Не рассказывай

Пак Чимин — восемнадцатилетний парень, любящий жизнь и надеющийся стать счастливым. Только вот какого хрена с ним все это творится? Неужели он заслужил такого к себе отношения? Он просто сидит, пытаясь прийти в себя. Юнги ушёл почти сразу, громко хлопнув дверью, а младший остался дома переваривать все то, что с ним произошло. Он бы заплакал, потому что устал от всего этого дерьма, но у него получается только истерически смеяться. В заднице такое болезненное ощущение, ещё бы: парень вообще удивляется, что она у него все ещё есть. Что это было? Чимин ложится на пол, прикрывая глаза и пытаясь накрыть себя одеждой, потому что холодно до невозможности. Чувство такое, что его использовали. Не просто избили, а использовали, целенаправленно. Он просто не знает, что делать дальше, и, черт возьми, это было третьим изнасилованием. Каким бы секс со старшим ни был, тот всегда только насилует, не спрашивая разрешения своего «партнёра». Пак закрывает глаза ладонями, стараясь ровно дышать. Ему, честно, так плохо, потому что внутри него ощущается невероятная пустота. Так пусто, но, какого-то хрена, больно. Очень сильно больно в области сердца. Он не понимает мотивов Юнги, не понимает и себя. Почему он терпит? Не пора ли рассказать всю правду своему хёну? Если раньше парень боялся, что его изобьют, сейчас даже и рад этому, только бы не что-то поизвращеннее. На полу холодно, ведь сейчас уже ноябрь. Парень не может встать. Чонгук приходит слегка поникшим. Он смотрит на старшего жалобно, но больше испуганно. Чон парень взрослый и догадывается, что с другом что-то произошло. — Чимин-хён? — зовёт он, но никто не отвечает. У старшего глаза просто стеклянные. — Эй! — Чонгук приседает на корточки, проводя руками по прохладному телу. — Что случилось? Пак молчит, зная, что никто ему не поможет. — Хён? Ответь! Ты вообще меня слышишь? Чимин продолжает смотреть как-то странно, пугающе, совсем не так, как обычно. Гук вздыхает, ложась рядом и обнимая парня. Он утыкается старшему в шею, а потом шепчет едва слышно: — Меня уволили. Пак снова прикрывает глаза. Это становится все лучше и лучше. — Хозяин сказал, что я ворую, представляешь? Я ничего чужого не взял… Ни разу в жизни. — Привыкай, в жизни много несправедливости… — едва слышно произносит Чимин, — и мудаков много. — Почему ты голый? Пак смеется: — Потому что Мин Юнги приходил, — а затем начинает плакать, закрывая глаза ладонями. — Х-хён, ну ты чего? — Чонгук гладит по голове. — Я устал. Я так устал… — Что я могу для тебя сделать? — Эх, — Пак вздыхает, — не думаю, что ты можешь что-то сделать. — Мне так жаль… — Хотя ты можешь помочь мне поменять замки, чтобы никто больше не заходил просто так. Может быть, это сработает? — А что, если он поймает тебя на улице? Чимин молчит, размышляя. — Знаешь, Гук, нам нужно как-то найти Хосока.

***

Юнги, честно, не знает, что это было. Его задачей было сделать больно, только это и ничего больше. Пак Чимин вообще на него как-то странно влияет. Сам по себе. Бар, в котором сидит парень, полупустой. На дворе уже ночь, а Мин, не зная, куда податься, пришёл выпить. Алкоголь, вроде, помогает разобраться с чувствами. А может, запутывает ещё больше, поэтому Юнги крутит стопку с водкой в руке, а потом запрокидывает её до дна в себя. Вздыхает. Почему Чимин не выходит из головы? Что-то сломалось в человеке, которому всегда было все равно. И он даже не обращал внимания на свои порывы, такие странные. Подумаешь, поцеловал его в шею тогда, на мосту. Разве это что-то значит? Это провокация, не больше. А когда переспали? Тоже провокация? Это он так его позлить решил? Способ весьма сомнительный. Ещё одна стопка, и вокруг все начинает плыть и становится каким-то ватным. Приходится собирать себя буквально по частям после лишь одной мысли: «Что, если?» Ответ прост, у Мина давно никого не было. Так ему хочется думать. Почему именно Чимин является его грушей для битья? Почему не Чонгук? Нужно с Паком побеседовать, если он, конечно, после всего того, что было, вообще согласится на это.

***

Чонгук теперь не работает, но Намджуну он так и не сказал об этом, в глубине души ему страшно признаться. Что будет с ними? Был ли подросток всего лишь развлечением? — Гуки, с тобой все нормально? — спрашивает Чимин, выходя из душа. Младший словно находится в трансе, не слыша ничего абсолютно. — Чонгук? Паренёк совсем не реагирует. Он просто сидит, уставившись в одну точку, а в голове только одно имя и страх его потерять. — Эй, Чонгук, там Намджун пришёл! — кричит Чимин, и младший резко смотрит на дверь, а потом на него. Кима, конечно же, здесь нет. Пока. Глаза у Чона огромные и удивлённые, может, в них есть лёгкая агрессия. — Я шучу, конечно. Ты просто никак не реагируешь. — Пак смеётся. — Зачем ты так? — Чонгук вздыхает. — Да ладно тебе, я же только шучу. С тобой все в порядке? Гук мотает головой. — Давай, расскажи мне все, — требует Чимин, прямо как старший брат. — Я боюсь, что Намджун бросит меня. Знаешь, я же теперь не работаю в магазине. Что, если я был нужен ему только потому, что отдаю деньги? — вид у младшего такой потерянный. Пак вздыхает. Он ни в чем уверен быть не может, особенно в этой троице бандитов-придурков. — Если он с тобой так поступит, мы надерем ему задницу, договорились? — старший смеется, и Гук грустно приподнимает уголки губ. — Я бы сделал все, что он скажет. Пусть только не бросает меня… — Я вижу, у тебя к нему слишком серьёзные чувства. Насколько по шкале от одного до десяти ты его любишь? — Одиннадцать, хён… Пак снова вздыхает, после чего обнимает подростка, шепча что-то наподобие: «Бедный мой ребенок». Чон утыкается ему в шею, как малыш, и трется об неё своим носом, словно ища то единственное тепло в нем. — Так. Знаешь, я считаю, ты не должен думать об этом, слышишь? — продолжает Пак. — Ещё ничего не произошло, тебя никто не бросал, поэтому не переживай раньше времени. Вдруг все окажется совсем не так плохо? — Надеюсь, — шепчет младший в шею, обжигая её своим дыханием. — Хорошо, тогда сейчас мы с тобой идём смотреть фильм? — Чимин, — наверное, Гук так редко опускает формальное обращение, что старший не привык слышать себя только по имени, — а ты любишь Юнги? Пак нервно усмехается. Он Юнги что угодно, только не любит. — Ты задаёшь этот вопрос уже во второй раз. Почему ты так думаешь? — спрашивает старший абсолютно спокойно. — Ну. Я не знаю. Просто мне так кажется, разве нет? — Послушай, Гуки, у нас с ним отношения… — пиздец какие отношения, на самом деле, — сложные очень. И да, возможно, я иногда позволяю делать ему с собой слишком много, но… — почему? — я думаю, это просто из-за того, что… — Ты его любишь, — заканчивает за него младший. Чимин вздыхает. Почему-то ему не хочется яростно кричать о том, что Чонгук не прав. Почему-то не хочется с ним спорить, да и не такое это уж и плохое оправдание, в первую очередь, перед самим собой. Всяко лучше, чем думать, что он совсем из ума выжил ну или что за себя постоять не может, слабак. Молчание, вроде как, — знак согласия. С этим же соглашаться совсем не хочется. — Давай больше не говорить об этом, ладно? — просит Чимин. — Мне немного… Не по себе. Чонгук кивает. — А теперь пошли смотреть фильм, а то совсем так с ума сойдем с тобой.

***

Юнги, пьяный, едва переплетая ногами, собирается лишь в одно место. Надо поговорить. Возможно, сделать это завтра было бы лучше, но хочется освободиться от ненужных мыслей уже сейчас. Культурно, через дверь, Мин заходит в чужую квартиру. Чимин, на удивление, не спит, а наливает себе воду из чайника. Он совсем не удивляется тому, что старший здесь. — Ну привет, — Пак стоит напротив, сверля взглядом. — Привет, — пьяно произносит Мин. — Зачем… — Я пришёл? — перебивает Юнги. — Поговорить надо. Срочно. — Так срочно, что это не подождёт до завтра? — Да, именно. — Начинай. — Я… Был слегка не в себе сегодня, прости меня, я совсем озверел. — То есть, достиг своей точки? — Послушай, я правда… — Ты же сам сказал, я твоя груша, ты на мне отрываешься. Что из этого мне непонятно, так это то, чем я заслужил к себе такое отношение? Ты просто решил, что ты это делаешь, а я оказался жертвой… — Послушай! — Нет, это ты меня послушай! — младший повышает голос. — Я не знаю, что творится у тебя в башке. Мне и не так интересно, просто хватит. Хватит приходить и пугать меня своими действиями. Ты можешь избить до полусмерти, а потом нежно трахать, и это некруто. — Я понимаю, просто… — Сходи к психологу. Мне за это никто не платит. — Не надо… — Слушай, я заебался, — Чимин подходит к нему вплотную, дыша почти в лицо, — я реально больше не могу. Почему я? — Ты помогаешь мне… Пак замолкает, не зная, что только что услышал. Помогает в чем? — Ты… — Юнги сглатывает, — я очень злюсь, я просто такую агрессию чувствую все время, ты даже представить себе не можешь, и мне надо как-то выпустить пар. Ты помогаешь мне в этом. Мне становится легче. — Легче? — Чимин нервно усмехается. — Да, круто. Легче. — Постой, — Мин хватает его за руку. — Я, возможно, урод последний, но все же душа, хоть и совсем маленькая, у меня есть. — Есть? — младший усмехается. — Так докажи! Отъебись от меня, наконец-то! — Хорошо, отъебусь. На время. Не могу обещать, что не приду снова. Чимин истерически смеется, кладя ладонь себе на лоб и убирая чёлку. Он так сильно устал от этого. — Почему ты приходишь ко мне? — Я не знаю. — Мин вздыхает. — Сложно объяснить. — Постарайся, — Пак пьёт свою воду из стакана, — может тогда я хотя бы попытаюсь тебя понять. — Как мне начать? Может, вопросы мне будешь задавать? Чимин устало выдыхает. Итак, что ему спросить? — Ладно. Ты сказал, что тебе становится легче… Это, типа, после того, как ты меня бьёшь, тебе становится легче? — Да. То есть, не только тогда. Помнишь, ты просил меня обнять? Пак открывает рот, застывая в таком положении какое-то время, и лишь потом приходит в себя. Он сам не понимал, что на него тогда нашло. — Ладно. То есть, со мной тебе становится легче? — Да, — Юнги виновато опускает голову. — Почему ты меня тогда бьешь, почему просто не поговорить? — Не знаю я, почему. Может, потому что хочется отомстить. — Кому? Всему миру. — Не знаю. — Это из-за Хосока, да? Мин поднимает глаза и смотрит на Пака. В его взгляде виднеется боль, появившаяся после предательства. Предательство вообще вещь странная. Ты потом просто разочаровываешься во всех вокруг, не доверяя больше никому. Раз предал один, предадут все, и ты тогда тоже их предавай. Юнги вздыхает. Да, это из-за Хосока. Да, именно он его предал, и теперь хочется мстить всему миру, делать больно другим, как однажды сделали больно ему. Чимин понимает, что молчание обозначает положительный ответ. Он сам не виноват ни в чём, просто попал под горячую руку. — Значит, ты так теперь на других отрываешься? И на Хосоке тоже, но Чимину об этом знать не надо. — Да. Но, в основном, на тебе. — Действительно сложно. А сейчас в тебе проснулась совесть или как? — спрашивает Чимин. Странно, что Пак вообще выслушивает всё это и помогает разобраться в себе. Странно, что действия Мина не вызывают у него бурной реакции, скорее, он относится к этому, как к должному. Странно, что младший до сих пор не рассказал обо всём своему хёну из полиции, хотя справедливость была для него так важна. Это всё очень странно. И никто не может этого объяснить. А ещё странно то, что Юнги Чимина так и не оставляет в покое. В голове лишь раздаётся чонгуково: «Ты его любишь.» — Да, мне немного стыдно, но не из-за того, что бил тебя. — Окей? — младший внимательно слушает, что последует за этим. — Из-за того, что иногда был ласков, и сам не понимал, почему… Наверное, тебя это пугало. — Да, — Чимин уверенно кивает головой, — однозначно. — Прости за это. Мне не хватает Хоби, и я схожу с ума. Пак нервно смеется: — Тогда в этом мы с тобой похожи. Только знаешь, его нужно отпустить. Нам обоим. — И как? — Не зацикливайся только на нём и перестань ненавидеть всех людей вокруг себя. Мин грустно улыбается. Ему снова стало легче, и для этого даже бить никого не надо было. Просто удивительно!