Друг эльфов

— Вкусно! — похвалила Айсель, доедая густой суп и еле удерживаясь от попытки вылизать тарелку — не столько от оставшегося голода, сколько ради развлечения. В новом доме часто бывало холодно, стоило лишь выйти из обогретых комнат или пожалеть дров для печки, так что есть хотелось больше привычного. Девочка представляла, как прежде тела успел внутри подрасти ее желудок, чтоб без труда вместить все предложенное; хотя остальные части тоже отлично принимали обильную пищу и прибавляли в размере, успев вырасти из некоторых почти новых одежек. Амариэ дразнилась, что родственница скоро перестанет пролезать в двери, а верхний этаж высокой лежанки-домика сломается под ее тяжестью. Хотя сама Айсель особенной толщины за собой пока не замечала, а смотрясь однажды в большое зеркало вместе с Элендилом, заметила, что побледнела, будто кожа ее была смуглой не от рождения, а всего лишь от долгой жизни в солнечной южной стране. Интересно, а сколько нужно солнца, чтобы хоть немного загорела кожа мамы — гораздо более стойкая и прочная, чем у любого человека? — Мама, здесь тоже лапша! — подала голос Фарисса, уже прикончив суп и увлеченно копаясь ложкой в своей порции десерта. — Совсем такая же, как в супе, я точно вижу, — восхитилась младшая, указывая на ту самую лапшу, плававшую бледными пышными кусочками среди сладкой подливы. Арвен согласно кивнула, и кусочки скоро отправились законным путем вслед за остальным содержимым тарелки. Вообще-то разговаривать за столом не полагалось, но это правило частенько нарушали даже взрослые. Сегодня младшенькие завтракали в малой столовой вместе с мамой-королевой, немало порадовавшись, что не ждут нынче родственного визита принцессы Гильраэн и ее потомков. За окном ветер подражал ударам океанских валов и бестолково швырял между небом и землей редкие сухие снежинки, а еда нынче имела непривычный вид, хотя по вкусу и запаху оказалась выше всяких похвал. Амариэ сначала успела побухтеть, что от этих супов к весне растолстеет вдвое, но дальше кобениться не стала, а вот Элендилу, как обычно, приходилось напоминать, чтоб ел, а не задумывался, глазея в темные углы потолка, и не пытался уделить чуть тронутую порцию прожорливым сестричкам. Обычные предостережения, вроде «не будешь хорошо есть — никогда не вырастешь большим» его не беспокоили. По всем приметам выходило, что намного перерасти своего отца у мальчика не получится, а бессмысленные старания лишь занимали время и отвлекали от более интересных дел. — Догадываюсь, что Нимфель сегодня пошла в гости, — улыбнулась Арвен, за долгие годы отлично изучившая привычки своей родни и прислуги. — Отти никто не мешает изобретать суп. Отти, или Отиэль, звалась одна из помощниц уважаемой Нимфель, тоже опытная повариха, много лет проработавшая на главной цитадельской кухне. В случае строгого следования рецепту или указаниям начальницы результат получался у нее безупречным, выверенным и предсказуемым, но стоило проявить вольность и начать что-нибудь сочинять… Густым сытным супом становилось что угодно, даже то, что по изначальному рецепту должно было оказаться пирогом, пловом или отбивными. Вкус, аромат и польза блюд в новом виде сохранялись, так что и залежаться кулинарным творениям никогда не грозило. Сегодня Нимфель, наверно, отправилась в гости к принцессе Гильраэн, с которой дружила с раннего детства, поэтому Отти получила возможность хоть ненадолго разгуляться в меру своих талантов. После завтрака Арвен ждала Шани и еще одну молодую женщину по имени Линед, которую собиралась познакомить с приемными дочерями, так как та по личным делам уезжала из столицы еще с середины осени. Но прежде в комнатах жены объявился король, тоже пошутивший про неугомонную Отти, а заодно спросивший Арвен, куда с утра отправилась Мириэль и не говорила ли, когда вернется. Королева вспомнила, что ее старшая внучка собиралась на Пятый ярус в гости к семье одного своего старого приятеля, так что вряд ли ей грозило слишком долго брести по продуваемым ветром улицам. Айсель, наблюдая за отцом, сначала не поняла, отчего он вдруг так присмотрелся к лицу мамы, хотя у нее все было с виду в порядке. Арвен, также заметив взгляд мужа, вопросительно глянула в ответ — дескать, в чем я успела измазаться? — Крошка на носу, — тихо пояснил Арагорн. Приемные дочки еще удивились, как сами не могут эту крошку разглядеть, и не показалось ли отцу… — Мама-котик! — восхищенно пискнула Фарисса, наблюдая, как приемная мама не находит никакой крошки, запросто дотянувшись языком до кончика собственного носа и успев его слегка облизать. Ласковое прозвище, случайно выдуманное при первой встрече, будто само себе находило все больше причин. — Поймал! — хихикнула Амариэ, после завтрака все равно не пожелавшая отвязаться от родственниц. — При чужих стесняется, а вообще-то фокус хороший, — пояснила она новеньким, заметив их удивление. — Мама еще и мурчать умеет, от своего дедушки научилась… А хвоста так и не выросло! — На хвосте сидеть неудобно и штаны носить, — шепнул Элендил, успевший уже взять на руки невесть откуда вывернувшегося Лизуна. Песик, частенько следовавший за хозяином, не очень понимал, чему так удивляются эти загадочные двуногие, но сам не прочь был обслюнявить какой-нибудь нос — хоть собственный, хоть чужой. Арвен, разгадав сыгранную с ней шутку, равно как и ее причину, выразительно поглядела на супруга, нежно пообещав прибить его подушкой. Хотя возмущаться тут было особо не с чего: за все годы совместной жизни Арагорн позволил себе так подловить жену лишь дважды, да и то не при посторонних. Мириэль вернулась после обеда, разрумянившаяся от недолгой прогулки по морозу, с новостями, небольшими подарками в сумке, да и с несколькими новыми зарисовками, сделанными в гостях. Тот самый приятель был ее давним товарищем по ремеслу и обучению, долгие годы трудился в составе малочисленной городской гильдии художников, но теперь почти отошел от дел, успев обучить нескольких молодых мастеров. Сама Мириэль в гильдии не состояла, но имела законно выправленную лицензию, как и некоторые другие художницы. Работать внаем ей все равно не было нужды, а те, кого ей довелось учить, не избрали рисование основным делом жизни. Линед, явившаяся в этот день к своей госпоже, была для королевы Арвен кем-то вроде секретаря и помощницы для поручений, требовавших грамотности и книжной учености — с чем бы не справилась Ильва и для чего еще недостаточно обучилась Шани. Новеньким до сих пор не выдалось случая познакомиться с ней, так как часть осени и половину зимы Линед провела с матерью и братом, помогая улаживать затянувшийся спор о наследстве после двоюродной бабушки. Она отлично знала разнообразные правила, уставы и уложения, припоминая из них руководства на любой жизненный случай, но главной трудностью полагала объяснить очередным костеголовым дурням разницу между настоящим законом Объединенного королевства и нигде не записанным обычаем отдельного клана, племени или деревни. В столице дурней водилось меньше, обязанности оказывались легче, и помощница королевы изыскивала время даже для своего увлечения, не приносившего особенной пользы и не касавшегося ее службы или семьи. Линед любила книги о странных людях, правдивые истории жизней, наполненных волей и приключениями, отвержением привычного и безопасного, выбором за пределами возможного и дозволенного, а то и самым настоящим безумием. В юности она четыре года прожила в сестринстве; в библиотеке общины сохранялись записанные рассказы некоторых обитательниц, нынешних или более давних, о том, как и из-за чего они оставили свои семьи и прежнюю обыкновенную жизнь. Повзрослев и избрав иной путь, Линед не обрывала связи с прежними товарками, но любопытным острым разумом искала истории, подобные уже слышанным и читанным; эхо ушедших жизней, не сбереженное в сестринствах, а оставленное на беспорядочную и переменчивую волю большого мира. По большей части такие воспоминания существовали лишь в устных пересказах, порою очень разнящихся между собой, и сложным, но увлекательным делом было выслушать все найденное и записать, будто сведя многие ветви к единому древесному стволу. У Линед накопилось небольшое собрание таких книжек, созданных собственноручно или с помощью подруг; правда, в ответ на любопытство Айсель и Фариссы приемные родители посоветовали им сначала привыкнуть читать книги с более понятными историями и разборчивым почерком писца. — На самом деле все эти люди, даже если жили на самом деле, никак между собой не связаны, — объяснил, как умел, отец. — Линед сама придумала между ними что-то общее, вот и собирает, что кажется ей похожим. А так — обычные рассказы про беспутных людей: кто пьяницей был, кто своих родных обворовал, кто побирался и работать не хотел, ну и зачем такие в книжках, чего они хорошего сделали? Пока Линед не пренебрегала своими обязанностями и не навязывала странное увлечение другим людям, никто не собирался ей мешать. Разве только принцесса Гильраэн, узнав, однажды не сдержала резкости и высказалась, дескать, когда-нибудь придется запрещать и изымать записи, соблазняющие людей на преступные дела и смущающие умы дурным примером. Но ее порыв никто не принял всерьез: в известной истории Объединенного королевства и его предшественников бывали времена подобных запретов, и толку из них каждый раз выходило мало. Новенькие, оставив надежду подружиться со второй по старшинству приемной сестрой, лишь опасливо наблюдали, как мрачна и сдержанна пожилая принцесса почти со всеми ближними и дальними; в какой строгости воспитаны ее сыновья и внуки, среди которых до сих пор не рождалось ни дочери, ни внучки. Хурин и Мардиль, сыновья Дэнетора, старшего сына Гильраэн, были немного старше Элендила и считались уже юношами, а не мальчишками. Двоюродного дядюшку, несмотря на разницу возраста и роста, эти двое согласны были принять в свою компанию, а девочек сторонились, раздражая смесью пренебрежения и скрытого страха, как перед непонятными кусачими животными. Амариэ, которую такое отношение приводило в бешенство, порой теряла меру в злых издевках и дразнилках, едва не при каждой встрече стараясь как-нибудь задеть родственников, пытаясь добиться от них ответной ругани, а то и драки, но всякий раз безуспешно. Взрослые, узнав, наказывали саму возмутительницу спокойствия, хотя словесных вразумлений, лишения прогулок или ужинов хватало ненадолго. Гильраэн умела нагнать жути одним взглядом, но также наследовала семейный обычай не наказывать детей побоями, и неугомонная племяшка давно отвыкла бояться гнева второй тетушки, скалясь в ответ, как злой волчонок. Айсель, однажды понаблюдав за таким коротким столкновением, невольно вспомнила свои темные дни в умбарском доме и госпожу Эвду… Но сравнивать одну женщину с другой было неразумно и недостойно, ведь старшая дедова жена, в отличие от принцессы, охотно распускала свои дурные руки даже на младших и безответных. — Ты зверь, а не девочка! — ворчал Дэнетор после очередной стычки своих сыновей с родственницей. — Будешь так буянить — никто тебя замуж не возьмет. — Кого будет надо — я сама зажену возьму! — ничуть не впечатленная грозным остережением, отвечала Амариэ двоюродному брату, не собираясь слушать доводов, что слова «зажену» не существует на свете. — Так правда вроде нет такого, — чуть позднее заметила Айсель, надеясь в глубине души, что не выказывает сейчас постыдного невежества. — Если нет — значит, мы его сами придумали, прям как древние эльфы у Вод Пробуждения! — тут же нашлась Амариэ. — Предки могли, а мы чем хуже? Когда при удобном случае Айсель и Фарисса поделились этой историей с Мелетрис, няня сказала, что на самом деле случайно открытое ими слово, даже не записанное учеными в словарях, бродит по свету и по людской речи, а значит — существует. И многие из говорящих дошли до него именно этим путем: не успев услышать, изобрели для себя сами. За тот дерзкий ответ Амариэ даже не наказали, только Арагорн, узнав, сказал Дэнетору, чтоб не попрекал возможным замужеством девочку, которая даже из детства в девичество не перешла. «Не те еще их годы, чтоб женихов везде высматривать» — так думал король и о родной внучке, и о приемных дочерях. Сам он женился, прожив на свете более восьми десятков лет, так что полагал вредной излишнюю спешку в столь важном деле. Айсель была рада, что с этой семейной ветвью им не придется встречаться всякий день своей жизни здесь. Гильраэн, даже не желая зла, часто оказывалась чересчур сурова, и не любила праздности, лени и бессмысленных шалостей. По ее собственной мысли, многочисленные запреты и постоянный усердный труд помогали избежать многих опасностей, стыда и горя, а то даже ужасной гибели. Родители считали ее упорство чрезмерным, страхи и подозрения — безосновательными, а столь ценимый труд — иногда ненужным. В самом деле, к чему было, например, мучить себя и заниматься вышивкой, ни для чего особенно не полезной, не увлекательной, да еще и болезненно-трудной для поврежденных пальцев? В очередной раз случайно застав Айсель бродящей по сумрачным малолюдным коридорам и мыслями устремившейся очень далеко от этого мира, Гильраэн строго отчитала девочку за безделье и шатание по не предназначенным для этого местам, а потом отвела к матери, хорошо хоть не таща за шиворот. Арвен убеждала третью дочь, что младших не нужно слишком торопить с привычками к новой жизни и новому распорядку, а Гильраэн пыталась настоять, что Айсель пора бы уже присоединиться к Амариэ в занятиях с наставницей — хотя бы чтоб обе девочки не затевали бесконечно буйных шалостей, не позорили старших и не навредили от избытка сил сами себе. — Айсель будет заниматься, а мне тоже можно? — спросила, не ведая страха, оказавшаяся по случаю тут же Фарисса. Гильраэн давно отвыкла, что ее может перебить какой-то ребенок, и ожгла младшенькую тяжелым взглядом, но Фариссу такими вещами было не пронять, хоть в прежнем доме, хоть здесь. Не скалясь и не огрызаясь, девочка просто смотрела в ответ, не отводя глаз и не поддаваясь попытке устыдить. И хмурая пожилая принцесса, как уже бывало до того, отступалась. Решили в конце концов что-то среднее: занятия и правда можно было начать, но лучше — когда морозы Долгих Ночей хоть немного ослабят хватку. Срок приближался, и Айсель самой непонятно было: грустить ли втихомолку по утраченному блаженному безделью, или ждать с любопытством, вдруг будет на тех уроках что-нибудь интересное, что скрашивало скуку в прежнем доме? Амариэ, чьи занятия должны были возобновиться после праздничного отдыха, жаловалась, что от этого смирного сидения, чтения, письма и бесконечных ответов на вопросы язык становится без костей, руки крюками, а задница с ушами, что бы это ни значило. Элендил, даже в праздники не забывавший потихоньку повторять недавно изученное, а то и сам читать что-нибудь вперед, беспокоился мало, и приемных сестричек убеждал, что ничего плохого и мучительного тут в любом случае не будет. День прибавлялся постепенно, как ступеньки длинной витой лестницы, и рождаемый словно из самой земли гигантский светильник солнца пробуждался раз за разом чуть раньше, а за Белые горы ускользал чуть позже. За чередой Йольских ночей, из которых любая достойна была звания Долгой, следовал первый знак возрождения и поворота, еще сокрытое и несмелое обещание грядущей весны — Имболк. В пригрето-живом нутре домов меняли обережные знаки, зажигали первые свечи с цветочными лепестками, а то и произносили особые наговоры на летний колокольчик, которому далеко еще было ждать до теплых дней. Снаружи северная зима не ведала перемены, точно так же выплясывая белыми вьюгами, отыскивала хоть неприметную щелочку, чтоб пролезть к теплу и поглотить его, и призрачными голосами заманивала неосторожных или слабых разумом на погибель. «Пронзает холод насквозь, стынут льдинками слезы, падая в зимнее море» — то ли поговорку, то ли стишок удачно припомнил Эльдарион; когда-то он услышал это в Умбаре от своего тестя, а уж откуда необычные строчки взял Гасан Ворон — некому теперь было доискиваться. Мелетрис, все так же опекавшая новеньких, одним темным вечером принесла в их комнату экран для светильника, на котором по натянутой светлой ткани нежно-зеленым туманом вилась роспись в виде тонких ветвей и едва распустившихся новорожденных листьев. «Как будто костер в полуголом лесу зажгли» — вообразила Айсель, когда вещицу применили по назначению; но о кострах, зажигаемых в лесу, хоть в какое время года, девочке до сих пор доводилось лишь слышать или читать. Тени рисунка, тонкие расходящиеся трещинки веток и туман листьев оживлялись движением огня в лампе, словно нарисованный лес шевелился под касаниями сырого весеннего ветра. Иные леса, горы и водопады, сотворенные на стенах искусством Мириэль, бессловесно отвечали новому движению, и рассеянным сонным взором виделись в их зеленой глуби чьи-то мелькающие силуэты, любопытные глаза или лица, вовсе не похожие на человеческие. На золотистом склоне нарисованной горы за лотосовым озером в пляске теней мелькали иногда будто крохотные, издали еле видимые горные козлы, приглянувшиеся младшенькой. — Тоже говорят, что весна потом будет, а за ней лето, — догадалась Фарисса. — Тогда здесь в настоящий лес пойдем, папа обещал. Еще раньше младшая выдумала проделать похожий фокус с подаренной гномами жеодой: фиолетовые кристаллы, ловя хоть малый огненный свет, возвращали его миру стайкой рыжеватых и сиреневых звезд, пляшущих по беленому потолку. Девочки вспомнили истории про валиэ Варду, создательницу звезд небесных; да следом подумалось, не ее ли песне ответил в своих творениях искусник Ауле? Пережив темное сердце зимы, обитатели Цитадели и города привычно наладились ждать еще далекого пробуждения, когда ледяной белокрылый сон наконец ускользнет обратно к северному краю мира. Старшие служанки, прислушиваясь к неумолчному пению метели по ту сторону прочных ставен, успевали поболтать между работой, припомнить да порассказать младшим, как в прежние добрые времена, в короткие беззлобные зимы, в это время готовили семена для посадок, доправляли плуги и бороны, зажигали костры на священных холмах да разбивали ослабший лед в чистом источнике. Бывшие жительницы деревень и предместий помнили, как в теплых стойлах у овец рождались ягнята, а на пригретых склонах, защищенных от жестокого северного ветра, несмело показывалась первая живучая травка. Молодым эти истории казались выдуманными сказками далекого юга, и трудно представлялось, что Южным королевством когда-то законно звались эти края. Тем временем, не делая большого шума и не загадывая слишком наперед, Мириэль уговорилась о помолвке своего сына с той самой девушкой, которая на праздничном собрании носила махаоновую накидку. Избранница звалась Сильхенэт, семья ее сохранила достаточно нуменорской крови, хотя больших богатств не нажила; отец девушки был начальником второго отряда Стражей Цитадели, так что сумел устроить единственной дочке визит на королевский праздник. Нелегко было стареющим родителям согласиться выдать единственное дитя замуж так далеко; разве только позже представилась бы им возможность перебраться туда самим. Имразор, супруг Мириэль, узнал о выборе сына из спешно отправленного письма, в котором свои соображения изложили и сама художница, и воодушевленный Адрахиль, и Арвен с Арагорном; коль скоро знакомство молодой парочки случилось именно в их доме. Отец будущего жениха, не имея возможности посреди зимы сорваться в столицу, доверил договор жене и ее родичам, прислав вместе с ответным посланием подобающие начальные дары для невесты. Помолвку устроили скромно и без посторонних глаз, лишь с обеих сторон засвидетельствовав честные намерения; теперь Сильхенэт и Адрахилю предстояло знакомиться поближе, привыкать и наблюдать друг за другом в самых разных случаях жизни, составляя правдивое суждение о том, что гораздо важнее красивого лица. Фарисса радовалась: все случившееся значило, что Мири, так полюбившаяся новеньким, в эту зиму погостит в столице подольше. Айсель старалась не показать своего облегчения, когда Гильраэн с сыном и внуками наконец-то отправилась в свои владения: обширные хозяйства в Итилиене не годилось надолго оставлять без внимания старшей госпожи. Скрывая под обычной сдержанностью драгоценное сердечное тепло, прощалась принцесса со старшей племянницей и лучшей подругой: Мириэль предстояло остаться в доме своего детства до весны, а Нимфель пора было возвращаться к обычной работе. По всему полагалось, что завтраки, обеды и ужины теперь вернут свой привычный вид, хотя полностью запрещать Отти сочинять странную еду никто не собирался. Перед самым отъездом Хурин, под строгими взглядами отца и бабушки, на прощание в учено-вежливых выражениях приглашал Элендила и девочек в гости будущим летом, хотя сам вряд ли желал того, что заставляли сказать старшие. Амариэ потом болтала, что в своем доме вторая тетушка совсем уж излишне любит порядок: ни побегать там вволю по коридорам и лестницам, ни подраться, ни по перилам скатиться, ни забраться на кухню за добавочной едой; хотя кормят и так сытно, не жадничают, только в установленное время. В обычные дни не смей надеть яркое платье или блестящие украшения, или хоть волосы похитрее заплести; со слугами не болтай да на хозяйственный двор не суйся, за ворота и в рощу не ходи без взрослых, будто сейчас, как сто лет назад, орки из-за гор лезут. Гильраэн строго отчитывает младших за безделье, если кого заподозрит в этаком преступлении; не упускает случая найти лентяям занятие: то уроки заставит наперед учить и отвечать, то отведет под присмотр старой няньки да за шитье засадит, спасибо хоть не колотит сдуру, как другие некоторые… И все взрослые обитатели дома Наместников, хоть слуги, хоть господская семья, без внимания старшей хозяйки не остаются; все должны быть при деле и на своем месте. Иной раз даже родители удивляются, где их дочка набралась таких строгостей и отчего не дает приятного отдыха ни себе, ни другим. Дядя Кирион гораздо мягче нравом, больше позволяет детям и подчиненным, жену частенько старается отвлечь, но хватает его усилий ненадолго, и проще бывает сбежать на охоту или на плантации. Двоюродные племяшки, которых нынче пятеро человек, сторонятся девочек, будто прежде в жизни их не видели; Хурин и Мардиль зовут Элле соревноваться в стрельбе из лука или тренироваться биться на шестах; а самой Амариэ позволяют разве только смотреть, усевшись смирно и тихо в сторонке. Ну и какой тут может быть интерес, если зад отсиживать у себя дома можно? Куда лучше, хоть шумно и тесно, в доме Алассэ и Нариэль, в эльфийской общине, что от тетушкиных владений не так далеко. Там можно и на чердаке устроиться ночевать, если погода есть; и по водостоку забраться на карниз, а там доползти до окна; и покататься вместе на лошади, и залезть на удобное большое дерево, что растет неподалеку от дома. Нариэль прошлым летом показывала особенные приемы, как кого в драке подсечь да свалить, как скрутить, как руку вывернуть, чтоб не могли ударить; объясняла понятно для обоих, хотя братец, как всегда, освоил лучше. Айсель и Фарисса, слушая увлеченную болтовню Амариэ, мысленно надеялись, что ответный визит к второй приемной сестре отложится попозже хотя бы года на два. Воспоминания об эльфийском обиталище звучали заманчивее, но на «шумно и тесно» Айсель пока не была согласна.