Друг эльфов

Ветер и снег, словно живые люди, утомились долгим пляскам, и в первые дни народившегося года смутная непогодь сменилась тихим обжигающим морозом, щипавшим кожу почти как растертый перец. Лед на Великой реке был крепок, не хуже самой надежной дороги, но рыбаки не спешили пятнать белый покров новыми лунками — ждали хоть слабой оттепели. Полупрозрачные облака ночами тихо ползли на юг, как огромные кружевные шали, а встретив очередной поздний рассвет — истаивали под поцелуями невыспавшегося солнца. Лучи светила блестками ложились на заснеженные поля и темные извивы дорог, а среди городских кварталов и предместий наледи и сосульки обманывали непривычный взгляд, ловя попавший свет и отражая его, подобно рукотворному стеклу. После праздничного загула столица пробуждалась медленно и лениво, совсем как уставший человек, ухвативший от ночных часов слишком мало сна. Немногие счастливцы могли позволить себе долгий отдых или перемежать возобновившуюся работу с краткими частыми перерывами. Королевский дом не был исключением, хотя без пиров и танцев постоянные здешние обитатели и слуги получили законную передышку. После окончания праздничных собраний настало время для обычной проверки механизма, открывавшего двери Большого зала; приглашенный мастер из гномьей общины явился с помощником, и тяжелая каменная плита легко поддалась их усилиям, хотя казалась пригнанной к соседним так плотно, что не вошло бы и лезвие тонкого ножа. Айсель и Фарисса подобрались поглядеть на расстояние пары-тройки шагов; Амариэ видела это действо уже не впервые, но все равно выказывала нетерпение, и даже обыкновенно спокойный Элендил не мог сдержать любопытного ожидания. Подошли поглазеть несколько человек из прислуги, не занятые в эту минуту чем-нибудь срочным. Тут же с самым уверенным видом ошивалась вездесущая Ирэт Мелочь, которую никто не думал прогонять. Каково же было удивление новеньких, когда маленькая женщина, оглядев открытую полость и перекинувшись парой слов с гномами, преспокойно улеглась на пол рядом и принялась шарить рукой внизу рядом с механизмом. Через полминуты на свет явились несколько небольших сережек и подвесок, тонкая серебряная заколка, пара мелких монет не гондорской чеканки, а также длинный фигурный ключ от дверного замка, неведомо как просочившийся между плотно лежавшими каменными плитами. — Самое лучшее после танцев и масок: Мелочь находит всякую мелочь! — объявила Амариэ, узнав среди найденных подвесок одну свою и радостно ее сцапав. Дочь наследника нацелилась было и на одну из непарных сережек со сверкающим красным камешком, но была предсказуемо одернута старшим братом: незаконное присвоение слишком легко было обнаружить и доказать, вдобавок в королевской семье никому не прокалывали уши. Остальные вытащенные вещи Мелочь куда-то унесла, с целью установить владельцев, если это возможно, и вернуть им сбежавшую собственность. Как новеньким рассказали немного позже, дверной ключ принадлежал Шани, младшей служанке королевы, и был потерян еще ранней осенью, за что приемная мать девушки очень ее изругала. Некоторые потерянные украшения тоже скоро удалось узнать и вернуть: что-то здешним служанкам, а что-то — присутствовавшим на праздничном собрании гостьям, если только они не успели еще покинуть столицу. Как столь разные вещи оказались под каменными плитами пола, вроде бы не имевшими между собой широких просветов, никто не мог понять вот уж который год, но мелкие штучки будто нарочно стремились в излюбленное подпольное убежище, так что обычай выгребать их при очередном осмотре механизма возник как-то сам собой. Королевский дом быстро возвращался к повседневному облику: праздничные украшения убирали, одни чистили и складывали на хранение, другие переделывали, самое недолговечное или изношенное сжигали в печках, иной раз тоже с особенными наговорами, чтоб вместе с мусором сгорели старые страхи и беды. Король, королева, наследник и старший управляющий долго совещались, куда бы пристроить статую танцовщицы: она не была украшением для особенного повода, так что могла радовать людей своей красотой хоть круглый год. Но стекло было уязвимо перед человеческой неловкостью или злым умыслом, так что зеленую женщину нельзя было помещать там, где часто куда-то спешили и что-то таскали, или там, где ее присутствие могло возмутить какого-нибудь особенно рьяного ревнителя приличий и благочестия. В итоге красивое творение поселили пока неподалеку от жилых комнат королевских детей, где нашлась подходящая по размеру стенная ниша, часть дня освещенная солнцем из ближнего застекленного окна, а вечером — подвесными светильниками. Младшенькие были рады такому соседству, а с Амариэ и Айсель взрослые взяли торжественное обещание, что девочки не будут баловаться со статуей или драться рядом с ней. Фарисса, внимательно оглядев танцовщицу и даже ощупав, предложила соорудить для нее тканевую накидку вроде плаща, чтоб прикрыть от коридорных зимних сквозняков и чужого злого взгляда, если такой явится. Мэгвин, также видевшая стеклянную танцовщицу во время праздничного собрания, тайком от старших подобралась к статуе на ее новом месте и осторожно лизнула тонкие прозрачно-зеленые пальцы, будто хотела попробовать их на вкус. Ожидаемо, прохладное стекло никакого вкуса не имело, хотя само ощущение от прикосновения к нему юной роханке понравилось. Фейниэль стыдливо отводила взгляд, будто вместо статуи перед ней была почти обнаженная живая женщина; мысль Фариссы про накидку она тут же одобрила. Амариэ случайно услышала, что за созданием стеклянного изображения стоит какая-то ужасная, печальная и кровавая история, и теперь жаждала разузнать ее во всех подробностях. Элендил с большим трудом уговорил неугомонную сестричку не лезть с такими вопросами к деду или отцу, особенно когда в доме столько любопытных родичей в гостях. Гости, правда, дома целыми днями не ошивались и без дела не сидели. Спустя несколько дней после Долгой Ночи Майтимэ наскучило бродить пешком по знакомым улицам города и предместий, и старшая принцесса сподвигла своих домочадцев на дальнюю конную прогулку куда-то к берегу Андуина или даже за него, ведь нынче самое время было пользоваться ледовыми переправами. Мэгвин радовалась возможности прокатиться верхом самой, а не на одном коне с кем-то из взрослых. Айсель, слушая ее шумное хвастовство, завидовала; примерно то же чувствовала Амариэ, которой верховая езда давалась не особенно хорошо. Приемные родители, вместе со старшим сыном, легко догадались: своих младшеньких тоже надо бы выгулять поосновательнее, чем на соседнюю улицу, а то от избытка сил и недостатка места того и гляди что-нибудь отчудят. Решение запоздало лишь самую малость, когда Амариэ, едва отвязавшись от Айсель и в очередной раз загнав Фейниэль на чердак, затеяла буйные догонялки с братом. Элендил рад был бы более спокойным развлечениям, но если сестричка избирала кого-нибудь объектом своей забавы, скрыться было непросто. Может, в тот раз все и обошлось бы, как обходилось обычно раньше, вот только резвые ноги и одуревшая от безделья голова занесли Амариэ на одну из высоких каменных лестниц. Элендил постарался изловить разбуянившуюся сестру, уже почти сравнявшуюся с ним в росте и весе; вывернувшийся невесть откуда песик Лизун подумал, что неплохо будет присоединиться к веселью двуногих… В послепраздничные дни стражи и прислуги в Цитадели находилось меньше обычного, и в тот миг рядом не оказалось взрослых, которые смогли бы предотвратить опасность. Амариэ, сверзившись и пересчитав боками мраморные ступени, чудом отделалась лишь синяками, ссадинами и разорванным платьем, хотя в первый миг всем показалось иначе: ударом о каменные плиты пола из груди вышибло воздух, и девочка несколько мгновений не могла вдохнуть, ошалело подергивая головой и руками; не облегчал дела и брат, приземлившийся точно на ее спину. Напуганного и виноватого Лизуна из темного угла потом извлек хозяин — разумеется, после того, как убедился, что бестолковые детки живы и не покалечены, и как следует отчитал их, скрывая едва отошедший ужас перед не случившимся. «Выпороть бы обоих, чтоб хоть немного ума где-нибудь нашли!» — так в сердцах выразился Арагорн, однако слова, как обычно, в дело не переходили. Да и не столь тяжел был сам проступок, как опасения старших, рожденные совсем иными причинами. Оба виновных и без того изрядно напугались, так что были осуждены только на лишение сладостей и прогулок, до тех пор, пока у Амариэ не заживут ссадины и не побледнеют самые большие синяки. Арвен осталась присмотреть за набедокурившими и найти им полезные занятия, чтоб отвлеклись пока от опасных шалостей и не слишком разобиделись на весь свет или друг на друга. Очень вовремя явилась ее младшая служанка Шани, отмечавшая Долгую Ночь с семьей, а теперь принесшая множество слухов и новостей с нижних ярусов города. Так и вышло, что на обещанную дальнюю прогулку Айсель и Фарисса отправились в компании отца, Мириэль и приглашенного на всякий случай Имада, которого девочки не видели все праздники и успели соскучиться. Эльдарион не первый раз одалживал королю своего молодого и ловкого помощника, так что вовсе не удивился. Обмениваясь новостями и уговариваясь о точном пути, без большой спешки добрались до конюшен, где ждали уже выведенные и оседланные кони: королевский Серый, на котором Айсель давно уж возмечтала прокатиться, Василек, принадлежавший Мириэль, и скакун Имада по имени Хас. Тут же обнаружилась Ирэт Мелочь, усевшаяся на заборе и увлеченно болтавшая с дежурным конюхом и с Серым. Человек и конь ничуть не были против такой компании; Серый подобрался к забору и легко позволял Мелочи гладить себя и перебирать шелковистую темную гриву. Маленькую женщину он давно знал, от нее интересно пахло, а в карманах ее одежды частенько таились разные вкусности; так что шарахаться было вовсе незачем. — Красивая лошадка, пушистая, — щебетала помощница смотрителя кладовых, поглаживая коня по бархатистой стройной шее. — Серый котик! — «Котиком» Мелочь в шутку могла назвать не только настоящего кота, а вообще любое дружелюбное животное, покрытое шерстью. Серый тем временем копался носом в пышных складках ее разноцветной юбки, наверно, унюхав там след чего-то съедобного. — Все, Ирэт, не отвлекай! — скомандовал король, без лишнего шума прерывая ее забаву. — Лошадка пойдет работать. Серый был немного удивлен, когда хозяин увел его от такой приятной компании; конюх едва ли не сквозь каменную брусчатку готов был провалиться от смущения. Мелочь без страха поприветствовала старших господ, улыбнулась девочкам, подмигнула Имаду, а потом, изогнувшись не хуже балаганной акробатки, слезла с насиженного места на заборе, встав сначала на руки, а уж потом как обычно. В карманах ее платья и в поясных кошельках наверняка хранилось множество нужных вещиц, но ни одна из них не была потеряна и не издала громкого звука. — Вот еще у кого сил невпроворот, — тихо поделился король со старшей внучкой, когда Мелочь проворно смылась по иным своим делам. — Всегда тревожно, когда она так делает: на сколько еще удачи хватит… Девочки прислушивались и тут же переспросили о непонятном; старшие кратко пересказали общеизвестные истории, как Мелочь в первую осень Злозимья упала со стены, и как оказалась на верхней площадке башни во время удара молнии; как после того сверх меры уверилась в собственном вечном везении. — Папа, а разве в нее могло ударить, если она белье вешала? — заинтересовалась Айсель, вспоминая уроки погодной мудрости, которые в прежнем доме были занятнее прочих. — Я видела, шпили с флагами тут выше, и горы близко. А ты сказал, что дождь только после этого начался. — Правильно видела и запомнила, хорошо научилась, — согласился отец, но за одобрением его таилась память печали и опасений. — Но иногда человеку может навредить удар молнии даже не в него самого, а во что-то рядом. Летящие обломки, звук или вспышка, или что-то еще, про что мы пока не знаем; это редко случается, и все-таки не нужно дразнить грозу. — Это здесь кого-то поранило, и ты видел? — мгновенно догадавшись, словно мысли подслушав, поинтересовалась Фарисса. — Поранило не здесь, и я не видел, рассказали уже потом, — будто слегка растерявшись от очередного детского любопытства, сдержанно ответил Арагорн. Мириэль поглядывала озадаченно, видно, не знала, о чем тут речь; Имад старался не мешать старшим и вовсю прислушивался, ни единого слова не пропуская. — Молодая девушка оказалась в грозу далеко от дома, молния ударила в дерево в нескольких шагах от нее. Девушка после этого повредилась рассудком, заболела и рано умерла, я дружил с ее дедом, от него все и узнал… Это давно уж было, мало кому помнить осталось. — Ты не рассказывал, что она заболела от молнии, — тихо сказала Мириэль чуть позднее, вторя размеренному перестуку конских копыт по стылым камням. — Прости, вовсе не хотел об этом болтать, — так же тихо отозвался король, — но детки у нас, как видишь, умеют вовремя спросить. Недолго ехали в молчании, оглядываясь по сторонам, выбирая дорогу, как уговорились, избегая шумных компаний на улицах, а иногда отвечая на чьи-нибудь приветствия: короля и «принцессу-художницу» многие городские жители узнавали в лицо, хотя особенного представления из этого никто не устраивал. Скоро Арагорн отвлекся от сумрачных воспоминаний, показывая младшеньким то или иное занятное место, сокрытое от непривычного взора, но известное тем, кто за долгие годы успел вдоль и поперек излазить городские закоулки. Сперва увиденное вокруг было девочкам еще хоть как-нибудь знакомо: случалось добираться во время пеших вылазок на ближние ярусы. Но чем ниже уводила их извитая каменная дорога, тем более отлогими становились спуски, уменьшаясь числом; тем запутаннее примечалась сеть улиц, ответвлявшихся во все стороны от главных широких проездов; иной раз едва разойтись было там двум пешим, не то что уместиться всаднику с лошадью. Дома здесь были пестрее, не прикидываясь похожими и сообразными; тут и там виднелись следы переделок и перестроений разных лет, хотя до хибар из мусора и палок жители этих мест не доходили; за невысокими оградами таились спящие по зимнему времени сады и огороды, устроенные на любом подходящем клочке земли. На срединных ярусах обитало довольно много переселенцев, достаточно состоятельных, чтоб позволить себе хорошее жилье, но не столь загордившихся, чтобы богатством вызывать зависть у родовитых местных. Здесь на маленькую компанию лишь иногда поглядывали с любопытством, праздно пытаясь угадать семейные отношения в людях разного возраста и разных народов. Айсель догадывалась, что их с сестрой сейчас снова принимают за мальчишек: обеих одели удобно для верховой езды, а волос было не видно под теплыми шапками. Это место будило смутные воспоминания о недавнем, но таком далеком минувшем; об Умбаре, в котором прожить довелось больше года, но увидеть который по-настоящему обе девочки сумели лишь раз за это время, уезжая вместе с принцем и его воинами. Здесь виделись полузнакомые узоры и обережные знаки, нахальными яркими цветами зарастившие древний камень белых стен; расписные занавеси глядели сквозь дорогое стекло окон в частых переплетах, а иной раз провожал путников очередной досужий взор. Может быть, именно здесь или по соседней улице проезжали они в первый свой день в этом городе, когда Айсель благополучно проспала почти все интересное. Вертя головой по сторонам, девочка увидела сперва очередное окошко, необычное только размером и чистотой стекла, длинное и узкое, в высоту обыкновенной комнаты от пола до потолка. Мелькнуло в полумраке светлое пятно чужого лица; Айсель пригляделась, не удержалась и дернула отца, указывая на незнакомую женщину, вернее, на то место, где она устроилась. — Да, вижу, какое там гнездо, — согласился Арагорн, также всмотревшись, — только не показывай на нее пальцем, а то, наверно, стесняется. — Да она поспать залезла, а тут ездят всякие непонятные, любуются, — тихо посмеялась Мириэль, не упустив занятного зрелища. Женщина в доме, а точнее, молодая девушка исконно-гондорской внешности, сонно поглядела на компанию всадников перед своим окном, поморгала и скрылась в «гнезде». Это убежище своим устройством напоминало двухэтажный мебельный домик в комнате Айсель и Фариссы, но тут верхняя полка-лежанка была длиннее и находилась прямо напротив окна, так что с нее открывался хороший вид на улицу внизу. — Айсель тоже хочет вниз смотреть из нашего окна, — Фарисса будто подслушала мысли сестры и без малейшего смущения поведала их старшим. — Может, наш домик передвинуть? — Сначала надо померить, вдруг будет неудобно или мало света, — объяснил отец, остерегая младших от слишком поспешных решений. — И вокруг вашего окна Мири нарисовала картины, зачем их загораживать домиком? На это девочки не смогли возразить, хотя и призадумались, как бы можно было устроить если и не домик, то полку, чтоб выдерживала их обеих и позволяла смотреть на двор внизу: мало ли, вдруг заведется там чего интересного? *** — Ну-ка, Айсель, погляди вон туда между домами, — Мириэль улыбалась будто в предвкушении приключения, указав, куда нужно смотреть: ближние дома удачно расступались, открывая вид на окраину, внешнюю стену и расстилающееся за ней море домов и крыш следующего яруса. — Большой дом с зеленой крышей, рядом сад, белая стена, на ней красная надпись большими буквами. — Следуя нехитрым объяснениям, Айсель взглядом выхватила нужное; правда, фигурные знаки с непривычки сложно было разобрать, хотя расстояние до них оказалось не особенно велико. — Свобода, — разобрала девочка верхнее слово, украшавшее стену рядом с темными извивами спящего плюща. — Равенство, — значилось чуть ниже. Последнюю же строку, как нарочно, загораживал изгиб стены, разделявшей городские уровни. Арагорн, поняв приемную дочку, направил Серого чуть ближе, благо под ногами коней сейчас никто не путался. — Сестринство. — Ух ты! — обрадовалась Фарисса, со своего места не увидевшая надпись, но прекрасно слышавшая сестру. — Это те, про кого Лина рассказывала? Тут, правда, девочкам пришлось вспомнить и пересказать, что именно им рассказывала Линдиссэ; приемный отец хорошо помнил младшую жену своего старшего внука, но немного удивился, узнав, что она была знакома с кем-то из женской общины. Слышал он и историю скандального побега Бериль, но об этой сказал лишний раз не болтать: с очень уж дурного дела она начала, обокрав родную семью. Хотя с гондорскими сестринствами тот случай вряд ли имел хоть какую-нибудь связь. — А почему там написано «свобода» и «равенство»? — еще раз приглядевшись, чтоб ничего не перепутать, спросила Айсель. — Они называются так, что ли? — Нет, называются все по-разному, а написан девиз, он почти для всех сестринств общий, — с позволения отца стала объяснять Мириэль: в молодости, не слишком надеясь на хорошее замужество и остерегаясь плохого, задумывалась она даже о таком будущем. — «Свобода» значит, что женщина присоединяется к общине или уходит из нее добровольно; никто из сестринства или извне не вправе принудить к этому, или наоборот, не могут насильно изъять из общины, если женщина не нарушила закон. А «равенство» — потому что все жительницы сестринства по правилам равны между собой, все равно, из каких семей и сословий они происходят, какого они народа и веры. Все трудятся в меру сил и умений, помогают друг другу, а главных выбирают из самых опытных и умных. Звучало интересно, как очередная ожившая сказка, и очень похоже на рассказы Линдиссэ, которые так не хотелось забывать… А сад сестринства, заботливо укрытый от зимних холодов и метелей, оказался из другой знакомой истории: те самые алые розы, вскормленные кровью своего первого хозяина-садовника и принявшие его последний вздох. — Видел я эти розы летом, когда они цветут, — слегка покачал головой отец, посматривая в сторону пустынного сада. — Да, красного цвета, такая порода, но никакой крови для этого не нужно. А сестринство основали дочери того садовника, их наследницы вот уже сколько лет ухаживают за садом. Весной и летом у них не только розы, но и разных других цветов хватает, каждый год высаживают что-нибудь новое. Что-то покупают у торговцев и фермеров, а что-то выводят тут сами и потом продают. Айсель и Фарисса успели еще заметить, как из главного дома сестринства вышла высокая женщина в теплом кафтане и вязаной шапке и направилась через спящий сад к сараю; девочки не отказались бы понаблюдать, а то и позволить незнакомке заметить себя, но старшие родичи решили, что это может быть неприлично. Имад, отчего-то изрядно смущенный обсуждением женской общины, поймал взгляд Айсель и скорчил выразительную физиономию, значившую что-то вроде «они там все сумасшедшие». *** — Где вообще твоя голова? — резкий женский голос раздался невдалеке откуда-то из-за домов, заставив Айсель вздрогнуть от непрошеных дурных воспоминаний, а коней — беспокойно задергать ушами. Слишком уж выражение было схоже с недовольством старших тетушек и двоюродных сестер в доме господина Валакара. — Ей же тысяча лет! — Кому тысяча, голове? — почти во весь голос рассмеялся Имад, оглядываясь в поисках подходящего проезда в нужную сторону. — А я тебе говорю — она не кусается! — насмешливо и столь же громко отвечала вторая из спорящих женщин, судя по голосу, немного моложе. — И белье хорошо охраняет. — А, Птичкин двор! — догадался воин, узнав дорогу. — Года два уже здесь не проходил, перепутал. Подъедем поближе, господин? — спросил он у короля. — Девочкам бы Птичку показать, как раз солнце выглянуло. — Разве осенью вы мимо нее не проезжали? — удивился Арагорн. — Осенью было совсем не до того, да и Айсель почти всю дорогу спала, — объяснил Имад. — Я проверю, может, за домом не загорожено, чтоб нам по лестницам не лазить, — и, получив позволение, направил своего Хаса в неприметный проход между каменных стен. Улицы одного яруса часто различались по высоте и наклону, и место, прозванное Птичкиным двором, виделось отсюда чуть сверху. Как объяснили девочкам старшие, в давние времена это была довольно просторная площадь, но за последние десятилетия большую ее часть заполнили новые дома и пристройки, так что остался лишь тесноватый круглый двор, который здешние жители использовали для просушки белья. В середине двора сохранялся широкий постамент от статуи, много лет назад украшавшей площадь; само изваяние давно разрушилось от времени и безжалостной погоды, и его место ныне занимала Птичка. Фигура размером чуть больше среднего человека сидела на каменном насесте, обвивая его длинным голубым хвостом: ниже старый постамент образовывал площадку с самодельной решетчатой оградой, от которой к окнам и галереям домов расходились веревки, устроенные так, чтобы белье можно было притянуть к себе с той или другой стороны. С плоской крыши ближней одноэтажной пристройки на площадку вел деревянный мостик. Одна из спорящих женщин, пройдя по нему, как раз ловко тянула веревку через поскрипывающий механизм и снимала подъезжающее к ней высохшее белье, складывая его в большую сумку-корзину; не отвлекаясь от своего занятия, она шумно переругивалась с остановившейся внизу знакомой или случайной прохожей, явно забавляясь ее бурным негодованием. — Да ты хоть понимаешь, что такое тысяча лет?! — Я понимаю, что она не кусается! Птичка и вправду не выглядела свирепым хищником: красивое странноватое создание было изображено с мерцающим оперением разных оттенков синего и голубого, украшенным кое-где золотистыми вкраплениями; вдобавок к птичьим крыльям и задним лапам имелись передние, напоминавшие человеческие руки с удлиненными когтями; на голове красовались то ли ушки, то ли рожки, обрамленные торчащими хохолками; лицо не выказывало ни малейшего сходства с клювом, походя скорее на эльфийское; золотистые глаза с круглыми зрачками задумчиво глядели на шевелящиеся вокруг светлые полотна или поверх них, в открывающийся за домами небесный простор. — Из чего она? — тихо спросила Айсель, указав отцу на статую. — Стеклянная? Или так покрашена? — Вот это не знаю, милая, — ответил Арагорн, убедившись, что незваных наблюдателей спорщицы пока не заметили. — Ее создавали очень давно, и такого материала сейчас не делают. — Значит, правда про тысячу лет? — удивилась девочка, ведь Птичка выглядела яркой и новой, словно только вчера была изготовлена каким-нибудь даровитым мастером игрушек или украшений. Что-то в ней напомнило девочке разноцветных стеклянных брошек-лягушек, обитавших в мастерской у мамы. — Про тысячу та женщина слегка ошиблась, — усмехнулся король. — Побольше будет. Эту фигуру изготовили нуменорские мастера еще до основания нашего города… А может, из самого Нуменора и привезли, этого точно узнать не получилось. Ее нашли после войны в одном из домов здесь рядом, владельцев или наследников не осталось, вот и поставили на площадь. А теперь, видишь, и дома все перестроены, и площади почти нет, а Птичка до сих пор здесь, охраняет белье. Кусаться, конечно, не научилась, но обычные птицы об этом не знают, так что держатся подальше. — А еще, рассказывают, отсюда не воруют, — прибавил Имад, внимательно слушавший объяснения господина, будто бы ожидая найти в них что-то для себя новое. — Будто бы если стащить что-нибудь, то Птичка проклянет вора, и обычные птицы будут ему на голову гадить. Не знаю, правда или нет, но проверять вот уж сколько лет никому неохота. Дружный смех напугал гулявшую по карнизу белую кошку и отвлек спорящих женщин, так что маленькая компания зрителей предпочла убраться своей дорогой, чем быть вмешанными в чужие препирательства. Уже с улицы всадники услышали, как одна из женщин пригрозила проклятием от Валар и Единого за святотатство, вторая в ответ посоветовала протрезветь; следом мужской голос матерно посоветовал обеим найти для своих воплей другую статую, подальше отсюда, желательно — где-нибудь в Мордоре. — Ну, в Мордоре, наверно, целых статуй не сохранилось, — хихикнула Мириэль, переглянувшись с Фариссой. — Зато что-нибудь кусачее точно водится. — Папа, а кого Птичка изображает? — неожиданно спросила младшенькая через несколько минут, когда Птичкин двор остался позади. — Элле говорил, что это из сказки, и что он таких на картинках видел. — Айсель на миг внутренне сжалась, ожидая, что сестра без всякого дурного умысла сейчас расскажет взрослым о тех темных снах, об оживающей тени с двумя хвостами и морозным языком… Но малышка, как обычно, успела уже понять, о чем говорить не ко времени или не к месту. — В Нуменоре так изображали воздушных майар или даже самого Манве, повелителя птиц, — не очень-то удивившись такому выверту интереса, ответил отец, знавший древних историй больше, чем любой другой житель этого города — за исключением, конечно, мамы. — Рассказывают, что они в таком обличье показывались эльфам, а от тех узнали уже люди. Эту память из Нуменора когда-то принесли в Средиземье, а здесь она разошлась по сказкам разных народов, оттуда и получились волшебные существа на картинках. — А я вспомнила! — вдруг радостно поделилась Фарисса. — Мы в самый первый день, когда ехали сюда домой, видели Птичку, только с другой улицы, и белья там не висело. Имад, правда? — окликнула она молодого воина, прося подтверждения своим словам. — Ну скажи, ты же сам помнишь, где мы тогда были! — Помню, Фарисса, помню, — легко согласился Имад. — Ниже Птичкиного двора есть улица, откуда сам двор видно между домов, и там мы с вами проезжали осенью. Я, правда, думал, что ты в другую сторону смотрела. — И тогда Птичка казалась другого цвета, не такая яркая, — чуть нахмурив брови, призадумалась младшенькая. — Или ее недавно красили? — Да нет, не должны были красить, сколько она тут сидит, — озадаченно взглянул на нее помощник наследника. — Госпожа, вот вы, к примеру, помните, цвет всегда такой был, или правда что-то переделано? Казалось бы, Мириэль нынче в столице бывала хорошо если по разу в год, однако в приметных городских местах и в оттенках предметов или веществ «принцесса-художница» разбиралась получше иных прочих. Птичка не единожды удостаивалась чести оказаться среди ее рисунков, а потому из памяти изгладиться бы не смогла. — Все правильно, красить и переделывать ее не нужно, — согласилась Мириэль. — Предки умели сочетать прочность и красоту, так что цвет сохранился изначальный. Не знаю, что это за материал, но ему не вредят ни дожди, ни солнечный свет, ни самые сильные морозы. Жаль, конечно, что это искусство до наших дней не дошло! — Но у нас тоже статуи есть, они разве хуже? — внимательно глянула на нее Фарисса. — Вот зеленая танцовщица, которую на праздник подарили, ее тоже красить не надо, стекло не линяет. — Но стекло слишком легко разбить, и на улице оно стоять не может, — напомнил Арагорн, переглянувшись со старшей внучкой. — Вспомните, даже на празднике танцовщицу огородили, чтобы никто случайно не толкнул и не ударил. Хотя не только в том была причина, известная королю, но не слишком-то она подходила для разговора с детьми. История давно умершей танцовщицы, чей образ сохранился в стеклянной фигуре, была полна тьмы, горя и грязи; и слишком многие желали бы посмертно объявить жертву преступницей. Отчасти поэтому после смерти создательницы и законного владельца статуя была передана в дар королевской семье: с надеждой, что существа, не запутанные в липких узах предрассудков и суеверий, своей властью и благим примером охранят прекрасное творение от желающих его разрушить. Ветер тем временем набирал силу, незримой сухой рекой притекая с севера, и небо, еще недавно полное блеклой ровной голубизны, снова укрывалось за ползучими рваными шалями серых облаков. Большим снегопадом погода пока не грозила, но становилось холоднее, и вскоре, посовещавшись, взрослые решили поворачивать в сторону дома. Точно так же, видно, думали многие горожане на улицах, примечая близкий закат короткого зимнего дня и нахмурившийся небесный лик. То и дело всадникам приходилось осторожно прокладывать путь между скоплениями пеших, будто нарочно строем поспешавших в одну и ту же сторону; в Умбаре в таких случаях частенько пользовались плетьми, но в Минас Тирите в мирное время так не беспределили даже самые влиятельные и богатые. — Ой! — кажется, это сказали одновременно и Айсель, и Мириэль, и невысокая женщина средних лет, неожиданно вынырнувшая из калитки-подворотни прямо перед мордой удивленного Серого. Королевский конь, узрев под носом новое человеческое существо, явил в очередной раз именно то, чему его так долго и старательно учили: чуть отступил назад, а потом потянулся обнюхать незнакомку, точно проверяя, нет ли у нее чего-нибудь вкусного. — Привет, лошадка, — рассеянно и сонно произнесла женщина, совсем не беспокоясь перед любопытством большого животного. — Извините, господин, — все тем же тоном продолжала она, подняв задумчивый взгляд на короля, но, может быть, не зная его в лицо и лишь угадав в нем знатного человека. — Доброе утро, — с этими словами она обошла всадников и неспешно направилась вверх по улице, скоро скрывшись за поворотом. — А чего это она «доброе утро»? — удивилась Айсель, проводив незнакомку взглядом. — Сейчас же почти вечер. — Не знаю, Айсель, — покачав головой, ответил отец, не выказывая раздражения: это маленькое происшествие было слишком безобидно и обыкновенно, чтобы всерьез его обеспокоить. — Может, сильно о чем-то задумалась и сама не заметила, что сказала. — Или привыкла много раз со всеми здороваться утром, когда люди начинают работу, — предположила Мириэль, поправляя Фариссе вязаную шапку, — и по привычке говорит то же самое в другое время дня. — А хорошо Серый сработал, впрок наука пошла, — заметил Имад, хитро подмигнув Айсель: наверно, знал от кого-то про тот случай, когда Амариэ столкнула ее с забора. — Хоть кто ему под копыта упади, топтать не станет. Позднее уже Эльдарион объяснял приемным сестрам, что особое обучение коней затем и было нужно: чтоб не боялись и не бесились от шума близкой толпы, а во время городских прогулок и торжественных выездов не затоптали никакого постороннего человека, если того случайно или намеренно вытолкнут под копыта. Извитые улицы вели теперь постепенно выше и выше, словно по гигантской лестнице забираясь в небесный простор, и сестрам невольно приходила на ум иная дорога, может, по этим же местам или рядом, когда город впервые виделся сонным глазам. В тот осенний день Минас Тирит был незнакомцем, несуразным, сумрачным и не внушавшим особого доверия; сегодня же казался привычным местом, где довелось им жить по законному праву. Дом встретил нагулявшихся удивительно спокойно: Арвен успела немного вразумить расстроенную Амариэ, обработать синяки и ссадины и напоить внучку успокоительным отваром, так что теперь виновница переполоха должна была спокойно проспать до завтрашнего раннего утра и хоть за это время не навести нового шороха. Элендил, не особенно огорченный лишением сладостей, нашелся в комнатах королевы: читал новые разделы из книжки землеописаний восточных границ нынешнего Гондора и пересказывал маме-бабушке, что из прочитанного понял, вспоминая соответствия по урокам истории. Тут же присутствовала Фейниэль, в кои-то веки не пытавшаяся прятаться по чердакам или не бродившая хвостом за своей матерью: дочка близнецов была обыкновенно тиха, как белая тень, и вязала крючком очередную мелкую куколку из толстой синей нити. Глазками для нового творения должны были скоро послужить две крохотные серебристые пуговички, сверкавшие, как зеркальные слезы. Четвертой в этой маленькой компании оказалась Шани, младшая служанка королевы, помогавшая старшей, Ильве, в ее работе, а также многому учившаяся у госпожи, как здесь было заведено. С этой девушкой, которой недавно исполнилось шестнадцать, новенькие уже успели познакомиться, да и судьба ее казалась во многом похожей на их собственные. «Шани» было не одним именем, а соединением из двух: Шахиной нарекли ее в приемной семье, Ниниэль назвала после рождения кровная мать. В начале жизни девочки и вправду выдалось много слез: когда дочь была маленькой, погиб одной злой зимой ее отец, убитый обрушившейся с крыши наледью; мать погрузилась в горе и все меньше могла заботиться о ребенке; оставшиеся кровные родичи жили далеко, да и сами благополучны не были. Ниниэль дружила с двумя девочками из соседнего квартала, дочками состоятельного переселенца; часто бывала в гостях в его доме, где всегда водилось вдоволь еды; иногда старшая жена из этого семейства уделяла ей какую-нибудь одежду и обувь, присматриваясь, можно ли еще чем помочь. Когда родная мать Ниниэль заболела и вовсе перестала узнавать окружающих людей, девочке некуда оказалось идти, кроме семьи своих подруг; а те вовсе не против были, если бы она стала им приемной сестрой. Сообща уговорили отца; у того было две жены и четверо почти взрослых сыновей, так что третья дочь не казалась большим обременением, и удочерение было совершено скоро после того, как Ниниэль по закону стала сиротой. Приемный отец и его жены решили, что прежнее имя принесло девочке слишком много несчастий; так и стала она Шахиной. В Цитадели же оказалась не без помощи Мелетрис, чей отчим был давно знаком с ее приемными родителями. Когда королева решила выбрать младшую служанку, то из нескольких подходящих девушек-подростков лучшей оказалась именно Шани, получившая возможность выучиться не только манерам и ремеслу, но и понемногу разным наукам, что прибавляли ума и годились на всякие случаи жизни. Айсель чувствовала, что если останется хоть ненадолго, то прямо тут и уснет, даже без всяких отваров; Фарисса рада была бы послушать, но вовремя подошедшая Мелетрис без споров утянула обеих подопечных умываться и полдничать, раз уж нагуляли аппетит, а время ужина еще не приспело. Старшая из приемных дочерей короля подумала, что про сегодняшние приключения надо бы приписать к следующему письму для Линдиссэ… Если послание от всех добавлений не превратится в небольшую книжицу, которой нужен переплет.