Темная зима

Прибыли они уже к закату. Струящаяся среди лесов дорога как-то внезапно выскальзывала на прогалину, а та оказывалась устьем небольшой долины, залитой красноватым светом. Туман над речушкой соберется лишь к утру, но уже сейчас влажный воздух быстро поглощал не только тепло, но и лучи заходящего солнца, которое казалось чуть пригашенным и уютным, как светильник под абажуром. Дом. Лица ребятни, с кузовками на спинах возвращающейся из лесу, смутно знакомы. Знаком и пастух, который подозрительно прищурился на двоих всадников, обгоняющих небольшое стадо, а потом облегченно заулыбался и слегка поклонился. И пышнотелая девица, что с высокого крыльца господских хором увидела подъезжающих, смешно махнула руками и юркнула в дверь - докладывать. Вот почему-то матушку, как обычно величественно выплывшую навстречу сыну, узнать оказалось труднее. Она казалась на пять, на десять лет старше, чем помнилось, и это странно толкнуло его в душу. Еще один признак случившейся беды, как пожарища на месте сгоревших построек и вдвое поредевшее стадо. Мать крепко обняла его, коротко и как-то судорожно вздохнула, а затем, отстранившись, с уже совершенно спокойным лицом повела в столовую, слишком просторную для двоих. Стены еле виднелись в полумраке, скрывая отсутствие старинного оружия, висевшего еще в прошлый его приезд над камином. И так легко было представить, что отец и старший брат просто уехали по делу или в гости. После ужина (при двух сальных свечах, вместо обычных трех восковых), за которым они молчали, следуя давней привычке, мать попыталась отправить его спать, точно и впрямь все было как раньше, но Мэллериан неожиданно уперся и потребовал рассказать о том, что же здесь произошло. Услышал он в основном то же, что поведал ему по дороге Эльметт, но самое главное узнал только сейчас. На семью Тай наложили штраф за участие в мятеже, а на деле - за этот нелепый неудавшийся налет, который барон не сумел предотвратить. И увезли его в Тириссу, в крепость, как неисправного должника. Пока не заплатит. - И денег нет, матушка? А если продать что-то? Мать глянула на него с легкой укоризной, как на неразумное дитя. Ну да, было б что продать - было б уже и продано… Или заложено. Ясно все, что уж… - Матушка, - Мэллериан заговорил, еще не успев до конца додумать мысль, но она уже срывалась с кончика языка, - так сколько мы должны… отдать? Баронесса строго свела брови, но, понимая, что сын вправе узнать о степени постигшего их несчастья, ответила: - Триста пятьдесят тилеров. Затребовали пятьсот, я отдала все свои драгоценности, иначе его могли и до Тириссы не довезти. А так он, по крайней мере, жив. И заплакала наконец-то, со слезами, с хриплыми вздохами, вздрагивая и сутулясь, сцепив руки на коленях. Сын окаменел, растерялся - такого он не видел ни разу, сколько помнил себя. Потом вскочил и, обходя стол, двинулся к матери, но она уже взяла себя в руки и короткими жесткими движениями принялась вытирать лицо салфеткой. Мэллериан неловко наклонился и обхватил ее плечи, почти ожидая, что его сейчас отстранят - таким гневным было лицо баронессы. Но она лишь положила ладонь поверх его руки и опустила голову. Она гневалась не на него, а на собственное бессилие и несдержанность, и они оба это понимали. Баронесса Тай не плакала совсем, даже когда старший сын, беспутный Хавьерт, сбежал куда-то на юг с молоденькой женушкой соседского лесничего, да так и не объявился больше. Все шептались по углам, что, должно быть, совсем пропал, дальние края опасны, был бы жив, уже б набегался - вернулся. А она продолжала поминать старшего сына сердитым ворчанием, будто в гости отъехал или на ярмарку, вот-вот вернется, и тогда она ему задаст… - Нет денег, и отец сейчас в крепости, но к нему меня не пустили, а Вильтен со мной и видеться не пожелал. Некогда Его Высочеству, - титул она выговорила со всем приличным для знатной дамы неодобрением, - каждого просителя принимать. Передачу только взяли. Люди говорят, если не берут, значит, узник помер или скоро казнить будут. А для барона взяли. Да не станут его казнить. Я сказала, что соберу денег. Она уже совладала с эмоциями, выпрямилась в кресле и говорила прежним резким тоном, даже руку Мэллериана отпустила. Значит, домоседка-баронесса, даже родню-то навещавшая раз в несколько лет, ездила в Тириссу… В большой город, в чужое место, по дорогам, где бродит уйма вооруженных пришлых, отдала тайную радость души своей - драгоценности, которые принесла в приданое и получила от мужа за рождение сыновей. А Мэллериан сидел на монастырской скамье, задачки решал да травки в гербарии рассматривал. А отец в тюрьме. Стоя рядом с матерью, глядя на ее осунувшееся лицо, он почти физически ощущал, как ветер горестных новостей уносит его детство. Он стал взрослым не тогда, когда сломался голос, и пониже пупка появилась поросль волос, а сегодня, узнав, в каком положении его семья. Не мать должна искать пути спасения, а он. Мужчина. - Матушка, - видимо, в его голосе отразилась эта внутренняя перемена, и баронесса глянула на него пристально, почти с тревогой. - Я должен поступить на службу. Тогда мы сможем выплатить долг, и отец вернется домой. - К-куда поступить? - она то ли не понимала его слов, то ли была слишком ошеломлена. - Ну, хотя бы в Карваиль-Ланнет, - он постарался произнести эти слова небрежно, точно озвучил одну из многочисленных возможностей, - лэ Гармис, тамошний управляющий от Короны, сказал, что… - Нет! - это опять была госпожа баронесса Тай, не терпящая пререканий. От растерянности не осталось и следа. - Матушка!.. - Нет. Здесь и говорить не о чем! - Но других способов нет! Матушка! - Мэллериан был твердо уверен в собственной правоте, но убедительных слов не находил. Да все же и так ясно… Они поспорили в тот вечер горячо, но недолго, боясь нарушить атмосферу семейной встречи, и каждый надеялся, что оппонент назавтра поймет свою ошибку. Растерянный и опечаленный Мэллериан пожелал матери доброй ночи и отправился в свою комнату. Там было прибрано и тепло, хотя в эту пору обычно даже спален не топили. А на свежезастеленном ложе из-под подушки торчал уголок свернутого и запечатанного отцовским перстнем письма. Из гордости ли баронесса не попросила прочесть письмо при ней или барон поручил его кому-то из доверенных людей, Мэллериан не знал, да и все равно ему было. Рука-то отцова, точно. Он вскрыл письмо, кинулся к столу, где горели свечи в низеньком потемневшем от времени медном подсвечнике, и принялся читать. Дочитав, он медленно и аккуратно свернул листок по прежним сгибам, встал и засунул в карман куртки, в которой приехал. Сделал несколько шагов, всхлипывая и задыхаясь повалился на колени у постели, уткнулся в нее лицом и заколотил руками, куда придется. Стремительно выдохся и через пару минут уже затих, комкая и стаскивая вниз покрывало. Потом повернулся так, чтобы стало легче дышать. Лицо было красным, мокрым, но на нем уже застыла уверенность. Назавтра спор повторился, принеся лишь нотки отчаяния в голоса собеседников. Наконец баронесса твердо заявила, что не позволит сыну уезжать. Почему? Потому, что он слишком молод, потому, что там заправляют те самые чужаки, которые захватили их край, потому, что там обязательно случится беда… Нет! Она сорвалась на крик и с видимым усилием вернула себе самообладание. - Потому, что это просто невозможно, поверь мне, - повторила она, - и если ты меня любишь и почитаешь, как должно, ты больше не заговоришь на эту тему. Они замолчали. Мэллериан знал, если уж разговор привел к прямому запрету, бороться дальше бессмысленно. Исхудавшее от переживаний лицо матери выражало непоколебимую уверенность, которой, по словам барона Тай, только запертые ворота выносить. И тогда ее сын принял решение - раз нельзя об этом говорить, придется сделать все молча. Уехать без разрешения. Он найдет себе место и пришлет денег. Надо - в долг возьмет под жалованье. И спорить больше не стал. Баронесса же, видя, что сын больше не настаивает на сумасбродной своей затее, постепенно успокоилась. Мэллериан молча страдал от невозможности решить спор между послушанием и необходимостью, но потихоньку готовился к отъезду. Много он брать и не собирался - когда получит место, тогда и займется этим. Ему много и не надо, это матушка даже в обитель, где и так все необходимое есть, его отправляла с кучей пожитков. Он запретил прислуге перекладывать вещи в его комнате, дескать, привык уже справляться сам, и потихоньку сложил стопку одежды в сумку, добавил несколько мелочей, о которых удалось вспомнить, и спрятал сумку в сундук. Один день сменился вторым, второй третьим… Хозяйка поместья дважды принимала соседей, явно приценивавшихся к оставшемуся у семьи Тай имуществу. Да, не продаются земли, это баронесса ясно сказала, сама она пока это сделать не вправе, а супруг, слава Богам, еще жив… Но мало ли, вдруг да удастся сговориться об аренде, взять в залог или задешево скупить лес. Местная знать была на деньги скупенька, так как наличных водилось мало, но на соседской беде отчего бы руки-то не погреть? Хозяйка никому прямо в таких вопросах не отказывала, обещала подумать, обсудить позднее. А выпроводив «гостей», еще больше замыкалась в своих мыслях и старела лицом, что лишь сильнее подогревало в ее сыне решимость. Мэллериан посвятил сборам, обдумыванию и помощи в домашних хлопотах несколько дней, пока не понял, наконец - он попросту тянет время. Обманывает себя из страха перед решительными действиями. Если баронесса и заподозрила неладное в неожиданной уступчивости сына насчет поступления на службу, то она этого ничем не проявила, а скорее всего, сейчас ее ум был занят беспокойством о том, кто уже был в беде - о муже. И о хозяйстве, к чему она тут же привлекла и сына. Впрочем, тут он против ничего не имел, стараясь хоть чем-то облегчить матери ее нынешние и будущие тревоги. Вставал ни свет, ни заря, чтобы проводить возы с дранкой, убедиться, что и телеги, и груз в порядке, ездил с поручениями, разлиновал и сшил новую тетрадь для хозяйственных записей. Но мысленно уже был там - в Карваиль-Ланнет - где его ждала пугающе новая жизнь и неведомые обязанности. - Матушка, - Мэллериан сам поражался своей изворотливости и хладнокровному вранью, - позвольте мне съездить к Холламхотецам не нынче, а завтра с утра? Один день не изменит ничего, а я не хочу возвращаться оттуда затемно. - Зачем же затемно? Поговорить с их управляющим насчет глиняного карьера - дело получаса. Разве что на ужин пригласят… Или ты, - тут она постаралась добавить игривый намек в свой резкий голос, - хочешь погулять по их саду? Бернетта, говорят, завела просто замечательный цветник… Мэллериан промычал что-то невнятное, надеясь, что мать не станет прямо сейчас выспрашивать его мнение об упомянутой молодой особе. В отличие от барона, его супруга полагала, что наследница Холлламхотец - вполне приличная партия для их сына. И собой недурна, и приданое - дай Боги каждой невесте… А что тетка там всем вертит, так на каждую тетку найдется умная свекровь. Мэллериана же одинаково мало интересовали что приданое - все сплошь майорат для будущего внука, что сама дева - рослая, медлительная и, по его мнению, глуповатая. Но сейчас он не стал кривиться, обнаруживая свое отношение к Бернетте, и позволил матери домыслить желаемое… - Хорошо, - баронесса сегодня была в почти добром расположении духа. Мэллериану даже показалось, что у нее появились какие-то обнадеживающие новости или она придумала, как помочь супругу. Только делиться не стала, должно быть, считая сына недостаточно зрелым и разумным. - Езжай завтра, обратно сильно не спеши, понимаю, тебе надо развеяться, может быть, погулять с дамами… Мэллериан кивнул и сдержанно поблагодарил мать, внутренне дрожа от возбуждения. Наконец-то его отъезд обрисовался явно и недвусмысленно. Это будет завтра.