаясь и ругаясь вполголоса на свою оплошность или чужую шутку. Одни еще задерживались возле пустеющего центра зала, другие подбирались поглядеть, как музыканты складывают инструменты и готовятся уйти на отдых, третьи подходили к еще не убранным столам с остатками закусок и выискивали там что-нибудь особо понравившееся, невесть зачем перебивая аппетит перед настоящим ужином. Некоторые устраивались на освободившихся диванах, не желая сейчас никуда больше идти; кое-кто разумно скрывался в боковых подсобных комнатах и отгороженных закутках, чтоб умыться и перечесать растрепавшиеся волосы. Было тут и особое помещение для курящих, но подальше, рядом с одной из наружных галерей, чтобы дымный воздух проветривался на улицу, а не тянулся внутрь. Мелетрис отыскала своих подопечных и на всякий случай пересчитала, раз уж вокруг вертелось столько разрисованных лиц. Маленькую Рихану ее мать еще раньше забрала домой, и остальным очевидцам сегодняшнего происшествия оставалось лишь надеяться, что девочку не накажут за то, в чем ее вины не было. Взрослые недоумевали, зачем было тащить ребенка такого возраста на долгое вечернее собрание, да еще и наряжать в то, чем можно пораниться. — А с рисунком можно есть? — задала очень своевременный вопрос Фарисса, чуть высунув кончик языка и попробовав на вкус тонкий слой краски на краю губ. — Ты уже начала! — засмеялся Элендил, так что голубые нарисованные цветочки на его лице словно заморгали глазками. — Не бойся, краски не ядовитые, хотя кусками их жевать не стоит. — Не надо много есть, а то ночью будет плохо, — озабоченно хмурясь, вставила Фейниэль. Белый олень на ее лице смотрелся печальным и встревоженным. — Да брось, Мышь! — отмахнулась Амариэ. — Плохо будет только спать, а нам спать не надо, пока утро не настанет. Эта ночь одна в году, зачем пропускать самое интересное? — Такая ночь, девочки, бывает каждый год, и всегда одна на другую похожа, — покачала головой Мелетрис, ведя детей туда, где уже собирались остальные. — А спать или не спать — там будет видно. Амариэ казалась неутомимой, успевая красоваться почти не измятым платьем и хищной сверкающей маской — самая яркая из собравшихся детей. Младшим пришлось ждать, пока взрослые соберутся и по определенной очереди направятся в другой зал, где ждал ужин. Хотя, собственно, место это было не залом, а перестроенной чередой комнат, в обычное время делившейся несколькими временными перегородками. Сейчас деревянные стены были убраны, и получилось длинное, но не слишком высокое помещение, где хватило места устроить праздничные столы для всех собравшихся. Король с королевой, занявшие места во главе первого стола, среди пестро наряженных гостей выглядевшие довольно скромно, будто две больших, неярких и умных птицы: удивительно дополнявшее друг друга сочетание черного, серого, синего, белого и серебряного. За родителями следовали, кто парочкой, кто поодиночке, взрослые дети и внуки; оказавшись близко, старшие оглядывали младших, проверяя, все ли на месте и не приключилось ли с ними чего. Рядом с Эльдарионом устроилась Мириэль, которая успела отмыть пальцы от краски и на время спрятать рабочие материалы и инструменты. Художница приветливо поглядывала на детей, с гордостью любуясь своим творением на чужой коже, пусть и живущим всего один вечер. Рассматривая остальных взрослых, которых удавалось увидеть с отдельного детского стола, Айсель заметила среди них ту самую девушку в накидке, похожей на махаоньи крылья. Спутником ее сейчас оказался Адрахиль: пусть и лишенный дара художника, он не меньше своей матери понимал толк в красоте. Неподалеку разместились прибывшие на праздник эльфы из Итилиена, заняв едва не половину мест за одним из столов и явно весело проводя время: во всяком случае, Сурион едва успевал отвлекать от Леголаса аж трех его двоюродных племяшек; сам глава общины точно жалел, что не может сейчас спрятаться под столом или стать невидимкой. Смуглолицая жена Суриона наблюдала за супругом и принцем, едва сдерживая смех. Поблизости от эльфов устроились гномы; Гимли, может, тоже с удовольствием попытался бы расшевелить старого товарища, но по случаю оказался с другого конца стола; Хриза выразительно переглядывалась с мужем Нариэль, точно сочувствуя едва знакомому эльфу; Халла, по возрасту уже присоединившаяся к взрослым, вертела головой и строила иногда смешные рожи младшим подружкам… В эту минуту, не впервые, Айсель чуть пожалела, что самой ей рисование не дается, а то было бы, что отправить после праздников в очередном письме для Линдиссэ. Словами мало получалось передать это беспокойное многолюдье и много-не-людье, похожее одновременно на цветник, птичник и смешанный фруктовый салат; соседство неугомонных и скромных, юных, взрослых и старых, светлых и смуглых, искренне радостных, потерянно-усталых или таящих зависть и горькую обделенность; эту бесконечность расцветок, для которых не вдруг нашлись бы названия; блеск и легкий перезвон украшений, узоры вышивок и краски, мерцание бусин, кристаллов и металлических подвесок, скользоту атласного шелка и пушистость меха, с теплых шуб зачем-то перелезшего на нарядные платья. Яркие люди, яркие вещи вокруг — словно Белый город на короткие дни пожелал перестать быть белым, и Цитадель следовала его примеру, упрятав всегдашнюю строгую сдержанность под недолговечной пестротой. Да и чем еще было забавляться в самом сердце зимней тьмы, когда пришлая северная погода будто похищала из мира вокруг все живые цвета? В числе гостей Айсель увидела и того самого ламедонского старейшину, отца Мелочи, прибывшего ныне на праздник со своей второй женой и тремя взрослыми детьми от первого брака. За другим столом нашелся симпатичный господин, которого Амариэ за глаза отрекомендовала как бывшего любовника Ирэт; законная супруга его смотрелась с ним одних лет и столь же «породисто», хотя, пожалуй, слишком уж строго, чтоб в полном смысле зваться красивой. По смутному ощущению Айсель, эта женщина была чем-то похожа на принцессу Гильраэн, разве только гораздо моложе, да и выражение лица было не столь мрачное. В этот час те, кто между играми и танцами разумно не нагружался закусками, могли отдать должное многочисленной и разновидной еде, уместившейся на праздничных столах. Было здесь и привычное давним местным жителям, потомкам нуменорцев, и привнесенное родственными им по крови северянами-арнорцами, и заимствованное из ближнего Рохана, и любимое приезжими из разных земель юга и востока. На все нашлись подходящие продукты и приправы, и на все хватило умения цитадельских поваров, в том числе главной из них, уважаемой Нимфель. Новеньким довелось немного познакомиться с этой женщиной, давно работавшей на королевской кухне, но имевшей внешность и сдержанное достоинство нуменорской леди. Нимфель была с детства дружна с Гильраэн, хотя невероятным казалось, что хмурая пожилая принцесса вообще способна на дружбу. Старшие произносили речи, тосты и благопожелания, хотя далеко не всем из множества собравшихся гостей была дарована такая честь; больше всего старались знатные потомки нуменорцев, порой излишне щеголяя знанием старинных книжных слов, будто наслаждаясь их вычурным звучанием. Находили повод упомянуть славные деяния давно прошедших лет, снова возблагодарить Валар и Единого, на чью милость следовало надеяться в эти трудные времена; призывали благословения на «великий и чистый народ Объединенного королевства», зачастую имея в виду под этим далеко не все из множества живущих тут племен. Выказывали почтение эльфам, перед которыми некоторые гондорские дунэдайн до сих пор испытывали смесь страха, восхищения и невесть откуда наползших суеверий. Не оставались забытыми и гномы, хоть они и отмечали свой Новый год осенью, а Долгая Ночь была для подгорного народа отдельным праздником. Речистые гости славили короля, королеву и наследника, не обходили удачным словцом и остальное присутствовавшее тут королевское потомство. Делом хозяев праздника, или кого-нибудь из их взрослых детей, было поблагодарить говорившего и достойно ответить на его речь, как бы ни была она вычурна, необычна или смутна в значении. Айсель с ее дальнего места скоро надоело прислушиваться, проще было смотреть, как на картинку: вот родители, вот рядом с ними Эльо, близняшки, Майтимэ с сыновьями и мужем, вот Мириэль и Адрахиль, вот рядом с ним эта девушка-махаон… Эльдариону, кажется, вовсе не хотелось ни есть, ни выпивать, ни болтать хоть с кем или о чем; после долгих танцев он не успел как следует устать, но больше наблюдал за гостями и слугами, чем вспоминал о еде на столе. И пусть его вид был обманчиво юным и неярким — от этого мягко-бесцветного взора не укрылась бы никакая угроза, никакой назревающий беспорядок; и отклик при надобности был бы стремителен и безукоризненно-точен. Отец, зная характер старшего сына, сейчас почти не поручал ему поздравлений и любезных ответов на чужие тосты; родители справлялись с этой обязанностью, будто заранее зная, кто что скажет, что имеет в виду, о чем сейчас думает и какого ответа ждет; порой присоединялись и близняшки — молодые подобия отца; обаятельные, звучноголосые и за словом в карман не лезущие, хотя не нажившие еще большой мудрости и умения читать в человеческих сердцах. Порою слово предоставляли Мириэль, хотя вряд ли это нравилось ревнителям обычаев из старинных «чистокровных» семей. В перерывах между едой и обменом любезностями художница окидывала гостей особым ищущим взглядом, выбирая, что где окажется занятного, чтоб потом по памяти изобразить. Майтимэ налегала на еду с деловитым размеренным упорством, не пресытившись ни недавними закусками, ни сегодняшним обильным обедом: аппетит у старшей из оставшихся принцесс всегда был отменным, хотя с близкими младшими она частенько делилась едой, если догадывалась, что они не наелись своими порциями. Крепкой выпивки Майтимэ, как обычно, избегала, предпочитая чай или разбавленное вино. Пламя светильников за окрашенным стеклом обретало разные цвета, которыми старалось тут же одарить и белизну стен, и наряды гостей, и живые лица, так что даже самые важные взрослые будто невольно примерили нарисованные яркие маски. Печи, натопленные загодя, теперь лишь отдавали набранное тепло своими тяжелыми телами, красуясь расписной плиткой не хуже праздничных подвесок и гирлянд. Здравицы и пожелания переходили в сдержанную болтовню меж собой, в тихое обсуждение знакомых или посторонних, в сплетни, похвальбу или жалобы на трудную жизнь — что кого заботило и на что хватило мыслей, подстегнутых выпивкой и усталостью. Но вот в какую-то заранее ожидаемую минуту, которую непривычным младшеньким не удалось заметить самим, собравшиеся за столами немного притихли, отзываясь на знак распорядителя. Слышнее стало отдельные оставшиеся звуки: потрескивание огоньков в многочисленных лампах, отголоски ветра, донесшиеся по печным трубам, легкий звон кубка, чашки или столового прибора, который кто-то держал и теперь старался незаметно положить, шарканье ножек лавки или кресла об каменный пол… — Все хорошо, теперь недолго осталось, — тихо пояснил Элендил новеньким на случай, если они уже устали смирно сидеть за столом, пить чай и наворачивать плов или густой суп. Мелетрис, устроившаяся в просторной нише неподалеку и тоже уже успевшая подкрепиться, поняла, о чем разговаривают ее подопечные, и согласно кивнула. В той же нише, укрывшись от взглядов взрослых гостей, притаились еще две служанки-няньки, делившие раздобытый ужин между собой. Последнюю из сегодняшних речей начал, поднявшись со своего места, король, и его слушали с гораздо большим вниманием, чем любого из говоривших прежде. Слушать, правда, пришлось гораздо меньше, да и вникать в смысл сложных витиеватых выражений не требовалось: государю, чьими подданными оказались люди и существа разных народов, не пристало на праздничном собрании говорить так, чтобы поняли лишь немногие избранные. Айсель тоже слушала, однако запомнить смогла на удивление мало, отвлекшись и на минуту придремав с открытыми глазами. Осталось лишь ясное ощущение, что все деяния и труды ушедшего года были не зря; что казавшийся случайным выбор на самом деле привел к верной цели; что в будущем хватит воли и сил на новые свершения, для пользы и радости хоть своей, хоть общей; что мир, даже повернувшийся ныне суровым лицом, на самом деле истребить своих обитателей не стремится, а раз так, то сохранение и продолжение жизни до сих пор имеет смысл. Что даже в ту пору, когда дни скупы на свет, а земля и небо теряют почти все краски, в силах разумных существ наполнить свои жилища прирученным светом и сотворенной красотой. Что самые губительные страхи, лень, озлобление и безнадежность не приходят извне, а рождаются внутри самого человека или не-человека, поэтому любой может противостоять своим дурным сторонам и поддерживать благие. И после — искренним было общее желание именно этим заняться в начинающемся году: с верой в собственные силы растить в душе и разуме добрые ростки; свои способности и умения прилагать на полезные дела; увернуться от опасных проявлений этого мира, а удачные поймать и благодарно принять то, что они даруют… — Ничего, завтра попустит, — непонятно на что шепотом хихикнула Амариэ, к удивлению Айсель, вовсе не впечатлившаяся словами деда. Хотя, может быть, его напутствие было в новинку лишь приемным дочкам, не слышавшим ничего подобного раньше? Завершив таким образом и основную часть праздничного ужина, и череду поздравлений и пожеланий, король напомнил всем собравшимся о самой важной части собрания, заодно кратко пояснив, что следует делать: чтобы новенькие не растерялись, а опытные не были небрежны. Слуги, под тихим руководством распорядителя и управляющего, уже гасили светильники, одни из них убирая или переставляя, а в другие прибавляя масла и поправляя незаконченные фитили. Подготовили растопку и дрова для одной из печей, расположенной у главного стола: именно в ней предстояло скоро родиться новому огню, знаменующему будущее рождение нового рассвета и прибавление дня. Особое время начиналось с исчезновением последнего луча «старого» солнца, затем следовало угасание старого огня и зажжение нового, словно призыв и надежда — отголосок почти забытых времен, когда явление нового рассвета было ценным даром, а не обыкновенным законом мира. Этот же обряд сейчас совершался и во множестве других домов в городе и предместьях, а кое-где, если не боялись ночного мороза и знали защищенное от ветра место, новый огонь вместо домашней печи разжигали уличным костром, собираясь вместе с соседями и случайно присоединившимися прохожими. Если бы нашлось кому в этот час глянуть с высоты Цитадели на нижние ярусы, взору открылись бы мерцающие скопления освещенных и не совсем закрытых ставнями окон, помещенных на улице фонарей, и среди этого множества — редкие бесстрашные солнца костров во дворах и на квартальных площадях, окруженные пляшущими лучами людских теней. А кое-где, покинув темную землю и одинокими светлячками устремляясь к подмигивающим небесным звездам, пронзали ночь недолговечные искры огненной потехи и летающих шаров-светильников — забава, всякий раз грозившая пожарами, но слишком притягательная своей красотой. Но празднество в королевском доме привычно пряталось за крепкими стенами, и мало кому вздумалось бы до назначенного времени выбраться наружу. Длинная зала плавно погружалась в мерцающий сумрак, и люди, пока еще хоть что-то было видно, выбирались из-за столов, отодвигая кресла или перелезая через лавки и стараясь ни обо что не запнуться. Другими становились лица, будто растущая тень дарила им невесомые шелковые вуали взамен прежних масок, сотканных из цветного света. Лишь неугомонными искрами в зрачках глаз оставался отблеск пламени, пока не погаснет последний светильник. Гости размещались длинными рядами, готовясь в нужную минуту соприкоснуться руками с соседями, и наблюдали, как слуги гасят последние лампы, а потом отходят к условленным для них местам. По обычаю, в праздничную ночь старый огонь гасили, а затем хозяин дома должен был разжечь новый огонь, от которого светильники зажигались заново. С первой рожденной искрой можно было загадать желание, которое хотелось бы исполнить в будущем году или в каком угодно позже; только не сболтнуть ненароком — а то потеряется в мире бессмысленным звучанием и не сможет сбыться. Предшествовали этому мгновения слепой темноты, тем более впечатляющие, что снаружи сейчас не могло проникнуть ни единого лучика света. Луны не было, только звезды упрямо проглядывали сквозь изорванные полосы облаков, но через закрытые ставни их далекому взору было не пробиться. Не всякий сумел бы точно соблюсти обычай, ловко и осторожно вызвав пламя к жизни в полном мраке, однако государь Элессар не упускал хорошего случая применить свои следопытские умения, так что привычно добывал огонь хоть при помощи обычного огнива и кремня, хоть новомодной гномьей зажигалкой. Наверно, ему удалось бы сделать это даже самым древним способом, с помощью веревки и трущихся деревяшек, однако так получалось очень долго, а минуты тьмы и ожидания затягивать не годилось. Когда бессильны были обычные человеческие глаза, на помощь приходили нос и уши: слышались слияния множества дыханий вокруг, перетаптывания и почесывания, шорох одежд; Айсель ощутила, как Фарисса осторожно взяла ее за руку; судя по возне с другой стороны, Мэгвин на ощупь что-то доедала, но Мелетрис и Элендил не решились одернуть девочку, чтоб не наделать еще больше шума. Оставалось только надеяться, что Амариэ, пользуясь краткой темнотой, не учудит очередную пакость, вроде усаживания кому-нибудь на волосы таракана или огрызка пирога — раз уж подходящих салфеточных колец не случилось. Скоро требовалось загадать желание, но в голове, будто нарочно, воцарился полнейший беспорядок, мысли метались, как косяки вспугнутых рыбешек, не давая хоть одну изловить за хвост. Как же много изменилось за прошедший год — даже не за год, а за пару месяцев. Место, казавшееся далеким словом из уроков истории, стало домом; прославленные предки сделались мамой и папой, незнакомые родичи — братьями и сестрами. Стены прежнего дома, казавшиеся неодолимым узилищем, принуждены были от единого слова выпустить пленниц, и теснота перенаселенного каменного мешка сменилась невероятной дорогой по просторам мира и открывшейся волей. Здесь, конечно, тоже в достатке было тяжких древних камней, крепких стен и закрытых ставен, но представить Цитадель тюрьмой не получилось бы ни за что. Хотела остричь волосы, нарядиться и притвориться мальчиком, по городу гулять, в гости ходить — вот, получила то, для чего сама сделала лишь первый безрассудный шаг. Хотела по крышам лазить и глядеть на все сверху — лишь весны дождись, и будет все невозбранно, в сотню раз лучше, чем могла прежде представить хоть в самой дерзкой мечте. Не хотела с малых лет считаться лишь дорогой невестой, оберегаемой для незнакомца, предлагающего большую цену — но эльфы и перенявшие их обычай люди не устраивают браки по принуждению и насилию, и дочерями своими не торгуют. Хотела получить ответы на множество вопросов — ну, тут хотя бы есть кому их задавать, даже если решения не найдется. Про Нурненского Убийцу Айсель и вовсе узнала то, чего предпочла бы не ведать никогда; хорошо еще, что северная зима, полная чуждых голосов и оживающих теней, любезно ослабила этот прежде притягательно-страшный образ. Здесь хватало совсем иных сказок, легенд, песен и летописей, причудливо соединявшихся меж собой: то малое, что Айсель уже успела услышать или даже прочитать, и то невероятно многое, что еще ждало ее слуха, взгляда и мысли. Вот оно! То, чего искали ум и душа, то, что должно было таиться среди ровных строчек старинных сочинений эльфов и дунэдайн, то, без чего лучшая легенда смотрелась разделенной и неполной, пусть не все замечали этот ущерб… То, без чего все эти сказания, и все, что их породило, не могли существовать — пусть и потерялись где-то слова, открывавшие истину. То, чего сама Айсель безуспешно пыталась достигнуть ищущей беспокойной мыслью, бродя по едва освещенным коридорам среди пыли, сквозняков и дремлющего каменного эха; то, о чем она не сумела понятно сказать родителям, но если сама доищется нужного — то с новой попытки получится лучше… Желание вспыхнуло в уме, заполняя все существо, устремилось беззвучным криком, отчаянно-поспешным, чтоб не забыть, если эту первую нить к далекой цели отыскала… Воистину, мысль быстрее всего на свете, быстрее и самого света: еще не вспыхнул в то мгновение огонь, рожденный трудом и ловкостью умелых рук отца-короля; еще царила вокруг непроглядная тьма, в которой, казалось, жило что-то еще, кроме собравшихся гостей, хозяев и слуг; свежим сухим холодом повеяло у разгоряченной кожи, будто неведомым чудом прокрался сюда воздух из-под бездонного ночного неба; холод коснулся непокорной мысли, окружая и принимая ее. И когда миг спустя притихшая зала озарилась первым огоньком, загадывать заново было уже незачем. Новым взором смотрели люди и не люди в это мгновение, когда родившееся заново пламя лишь тусклыми шевелящимися очертаниями выделило из прежней темноты их лица и фигуры. Глаза одних были устремлены на единственный робко разгоравшийся огонек; другие щурились и промаргивались, за краткие минуты успев стоя задремать; третьи, как Айсель, поспешили с загадыванием своих желаний и теперь отыскивали таких же торопыг. Сейчас яркость нарядов и дороговизна украшений выдавала себя лишь случайными искристыми отблесками, а сумрак прятал приметы возраста и происхождения, обольщая недолговечным мнимым равенством. Фарисса, не отпускавшая ладонь старшей сестры, серьезно глядела на приемных родителей, к которым успел уже подобраться и Эльдарион. Король вытирал платком руки, королева ловко подсовывала в печку щепки, чтоб большим поленьям легче было разгораться. Наследник дождался, пока пламя оживится, и зажег от него два переносных светильника, передав их слугам. Те знали свою задачу, и по длинной зале поползли цепочки сияющих цветов, расцветающих в оправе разноцветного стекла, металла или обожженной глины. Или это были созвездия вьющихся лоз, подаренные одновременно таинственным занебесным простором и далеким щедрым летом? Мелетрис, опытная в работе со светильниками самого разного вида, зажгла и принесла своим подопечным довольно большую переносную лампу с нарисованным лисьим хороводом на стекле. Амариэ не ловила тараканов и не заплетала огрызки в чужие прически; вместо этого младшая дочь наследника внимательно рассматривала издалека отца и деда, словно видела их впервые, а затем задумчиво-оценивающим взглядом, как породистого жеребенка, окинула родного брата. Сам Элендил, мыслями блуждая где-то очень далеко, делал странные жесты, будто держал в руках невидимые цветы или веер, но, поняв, что его теперь видят, приметно смутился и спрятал руки в карманы. Мэгвин, которой наскучило стоять на месте и ждать, успела потихоньку смыться в нишу, где разместились служанки, и поделилась с двумя девушками утянутым со стола пирогом. Фейниэль проследила за родственницей осуждающим взглядом, но, поняв, что увещевания и поучения тут бесполезны, подобрала поудобнее волосы и стала внимательно изучать тонкую роспись на стеклянной оправе светильника. Рисовать дочка близнецов была не мастерица, но из-за увлечения созданием крохотных фигурок привыкла всматриваться в мелкие детали. Рыжие, розовые и зеленые отблески светильника окрашивали нарисованную маску печального белого оленя, похищая с лица Фейниэль обыкновенные человеческие черты, еще проглядывавшие из-под краски. Нежные голубые цветы Элендила смотрелись похожими на слезы или прилипшие рыбьи чешуйки; Фарисса в маске кристалла казалась волшебным существом из подгорных недр, повелителем месторождений и сокрытых богатств, о которых так часто повествовалось в легендах гномов. Лицо Мэгвин, сокрытое картинкой языков пламени, притворялось еще одним ярким светильником, самовольно сбежавшим из общего строя. Айсель не знала, хорошо ли держится роспись на ее собственной коже, а вот Амариэ, несмотря на еду и движения, ничуть не испортила свою полосатую мордочку, и взгляд ее, бродящий от одного родича к другому, казался взглядом притаившегося в зарослях хищного зверя, готового к прыжку. Золотая краска, хоть немного использованная Мириэль на лицах всех младших родственниц, едва уловимо сияла собственным светом: должно быть, пыльца особенным образом ловила отражение от ближних ламп. Отвечая на движения людей и пляску язычков пламени в объятиях неугомонного сквозняка, по светлым стенам и расписным потолкам бродили тени, вовсе не повторяя своими изменчивыми очертаниями ничто из находившегося рядом. Иногда на их ползучие стаи с любопытством глядел какой-нибудь юный гость, еще не привыкший к странностям столичной жизни; или служанка деловито отгоняла тень, чтоб не путалась под ногами, как шкодливый питомец… Большинство же взрослых, привыкнув и смирившись, как с неизбежным мелким злом, этих загадочных бестелесных соседей предпочитали не замечать. Оживающие сгустки темноты не были уличены в нападениях на живых существ или в порче имущества, а изгнать их или хоть понять происхождение людям все равно до сих пор не удавалось. Кот Толстяк, подобравшийся к столу под покровом недавней темноты, ловко утянул кусок тушеного мяса с забытой тарелки Фейниэль. С тенями, конечно, порою весело было поиграть в догонялки, но в пищу уважающему себя коту эти создания не годились. Айсель думала, что заснуть после столь бурного дня будет сложно, однако успокаивающий чай и мытье здорово помогли, хотя ни теплой воде, ни мылу, ни щетке не удалось полностью смыть с кожи золотую пыльцу: она лишь развозилась куда попало и уселась по всему телу тончайшим слоем, изредка выдавая себя искристыми отблесками. — Вот поэтому господин на эту краску и ругался: не отмывается, только лезет куда попадет, и блестит потом на весь свет, — объяснила Мелетрис, тоже успевшая умыться и перечесаться. Айсель едва слушала, то придремывая с открытыми глазами, то вновь выныривая в настоящий мир; приемная мама отправилась к себе только недавно, уступив просьбе Фариссы и спев новеньким на ночь колыбельную. Слов старинной эльфийской песни девочки пока не понимали, но звучало чудесно, хотя Айсель и стеснялась немного: неужели она похожа на малявку, которая сама не может заснуть? Хорошо еще, что маме не пришлось, как в давний первый день, тащить ее в комнату на руках… В конце праздничного вечера приемный отец похвалил новеньких, зная, как тяжелы такие долгие собрания, особенно с непривычки; по его словам, самое трудное закончилось как раз сегодня, а следующие дни обещали быть гораздо спокойнее. «Ты тоже, наверно, устал, не задерживайся долго», — заметила в ответ Фарисса, а приемным родителям ее слова почему-то показались очень забавными. Амариэ пыталась было на прощание взять родственницу «на слабо», поспорить, что не будет спать до самого рассвета, но была призвана братом к порядку и утащена в свою комнату. Фарисса после купания не забыла сложить свое платье и запрятать в коробочку украшения, а перед сном немного полюбовалась на недавно подаренный мамой «лабиринт», хоть и не собиралась сейчас играть. Одни помещения Цитадели погружались в темноту и тишину, в других продолжалась работа, а кое-где она лишь начиналась, чтобы обеспечить чистоту, еду, тепло и порядок на грядущий день. Еще не завершились разновидные празднования в городе, где семьи и общины на известный им лад чествовали тех солнечных божеств, в которых привыкли верить. Лишь перед законным началом утра во дворах погасли последние костры, а ряженые, стянув маски и вывернув шубы на правильную сторону, разбредались по домам, как следует награжденные едой, выпивкой и монетами. Из своей комнаты, защищенной от наружного холода закрытыми внешними ставнями, приемные королевские дочки не могли видеть огненной потехи, не слышали разудалых песен, дудок и пищалок, громкого смеха и неприличных благопожеланий, однако сквозь подступающий сон и баюкающий гул ветра временами доносились иные звуки. Были ли это отголоски далекого хора барабанов, бубнов и колокольцев, создававшего ритм для лихого танца? Эхо стремительных легких шагов по деревянным полам, ступеням и притоптанному, но еще скрипучему снегу? Или так звучали чей-то смех и песни, полные силы, не истраченной за день? Или это тихо скреблось, подобравшись из мрака, то, чего людскому взору не дано было увидеть? *** В Палатах Врачевания, отделенных от Цитадели лишь стеной и обширным садом, праздничных украшений было куда как меньше, и жизнь текла своим обычным чередом, в повседневно-близком соседстве с болью и смертью. Здесь лишь по необходимости помнили о длине светового дня, праздники зная больше прибавлением тяжких забот. Темное лицо Амаки приобрело от усталости сероватый оттенок; в очищающем растворе безупречной сталью поблескивали хирургические инструменты; операционная пропиталась запахом крови, который едва разгонял вползший ледяной сквозняк. Тело смуглокожей молодой женщины на широкой лавке уже стыло нежизнью; в одной из теплых комнат в другом здании плач осиротевшей девочки сменился сонным почавкиванием, когда новорожденную отдали кормилице. Смуглый мужчина с густой черной бородой объяснил, куда нужно вернуть для организации погребения тело умершей, затем хмуро отдал дежурному смотрителю деньги — больше, чем требовалось на оплату работы целителей. Недавно взятая младшая жена не оправдала ожиданий; дома ждала старшая супруга и двое их общих сыновей; им суждено было узнать лишь о смерти тетушки и едва родившейся сестры. Смотрители Палат свое дело знали: дополнительная плата предназначалась начальнице сиротского приюта, куда попадали такие девочки, оказавшиеся в родных семьях ненужными. Для этой малышки жизнь сироты-подкидыша казалась безопаснее: так ей хотя бы не грозило быть искалеченной ради соблюдения обычая, как это случилось с ее матерью. Гилдор не был целителем по основному роду занятий, но за долгую по сравнению с человеческой жизнь освоил достаточно, чтоб стать толковым и аккуратным помощником. Тихой тенью он следовал за Амакой, всегда знал, какой инструмент нужен, какое средство где находится, чья еще помощь сейчас нужна, и когда минуты решают все, а когда стараться уже бесполезно… Темнолицая женщина не была акушеркой и не принимала обычные роды, но когда нужно было разобраться с последствиями прежних беззаконных операций или извлечь еще живого ребенка из тела погибшей матери, сослуживицы часто обращались к ней. «Ради чего мы боремся, если суеверия и невежество все равно оказываются сильнее нас?» — спрашивали ее темные глаза, полные горечи, и ответа у эльфа не находилось. Не в обычае Амаки было поддаваться отчаянию и унынию, но усталость, близость чужой смерти и мрак души остающихся в живых порою заставляли меркнуть даже упорный огонек эстель, с которым целительница шла своим путем в мире. «Вот каков нынче выдался праздник», — пронеслось в голове вместе с мыслью о сестрах и двоюродном брате. Родичи были приглашены в королевский дом, а назавтра Леголас мог бы упрекнуть Гилдора, что тот чужих людей предпочел своей кровной семье. Но могла ли Амака считаться чужой, пусть даже тело ее было рождено смертным? *** Поздно засиделась в ту ночь Мириэль: накатившее вдохновение перебороло усталость тела и глаз, у которых годы потихоньку отнимали силу. Но как было упустить драгоценный час, когда мысль и впечатление еще не поблекли и не смешались, а таинственное море сновидений не принесло к новому утру что-то вовсе иное? Бумага шуршала под движениями грифеля, тонкие штрихи рассекали светло-желтоватый фон, рождая из пустоты форму и образ — не законченную выверенную работу, но набросок, надежную зацепку, не дающую увиденному затеряться в глубинах памяти. Королева Арвен предупредила свою служанку Ильву, что вернется позже, а после успела проверить, чтобы младшенькие отправились спать, а не заигрались или не решили тайком куда-нибудь улизнуть. Напомнила о позднем времени чересчур увлекшейся Мириэль и размеренно бродившей по пустынному коридору Майтимэ; хорошо хоть Эльдарион в этот раз не умудрился уснуть где-нибудь в совершенно неподходящем месте, а Леофрик, Кутберт и близняшки достаточно устали, чтобы не искать приключений в остаток ночи. Застарелой печалью шевельнулось в глубинах души: Эарнил так и не показался в родительском доме, хоть никто и не подумал бы его прогонять. Капитан Амандил присутствовал без своего помощника, а это значило, что младший принц снова проводит время со своей странной возлюбленной, которая и в молодости-то не была ему подходящей парой. Король и королева, почти равно умевшие читать в людских душах, поняли о некрасивой старой девице достаточно: Ирильдэ по-настоящему любила лишь себя и свое удобство, привыкла сама быть хозяйкой себе и своему имуществу, ни от кого не зависеть, и ради сколь угодно завидного и любящего жениха ничем из этого жертвовать не собиралась. Принц был для нее в одной цене хоть с лордом, хоть с симпатичным крестьянином или горожанином; он развлекал ее и льстил своей искренней привязанностью, но ради чего-то большего нужно было бы слишком сильно изменить свою жизнь, что девица не считала нужным. Увы, сам Эарнил за столько лет знакомства не желал этого признать, как и послушать умного родительского наставления. Дождавшись, пока просохнут после мытья волосы, Арвен решила нынче забраться ночевать к мужу, на что тот, конечно, не возражал и даже ничуть не удивился; а вот маленький Лизун, за этот день соскучившийся по хозяину, немного озадачился ее появлению. На столе оставлено было письмо, недавно присланное из Умбара: все важное, что «паучьим» и их главе удалось отыскать, распутывая историю с неудавшимся покушением. Проверка родства покойного Малха с Найтом, мужем Ирэт Мелочи, или с кем-то еще из пеларгирской общины шоми результатов не принесла, несмотря на невероятное внешнее сходство; зато обнаружились следы знаменитого в прошлом дурмана под названием «мертвая соль», о котором до того не слышали больше полутора веков… После венца всех стараний и работы последних дней хотелось покоя, а не бесконечных мерзких загадок и непонятных угроз; не стоило противиться обыкновенной телесной усталости, отгонявшей тяжкие тревожные мысли. Вот и еще один год прочь, сколько ни принесший нового, а все так же похожий на множество других. То же место, те же существа, за немногими исключениями; те же действия, отработанные и привычные до мелочей… Младшие справились хорошо, и даже новенькие с честью сумели перенести тяжелое для них испытание, а после праздников найдется время как следует заняться их учебой. Наверно, все же пустыми оказались страхи и сомнения, и верно выбрали тогда взять двух девочек в свою семью, а не пристроить к кому-нибудь еще из родни. — Чудеса: в этом году у нас маленьких детей прибавилось вдвое, — словно услышав полудремотные думы жены, пошутил Арагорн, устраиваясь рядом поудобнее. Как случалось им вдвоем разделять одни и те же мысли, так общими нынче явились и сновидения. В сказках частенько говорилось, что сны, увиденные в Долгую Ночь, несут предвестия и подсказки, кем бы ни были они посланы. Наверно, привидевшаяся супругам нынче бабочка была гонцом от Ирмо, Повелителя сновидений, или Манве, властвовавшего над всеми летучими созданиями. Во сне окно комнаты было открыто, и мотылек скользнул с неба по дороге из лунных лучей, а его темно-серебряные крылья украшались сверкающими изображениями луны в разных фазах. Пушистое насекомое уселось на подоконнике, задумчиво чистя усы, похожие на крохотные папоротники, и эти беззвучные движения загадочным образом оборачивались словами. «Увидите, как ваши младшие дочери из девочек станут девушками», — доброе обещание развеивало невысказанные страхи, возвращало веру там, где собственный дар предвидения терялся в ледяной тьме. Значит, у старших будет еще время и силы; значит, младших минуют бесчисленные опасности их новой родины, и новоявленная семья не окажется вновь разлучена прежде срока. Во сне Арагорн хотел поклониться крылатому посланнику, но не помнил потом, успел ли сделать это; наяву вокруг царила тьма, и сквозь нее устремлялись в таинственную даль рожденные живущими душами надежды и страхи, кошмары и мечты.