Друг эльфов

Дни после праздников шли скоро, прирастая еще совсем незаметными минутами светлого неба; в известный срок засобирались по домам гостившие в столице родичи и друзья королевской семьи. В городской дом гномьей общины прибыли несколько мастеров, собиравшихся недолго быть в столице; остальные временные обитатели, включая Гимли, Хризу и Халлу, уезжали в Рохан вместе со свитой принцессы Майтимэ. Друг отца на прощание подарил новеньким особенную вещицу, что в виде рукотворной поделки была очень проста, но являла собою мастерство и красоту, порожденную самим Ауле-Махалом, покровителем и создателем гномьего народа. Сперва взору представал обыкновенный булыжник размером побольше кулака, шершавый, неровно-серый и почти округлый, будто облизанный морем. Но чуткий рудознатец определил в нем сокрытое и счел достойным извлечения; ловкий мастер провел тонкий надрез на внешней оболочке, разделяя камень на две неравные половины, как шкатулку с крышкой. Внутри под неприметной шкуркой пряталось гнездо красивых фиолетовых кристаллов, похожих на диковинный цветной сахар или острые зубы хищной рыбы. Такое природное творение звалось по-умному жеодой, и в богатых пещерах Агларонда водилось в изобилии, ожидая лишь чьих-нибудь внимательных глаз и умелых рук. — Какова эта жеода в твоих руках, — с гордостью объяснял Гимли Фариссе, — таковы были прежде Блистающие пещеры, где незамеченными таились величайшие сокровища. Верно это и о любом существе: хоть неприметна может быть оболочка, но дело разумного и внимательного — определить и открыть миру богатство и красоту, затаенные внутри. — Эк папаша задвинул, — посмеивалась потом Халла. — Поэтом бы ему быть, не хуже старых эльфийских бардов. А ведь сам-то стеснялся ужасно, говорят, когда мама ему предложение делала! Хриза от себя присовокупила изделие похитрее: игрушку-смотрелку, где поворот трубки с зеркалами внутри и пересыпание цветных стеклышек в прозрачном сосуде создавали чудесные узоры вроде снежинок и ледяных кристаллов, только окрашенных во множество ярких оттенков. Картины менялись от малейшего движения, и не было никакого средства удержать их надолго или заставить одну и ту же повториться дважды. Вещица вроде бы досталась Фариссе, но на деле к ней почти сразу же прилипла Фейниэль, несмотря на укоры своей матери, что не следует увлекаться малышковыми игрушками, уже почти достигнув возраста невесты. С Халлой и Мэгвин напоследок прощались бурно и шумно, то обещая писать каждую неделю, то срываясь в беспокойную игру-догонялку, то зазывая в гости на будущее лето, кому куда удастся. Айсель не прочь была бы поглядеть, как живут в Эдорасе или Агларонде, а вот сочинять столько писем было куда утомительнее, да и бумаги тратилось бы слишком много. Мэгвин не стала оставлять в Цитадели красно-розовое платье, рассчитывая выгулять его в Рохане хотя бы на весенних праздниках, прежде чем окончательно вырастет из полюбившегося наряда; прибавились к ее багажу и еще несколько одежек, извлеченных из обширных прабабушкиных запасов. Идана давно не противилась, когда королева отыскивала и перешивала для правнучки вещи, оставшиеся с детства каких-нибудь старших родственниц; сама Мэгвин таким обновкам была рада, как и свободному выбору из накопившегося пестрого множества. А вот Фейниэль и ее мать Нимлот, глядя на это, за обычной учтивостью прятали непонимание и осуждение: чудно им было, что знатнейшая и благороднейшая из леди трудится, как наемная портниха, ничуть того не скрывая, и что младшенькие рады перешитым вещам, не стремясь на всякий праздник надеть совершенно новое. Майтимэ напоследок почти не отходила от дочери: Мириэль и ее сын Адрахиль оставались в Цитадели дольше, чтобы дождаться обещавшуюся скоро в гости Гильраэн. Старшая принцесса не особенно желала лишний раз соседствовать со следующей по возрасту; между сестрами не было вражды, но жизнь и нрав их слишком различались с самого детства. Главной связью, объединявшей их, была Мириэль, рожденная у Майтимэ, и тетушкой любимая гораздо больше, чем даже ее родные дети. Кутберт, младший из сыновей Майтимэ, был разочарован и обижен: его ухаживания за очередной возможной невестой закончились решительным отказом со стороны ее семьи. Хотя на чужой взгляд вся история казалась гораздо нелепее, и заранее понятен был исход, ведь девице едва исполнилось шестнадцать, а Кутберт был примерно одних лет с ее отцом. Деорнот не единожды советовал своему младшему присматриваться если не к ровесницам, то хотя бы к девушкам старше двадцати пяти лет, а вот Майтимэ, напротив, не видела ничего предосудительного в большой разнице возраста. Сама она когда-то, еще не отметив пятнадцатый день рождения, полюбила художника Лю Вэньмина, которому тогда было слегка за пятьдесят. Скоро отправились в Арнор близнецы с женой и дочкой; Фарисса грустила, расставаясь с Фейниэль, однако обещала обучиться писать половчее и обмениваться с родственницей посланиями. Младшая тайком передарила родственнице смотрелку, которая ей так понравилась, хотя Нимлот и была недовольна, что ее дочь увлеклась игрушкой не по возрасту. После отъезда средних братьев редко показывался в родительском доме младший принц, разве только по обязанностям помощника капитана Стражей Цитадели. Ирильдэ, возлюбленная Эарнила, тоже не могла всю зиму оставаться в городе: хозяйство ее небольшого владения в Лебеннине требовало присмотра и заботы, что не годилось полностью переваливать на управляющего. Итилиенские обитатели были обыкновенно легки на подъем, да и привычно им казалось шастать туда-сюда через долину и реку во всякое время года. Леголас получил от короля очередные поручения как глава общины; Алассэ и Нариэль приглашали давних и новых друзей в гости. Сурион и его жена Тоамари в предпоследний день перед отъездом раздобыли у торговца что-то весьма нужное, но что именно — похвастаться не спешили. Нариэль, подглядевшая удачную покупку поближе, пугала товарищей, что в тщательно закрытой и укутанной коробке сидят особые червяки, которых Тоамари сначала откормит объедками и очистками, а потом пожарит с приправами на большой сковородке. Некстати впечатлившийся Леголас напоследок решил отдохнуть от родственниц и согласился сопроводить Мириэль на очередные уличные зарисовки, а Фарисса и Айсель с разрешения родителей отправились с ними на соседний ярус. Грустного Гилдора его сестры с трудом отцепили от темнолицей Амаки: младший брат, как обычно, проводил с подругой едва не все свободное время, работу в Палатах Врачевания предпочитая настоящему отдыху или развлечениям. Айсель и Фарисса не прочь были попутешествовать на другой берег Андуина, особенно если в Итилиене не пришлось бы гостить в доме Гильраэн, да и ледовую переправу поглядеть было любопытно. Правда, Леголас, тревожно пошевелив ушами, предупредил, что его родственницы — существа весьма беспокойные, шумные, а то и на руку скорые, особенно у себя дома, и силу соизмеряют в расчете на живучесть и выносливость эльфа, а не человека. Несмотря на остережения, Айсель мамины подруги нравились: яркие непоседы, чей нрав не могли задавить ни долгие века жизни, ни жестокие битвы, ни даже остывшая пустота, заполняющая в этом мире место после ушедших близких. *** В один из тихих дней после отъезда прежних гостей и до прибытия следующих новеньким довелось оказаться еще в одном месте, которое им до сих пор случалось видеть лишь из чердачного окна, смотревшего в сторону большой горы. Рат Динен, Тихая улица, тянулась вровень с Пятым ярусом к склону Миндоллуина, вход на нее находился на Шестом и с давних времен звался Запертой дверью. Ныне стража проявляла куда меньше строгости, больше людей имело допуск к погребальным домам королей и наместников, а кое-кто, видно, шастал туда-сюда вовсе без чьего-нибудь позволения, на что после первых злых зим смотрели сквозь пальцы. Красть из Усыпальниц все равно было особо нечего, и гораздо чаще что-нибудь постороннее и неучтенное бывало туда помещено, обнаруживалось неожиданно, а причины за этим открывались совершенно бредовые и одновременно незамысловатые. Из семьи короля Арагорна здесь была похоронена пока лишь принцесса Тиндомиэль, и родители обыкновенно посещали ее могилу по паре-тройке раз за год. Определенных дней и обязательных строгих ритуалов для этого не существовало, однако зимой об ушедших напоминала Ночь Матерей, слившаяся по значению с осенним праздником Предков, а весной и летом Тихая улица становилась очень красивым местом, подобным скорее саду, чем кладбищу. — Кроме этой двери на Рат Динен ведут еще несколько разных ходов, — тихо объяснял Арагорн приемным дочерям, впервые видевшим Усыпальницы так близко. — Два начинаются у нас в Цитадели, но они очень тесные, не всякий там проберется. Весной, когда будет уже сухо, покажу, где входы в них. А сейчас идем, и внимательно смотрите по сторонам. Айсель не нужно было предупреждать: зря она, что ли, столько глазела с темного высокого чердака на черно-белые крыши, каменные стены и мощеные дорожки, где свежий снег то и дело выдавал отпечатком следы недавних шагов? Сейчас Усыпальницы — по одному высокому этажу, редко с малым чердачком сверху — нависали над идущими, словно в стремлении подслушать даже самый опасливый шепот. Эхо тут и там пыталось пробудиться из-под оставшихся сугробов, изловить звук дыхания и голосов, напугать искаженным повторением, но всякий раз терпело неудачу, отвлекаясь на шорох блуждающего горного ветра. Задумчиво смотрели статуи, схожие с изваяниями в Цитадели и на городских площадях. У входа в одну из старых гробниц, под широким навесом, поместилась фигура голубой лошади величиной с настоящую, с умной грустной мордой, которую так и хотелось назвать лицом. — А вот эта лошадь новая, всего два года тут стоит, — припомнил король, хоть и не рассказал тогда, откуда и зачем тут взялась необычная статуя, по виду совсем не сочетавшаяся с окружением. — На обратном пути можем подойти поближе, — добавил он, поняв любопытство младших. В косых лучах зимнего солнца бриллиантовой пудрой посверкивал вездесущий иней, украсивший черные, белые и серые камни, как свадебная вуаль, наброшенная поверх траурных одежд. Вблизи тоже были видны следы неугомонной теплой жизни, в нарушение правил забравшейся в это место застывшего покоя. Притаились за величественными каменными сооружениями небольшие пристройки, исполненные из тех же материалов; под нарочно не убранными грудами снега угадывались очертания грядок или клумб, таким способом скрытых от ветра и мороза. В некоторых местах тяжелые каменные плиты, устилавшие землю, были разобраны, и из забитых почвой полостей тянулись навстречу солнцу ползучие деревья родом из северных краев или плотные приземистые кустарники, носившие следы заботливой стрижки. В дальнем конце улицы, упиравшемся в скалистый склон, виднелся водовод с небольшим бассейном, питавшийся от горного ручья, но сейчас замерзший. — Когда-то здесь не водилось ни цветов, ни воды, ни открытой земли, — вспоминала королева, укрывая детей полами зимнего плаща, словно теплыми крыльями. — Да и живые редко появлялись рядом с мертвыми. А теперь, вот видите, люди вырастили целый сад и украсили его, чем могли. Сейчас видно только маленькую часть, но мы дождемся лета и снова сюда придем. *** По зимнему времени и вправду нечего было ждать цветов, но на каменном саркофаге, скрывшем когда-то тело Тиндомиэль, сохранялся небольшой букет в расписной глиняной вазе. В итилиенской эльфийской общине у старшей принцессы было несколько хороших друзей, и один из них владел искусством зачаровывать срезанные растения, продлевая им жизнь на долгие месяцы, невзирая на темноту и холод. В полумраке гробницы пушистые белые хризантемы казались бесплотными призраками ушедшего лета, и Айсель страшно было хоть пальцем дотронуться до тонких лепестков, словно эльфийские чары могли разрушиться от одного неосторожного прикосновения. Фарисса была не столь опаслива: подобралась к самому саркофагу, погладила чуть шероховатую каменную поверхность, по краю отмеченную извитым резным узором, потом, никем не одернутая, дотянулась до хризантем, коснулась самого пышного цветка, как будто гладила по голове котенка, следом понюхала, сунувшись носом к самой сердцевине… — Только не урони, осторожнее, — придержала ее мама. — Цветы совсем живые, и даже пахнут! — удивленно поделилась младшая, вертя головой то на родителей, то вновь на хризантемы. — Да, Мирлуин умеет их сохранять, — согласилась Арвен, точно и не удивляясь, что привела одних дочерей к могиле другой, как на прогулку в сад. — Он делает такие букеты не только для могил, но и просто для украшения, хотя не все растения годятся в обработку. Эти хризантемы здесь с осени, а весной, когда расцветут новые цветы, Мирлуин найдет среди них что-нибудь другое. Айсель тем временем обошла саркофаг кругом, пытаясь представить, что вот там, всего лишь за каменной перегородкой, на расстоянии вытянутой руки, находится бывшее тело старшей сестры, которую новеньким не довелось знать при жизни. Отец рассказывал, что здешние мастера-бальзамировщики умеют сделать оставленное тело сохранным, хоть и не так, как Мирлуин из Итилиена сохраняет растения; но обработанное не сгнивает, и его кладут в такой вот каменный ящик, будто в кладовку… Вся эта комната тоже была на вид самой настоящей кладовкой, только мало заполненной: у стен тянулись две длинные деревянные лавки, рядом с одной стоял небольшой деревянный сундучок; низкое остекленное окошко могло занавешиваться полотняной шторкой, которая сейчас была отодвинута и пропускала в сумрачную серую комнату дневной свет. Но к чему же в этой кладовке само оставленное тело, если душе уже никак не суждено в него вернуться? Тиндомиэль после своей смерти давно ускользнула прочь, на Пути Людей и к новому рождению, в этом мире или в другом. Может, правы были иные обычаи, предписывавшие полное уничтожение останков, вроде огненного погребения? Ведь если умерший исчезал из мира, в котором жил прежде, и из жизни оставшихся, то почему бы точно так же не исчезнуть его телесной оболочке, что станет землей или пеплом? — Папа, а что тут за дверью? — тихо спросила Айсель, подойдя к отцу и указав ему в сторону только что обнаруженного прохода, на первый невнимательный взгляд казавшегося темной нишей в стене. — Там другая такая же комната, еще ничем не занятая, — ответил Арагорн. — Их здесь несколько. Раньше не было двери, а недавно вот сделали, наверно, чтобы сквозняки не дули. Замка или засова не было, и по ту сторону действительно оказалась комната, наполненная пока только тишиной, сумраком и пылью; окна в ней не делали, и скудная доля дневного света проникла лишь через дверь, которую Айсель легко открыла. Отлично смазанные петли не издали ни единого скрипа, словно их каждый день содержали готовыми к работе. — Видишь, здесь еще ничего нет, — тихо сказал отец, позволив девочке осмотреться. — В этих Усыпальницах есть пустые комнаты для будущих захоронений, а когда они закончатся — можно будет пристроить новые. — А что будет, когда негде станет строить? — спросила Айсель, пытаясь представить всех умерших за долгие годы, которые здесь уже есть, и тех, кому еще понадобится место. — Тогда, наверно, придется хоронить на обычном кладбище, внизу, — ответил король, которому точно и самому не единожды приходили в голову те же мысли. Но лишь позже старшая приемная дочка всерьез задумалась, почему в каменных домах, предназначенных для мертвых, оказалось так много явных примет частого пребывания живых. Взрослые замечали время, желая вернуться домой до вечерних сумерек, так как день только начинал прирастать после Долгой Ночи. Тихо попрощавшись с Тинни, от которой здесь оставалось только спрятанное за камнем тело, родичи скоро покинули место упокоения ее останков. Солнце нацелилось ползти на закат, но небо не предвещало близкого снега, а ветер гулял среди горных склонов не сильнее обычного; оставалось время поглядеть другие места Тихой Улицы. Мощенная ровными плитами главная дорога тянулась почти прямо, концом упираясь в скальный склон. Гора, из Цитадели видимая огромной, здесь и вовсе закрывала серо-коричневой тушей половину неба, и только где-то невероятно высоко острым блеском выдавала себя снежная шапка. Змеистой серебряной тесьмой вились среди скальных бугров, расщелин и каменистых осыпей замерзшие ручьи, тут и там украшая склон многорядными светлыми бородами ледопадов; изредка ищущему взгляду чудились в очертаниях уступов человеческие или звериные тропы. — Да, тропинки там есть, — ответил отец, когда Айсель поинтересовалась у него, показалась ли ей каменная ступенчатая дорожка, уходящая за утес. — Только сейчас все замерзло и никто не ходит. — Нет, козлы ходят! — радостно возразила внимательно слушавшая Фарисса, указав куда-то чуть в сторону. — Вон там, он смотрит на нас! В этот раз Айсель оказалась приглядчивее и успела рассмотреть животное, которое, словно чувствуя любопытные взоры двуногих, не спешило убегать. Ухитряясь стоять на почти отвесной скальной стене, козел красовался длинными изогнутыми рогами и мохнатой зимней шерстью, одновременно ясно видимый и недосягаемый. — Мелли говорила, что эти козлы иногда подходят к самому городу, ищут себе еду, — вспомнила Айсель, — и через стены перелезают. — Через стены — редко, — покачала головой мама, — хотя такая преграда им точно по силам. Но в городе слишком много желающих съесть их самих, объедки из помойных ям такой опасности не стоят. Горный козел со своего высокого места будто подслушивал, о чем там разговаривают люди, подмигивал наглым желтым глазом и дразнился длинным розовым языком. К разочарованию Айсель, у каменного водовода в конце Тихой улицы они задержались совсем ненадолго, и трогать воду девочкам не разрешили, хотя ведро стояло рядом, а лед в одном месте был разбит. Прозрачная вода с тихим шорохом плескалась в красивом неглубоком бассейне, а излишки по боковому желобу утекали дальше, наверно, где-нибудь внизу вливаясь в одну из многих небольших речек на равнине. От водовода извилистая дорожка шла по отсыпанному склону ниже, где на широком ровном уступе видно было еще несколько построек, похожих на гробницы, а около — несколько рядов самых обыкновенных могил с простыми каменными надгробиями. По краю уступа, возле невысокой ограды, разрослись кусты с зеленой хвоей и ползущими по земле ветками. С другой стороны прямо в скале виднелось несколько узких деревянных дверей, ведущих в естественные или рукотворные пещеры. — Нет, туда сегодня не пойдем, — объяснила Арвен приемным дочкам, не уступив настойчивым просьбам. — Скоро станет холоднее, а спускаться и подниматься на самом деле долго, это только кажется, что все близко. Никуда нижняя улица от вас не убежит, снова придем, когда станет тепло, будет гораздо красивее. За дверями в скале уже не усыпальницы, а такие же пустые комнаты или старые пещеры, там иногда хранят что-нибудь, вроде метел, лопат или запасов семян на весенние посадки. На обратном пути осталось время, как родители и обещали, подойти к голубой лошади на крыльце одной из старых усыпальниц. Фигура оказалась деревянной, аккуратно окрашенной в красивый небесный цвет, а вблизи, особенно снизу и чуть сбоку, ее морда виделась вовсе не лошадиной, а какой-то получеловеческой-полурыбьей, хотя не становилась от этого менее симпатичной. Большие темные глаза, в которых мельчайшими мазками краски был мастерски изображен живой блеск, молчаливо следили за любопытными детенышами. Резная волнистая грива притворялась застывшим водяным потоком, которому будто дай только волю — и снова помчится, куда позовет его земля. Влезать на эту лошадь верхом девочкам не разрешили: фигура была не вырезана из одного прочного куска дерева, а соединена из нескольких частей, и потому могла не выдержать их веса. — Так ее сюда и притащили, — поделился соображением король, присмотревшись поближе к тонким линиям соединений под ровным слоем краски и указав на них девочкам. — Сначала вырезали, потом уже здесь собрали и покрасили, — о последнем свидетельствовали несколько небольших и почти стершихся следов той же краски рядом на каменных плитах: как ни были осторожны создатели лошади, но совсем ничего при этом не извозить представлялось выше человеческих сил. Проскользнувший мимо хвост заблудшего ветерка принес запах пекущегося хлеба — наверно, откуда-нибудь из города или даже из кухонь Цитадели, до которой по прямой было бы не так уж далеко. Обратно шли медленнее, присматриваясь к уже знакомым городским улицам с необычной стороны; Айсель пыталась вообразить, каким видят Минас Тирит горные козы, у которых глаза устроены совсем иначе, чем у людей. А вслед им самим из притихшего сумрака Усыпальниц глядел иной взор — может быть, кого-то из тамошних служителей, разумно не показавшихся в этот раз на глаза посетителям. А может, это было нечто иное, не названное и не увиденное в ответ, но вот уж который год упорно сопротивлявшееся вновь и вновь приходящей злой зиме.