Где цветет асфодель и гранат горько-сладок

— Что, даже не выслушаешь, как Мориберта убила твоего отца? Произнесенная графом фраза поначалу показалась Лиасу полностью лишенной смысла. Как если бы тот вдруг заявил, что трава синяя, а небо — зеленое, лук сладкий, а яблоко — горькое. Лепет безумца, не более. Но спустя то ли вечность, то ли мгновение, страшные слова вдруг обрели смысл. Подумалось: а вдруг в них содержится хоть доля истины? Что, если мама… не убила отца, конечно же, нет, но стала невольной причиной его ранней смерти? Отец… Тавиар ке Анби… Лиасу было всего лишь два года, когда он погиб от несчастного случая на охоте. И все, что он знал о собственном отце, было со слов Джады, слуг, арендаторов, и вот теперь ке Морара. Впрочем, иногда Лиасу все же снились сильные отцовские руки, поднимающие его высоко-высоко над землей. Доброе лицо в обрамлении густых русых волос и аккуратной бородки, умные смеющиеся глаза… Во снах отец приходил к нему совершенно не похожим на самого себя на единственном прижизненном портрете, но это и не удивительно, ведь на картине он был восемнадцатилетним юношей, а умер, как и мама, в свои двадцать пять. И все-таки Лиас не знал, чего в этих снах больше: фантазий или реальных воспоминаний. Но одно он знал точно: его отец был хорошим человеком. Добрым, отзывчивым, готовым прийти на помощь хоть друзьям, хоть простым арендаторам. В детстве Лиасу часто рассказывали, как отец выручал соседей. Даже в голодный год он мог поделиться мясом или зерном. С чужих слов вырисовывался образ по-настоящему доброго, благородного человека. Спокойного и веселого, искренне любящего жену. А вот мама… при том, что Лиас и сам уже хорошо ее помнил, ее образ был куда более сложным и противоречивым. Золотоволосая красавица с нежным голосом и мягкими, ласковыми руками в один момент могла вдруг превратиться в гневную фурию. Лиас хорошо помнил, как вечерами сидел у нее на коленях, а мама гладила его по волосам и тихонько напевала лиричные песни. Помнил, как она каждый вечер приходила поцеловать его на ночь, как обнимала и говорила, что любит, что он — ее маленькое сокровище. Но точно так же он помнил и незаслуженные наказания, как она лично порола его то розгами, то ремнем. Как заставляла часами стоять голыми коленками на горохе, доводя до полного изнеможения. Но ведь потом неизменно раскаивалась, вновь обнимала и утешала. И Лиас, даже страдая от обиды и боли, знал, что мама с ним, что скоро все будет хорошо. Да, она была вспыльчива и порой несправедлива, но никак не могла оказаться тем монстром, о котором говорил граф! Скорее уж тот был предвзят к ней с самого начала, вот и винил во всех возможных грехах. Граф воспринял его молчание как готовность выслушать и продолжил свою эмоциональную речь. — Когда Тавиар с Морибертой уехали жить в поместье Анби, я был крайне зол на брата, но в то же время встревожен. Уже тогда я боялся за его безопасность, понимал, что такая особа, как Мориберта, недолго станет довольствоваться ролью жены мелкопоместного дворянина. Я не горжусь этим обстоятельством, но отправил в поместье Анби своих доверенных людей. Приказал следить за братом и Морибертой, докладывать мне о каждом их подозрительном шаге. Впрочем, несколько лет ничего особенного не происходило. Мориберта родила еще двоих детей, и мне стало казаться, что она повзрослела и успокоилась. Граф замолчал, и Лиас нашел в себе силы повернуться, вновь взглянуть на него. Тот смотрел куда-то в сторону пруда, его плечи ссутулились, а на лице отражалось… да, наверное, именно так выглядит пожирающее человека чувство вины. Так что же, граф и себя винит в смерти брата? Поэтому и обвиняет неугодную невестку?! И поэтому же все эти годы избегал племянников? Граф между тем продолжил: — Да, все шло хорошо… пока в пятьдесят девятом году в родовой замок не вернулся прежний герцог Долганский, Коар Тиарнар. Это и стало началом конца. Мне сразу начали приходить сообщения о связи между Морибертой и герцогом. Она умело скрывала свою суть от мужа, но была слишком высокомерна, чтобы принимать в расчет слуг. Вскоре у меня на руках оказались вполне конкретные доказательства ее супружеской измены. Я должен был добиться ее отправки в Коричневый храм! Это был мой долг как главы семьи, как старшего брата, но… Граф вновь замолчал. Лиас же попытался осмыслить услышанное. У его мамы была связь с герцогом Долганским еще при жизни отца?! Да нет, не может такого быть! Его родители любили друг друга! Это… это же все знают! Наверняка граф ошибается! Или…тут в голову Лиаса вновь пришла та же страшная мысль, что и в день, когда он узнал о месте гибели мамы. Что, если ее связь с герцогом была недобровольной? Что, если тот заставлял ее быть своей любовницей угрозами и шантажом? В точности, как теперь его сын принуждает самого Лиаса… И словно бы в ответ на его мысли, граф заговорил: — Окажись ее любовником кто угодно другой, клянусь, что так бы я и сделал! Но Коар Долганский… о, его недаром называли Безумным герцогом. Он был абсолютно неуправляем! Пока он жил в столице, скандалы вокруг его имени не утихали. Он едва ли не каждую неделю убивал кого-то из дворян на дуэли, а уж сколько перепортил благородных девиц… На него жаловались императору, но Ульмар Первый закрывал глаза на любые бесчинства любимого племянничка. Не будет преувеличением сказать, что вся столица выдохнула с облегчением, когда он вдруг вернулся в замок Тиарнар. Реши я разоблачить его связь с Морибертой… боюсь, что не прожил бы после этого и единого дня. Да! Я трус! Я испугался! Но у меня у самого тогда был маленький сын и жена на сносях… У Лиаса в груди будто что-то перевернулось. Захотелось подойти к дяде, обнять его, молчаливо утешить. Он слишком хорошо был знаком с этой липкой, унизительной беспомощностью. С невозможностью противостоять сильным мира сего. Но то он, никому не известный дворянин из провинции. Каково же было признавать свою беспомощность графу? Страшные люди эти Долганские… Но надо же — Безумный герцог! Достойного человека уж точно бы так не назвали. Какая веселенькая у Ромара семья! Отец — Безумный герцог, дед — Кровавый герцог… тут же сделалось интересно, есть ли прозвище у самого Ромара. Лиас его ни разу не слышал, но это еще ни о чем не говорило, слишком многие знали об их связи. — Через год у Мориберты родилась еще одна дочь. И теперь, когда я ее увидел… не удивлюсь, если эта ваша ко Ролейна — ублюдок Долганских. Что?! Да как граф смеет говорить так об их Роле?! Любые теплые чувства, было зародившиеся в груди Лиаса, сошли на нет. — Как вы можете так говорить?! Вы… граф, я жду извинений! Но тот словно бы не услышал Лиаса, даже не повернул головы в его сторону. Все стоял и смотрел куда-то на воду. И говорил, говорил, будто бы сам с собой. Будто и забыл уже о присутствии заинтересованного слушателя. — А всего через месяц после ее рождения Тавиар погиб на охоте. Мориберта с Долганским рассказали всем складную историю… вот только мой брат никогда не был настолько безумен, чтобы с одним ножом бросаться на разъяренного кабана. Это было убийство! Хладнокровное, наглое, очевидное. Лиас выдохнул. Ну, не вызывать же ему собственного дядю на дуэль! Благо у их разговора нет свидетелей, а граф кажется достаточно разумным человеком, чтобы не разбрасываться подобными обвинениями публично. Да, стоит ему объявить о своих подозрениях, как репутация Роли окажется уничтожена. И не только Роли, но и Джады, и Селарда… всей их семьи. Но граф — их родной дядя, ему не удастся остаться в стороне, и тень бесчестия неизменно падет и на его собственных детей. Боги, о чем только он думает?! То, что граф сказал о Роле… Лиас поразмыслит об этом потом. Или нет! Подобного рода сомнения лучше запрятать в самый дальний уголок памяти, и никогда их оттуда не доставать. Как бы то ни было, Роля — его любимая младшая сестренка, и ничто этого не изменит. Его! Его, а не Ромара! А вот гибель отца… нет, рассказ графа вовсе не наводил на мысль о виновности мамы. Скорее уж наоборот, она, как и отец, была жертвой герцога Долганского. О, милосердная Аруш! Да что же этим монстрам, что отцу, что сыну, от их семьи нужно?! Ведь Ромар должен был прекрасно знать историю их родителей. И зачем-то решил пойти по стопам отца… Сделалось жутко. Пришло окончательное осознание, что их связь — не мимолетный каприз элтемире. Что просто так Ромар Лиаса не отпустит. Как бы ему и в самом деле не повторить судьбу мамы, не умереть на территории Долганских. Но что Ромар от него хочет?! Чего он на самом деле добивается? Просто так ли решил добавить в свою коллекцию жертв сына любовницы собственного отца или… но нет, что именно может скрываться за этим «или», Лиасу в голову не приходило. Отчаянно захотелось как в детстве спрятаться от всего страшного мира под одеялом. Позвать кого-то из старших, чтобы они зажгли свечи, прогнали таящихся в темноте монстров. Но, увы, монстры взрослого мира — не смутные тени, их победить гораздо сложнее. Да и на помощь звать попросту некого. А граф все говорил… — Мориберта стала вдовой, после чего они с Долганским окончательно перестали скрываться. Об их связи заговорили по всей империи. Они тогда часто бывали в Адальгоне. Устраивали грандиозные пиршества, по слухам, переходящие в настоящие оргии. Только вот сам Долганский становиться вдовцом не спешил. Его вполне устраивала живущая в родовом замке жена с безупречной репутацией. А Мориберта… в приличные дома ей вход был заказан, только ее это ничуть не смущало. И в этом ты весь в нее, дорогой мой племянничек. Граф наконец повернулся и посмотрел в глаза Лиасу. Скривился от отвращения. — До чего жестокая шутка судьбы! Внешне ты — почти полная копия Тавиара. А по поведению — в точности как твоя мать. Строишь из себя невинность, а сам… даже интересно, хватит ли тебе наглости лицом к лицу встретиться с герцогиней Долганской. Ну да ждать осталось недолго. Она уже в Адальгоне, еще дней пять, и начнет появляться на всех официальных приемах с мужем. Постыдился бы! Хотя кому я говорю о стыде… Герцогиня Долганская в Адальгоне?! Эта информация обрушилась на Лиаса будто ведро холодной воды. Когда он узнал от ке Инеора, что Ромар женат вторым браком, это стало для него настоящим потрясением. Связь с Ромаром и так поначалу приносила ему лишь унижение, страх и боль. Но быть любовником женатого мужчины… Лиасу казалось, что это — совершенно иной уровень морального падения. И он, даже зная, что не мог поступить иначе, сам себе становился противен. И уж точно не решился бы посмотреть герцогине в глаза. Но ведь ке Инеор говорил, что она уже много лет не появляется в столице! И зная о том, что они с Ромаром долгие годы не живут, как муж и жена, становилось чуточку легче смириться с самим фактом ее существования. Но теперь, когда встреча с ней неизбежна… Лиас почувствовал, что его сейчас взаправду стошнит. Вновь возникла ассоциация с мамой. По словам графа, ее репутация была окончательно уничтожена из-за связи с Безумным герцогом. И никого не интересовало, была ли она с ним добровольно. Их общество вообще имеет странную склонность обвинять и добивать жертв. Впрочем, Лиас — хотя бы не женщина. Для него безупречная репутация не так уж важна. Но вот если тень от него упадет на сестер… их шансы на счастливый брак окажутся практически уничтожены. А вот на несчастный… увы, но слишком много женщин вокруг были вынуждены мириться с абсолютным бесправием в браке. Тут же вспомнился портрет Саинерии энва Тиарнар, матери Ромара. Весь ее образ был овеян глубочайшей печалью, и теперь, хоть немного зная о ее жизни, Лиас этому нисколько не удивлялся. Бедная женщина! Сколько же горя и унижений ей пришлось перенести! Смерть детей — уже огромная трагедия. Но еще и публичная измена мужа… Ох! Если Ромар любил мать, а судя по тому, с какой теплотой он о ней отзывался, он ее действительно любил, то и неудивительна его неприязнь к представителям рода Анби. И враждебность ке Геруна, и захват шахты, вообще их фактическое разорение, в свете открывшихся фактов уже не кажется столь уж внезапным. Скорее странно, что элтемире не довел свою месть до конца. Странно, что решил сделать Лиаса своим любовником. Что вернул шахту и даже выплатил компенсацию. Ну не похож Ромар на человека, который ради сиюминутной симпатии откажется от собственных планов. Никак не похож! Да и обстоятельства их первой встречи были… хм, мягко говоря, непонятными. Ради чего Ромару было придумывать эту историю с украденным кольцом? Он и так мог бы предъявить Лиасу обвинение в государственной измене, и хоть лично запытать его до смерти — никто бы элтемире и слова против сказать не посмел. Но нет, он зачем-то отправил за ним карателей, но не привел своих угроз в исполнение. Изнасиловал, да, но не покалечил и не убил. А теперь и вовсе подарил дорогую одежду, на время праздников нашел для всей их семьи дом. Устроил на службу, да еще на какую! Личным секретарем Второго Наследника! Что он делает?! Зачем? Почему? И… значит ли это, что его истинная месть еще впереди? Что он приготовил для их семьи испытания пострашнее тех, что они уже пережили?! О Боги! От охватившего его ужаса Лиасу сделалось трудно дышать. Он не заметил, как попрощался с графом, да и попрощался ли вообще. Но после состоявшегося разговора смешно было бы сокрушаться о возможной невежливости. Да, Лиас хотел узнать о прошлом своей семьи, но оказалось, что не был по-настоящему готов к правде. А к правде ли? Что из сказанного графом было фактами, а что — его личными домыслами? Вот уж кто точно не мог считаться непредвзятым рассказчиком! Однако почти все участники тех событий уже умерли, а те, что живы… Лиас вновь подумал о Ромаре, о том, что категорически не понимает его мотивации. Да уж, те, что живы, едва ли будут с ним искренни. Была ли мама любовницей Коара Долганского по своей воле? И от чего она умерла? В ответах на эти вопросы могла скрываться и мотивация Ромара. А значит, от того, как быстро Лиас сумеет разобраться в прошлом, зависит и будущее его семьи. Хотя что он сможет противопоставить Ромару, если тот в самом деле задумал изощренную месть? Ничего. Но это — не повод сдаваться. В глубоких раздумьях Лиас бродил по садовым дорожкам. За то время, что он разговаривал с графом, окончательно стемнело, слуги зажгли дополнительные фонари. Тут и там в удаленных уголках сада стали попадаться жаждущие уединения парочки. Лиас даже узнал жену одного из помощников второго секретаря, слишком тесно стоящую рядом с молодым гвардейцем. Ну да не ему судить окружающих. Хотя как раз он по своей воле никогда не опустился бы до измены, тени сразу двух герцогинь Долганских нависали над ним постоянным укором. — Лиас! А мы тебя ищем, — услышал вдруг он голос Джады. Обернулся и, действительно, увидел идущую по дорожке сестру. В паре шагов от нее остановились Триана ки Морар с мужем. Лиас мысленно поблагодарил друзей: юной девушке одной выходить в сад не пристало. — Что-то случилось? — встревоженно спросил он, вглядываясь в лицо Джады. — Случилось? Нет, все в порядке. Просто ке Морары собрались уезжать, и Селард решил, что нам тоже пора. Бал еще в самом разгаре, но уже правда поздно. Время — за полночь. — О, уже? Я и не заметил, — искренне удивился Лиас. Огляделся по сторонам. Дорожки в саду все еще были многолюдны, из открытых окон доносились музыка и смех. Лиас, конечно же, слышал, что балы в столице могут длиться до трех часов ночи, а то и больше, но до конца этого не осознавал. А ведь ему завтра утром на службу. И ему, и всем остальным помощникам ке Бурасара… да наверняка — половине гостей. Много ли они, протанцевав почти до утра, завтра наработают?.. А через день — уже следующий бал. Лиас взял Джаду под руку и повел к подъездным воротам, а ке Морары поспешили вернуться в зал. Им еще нужно было попрощаться со своими знакомыми, передать Селарду с Ролей, что Лиас нашелся а, значит, пора уезжать. Хотя Лиас давно уже находился на улице, только сейчас он заметил, какая стоит теплая, ясная ночь. Все небо было усыпано яркими звездами, светил полумесяц луны. Стрекотали сверчки, со стороны Бурлящей доносились голоса ночных птиц, а из бального зала — приглушенная деревьями музыка. Насыщенно пахло листвой и цветами. — Волнуешься? — задала неожиданный вопрос Джада. — Что? Нет. Ты о чем? — Не знаю, это ты мне скажи. Ты так давно вышел из зала и куда-то пропал. И сейчас у тебя такое выражение лица… грустное и тревожное. Что-то случилось? Это как-то связано… с ним? Последнее слово Джада особо выделила интонацией, очевидно намекая на Ромара. Лиас тут же почувствовал, что краснеет. Да уж! Вот только с незамужней сестрой ему и обсуждать свои любовные похождения! Хотя скорее уж — их отсутствие. С тех пор, как Ромар три дня назад под видом грабителя вломился в их дом, Лиас его не видел и не получал от него сообщений. И это было понятно: в преддверье грандиозных празднований забот элтемире хватало. Да и раньше он посылал за ним далеко не каждый день. Так-то оно так, но… противный внутренний голосок принялся вдруг нашептывать, что ну да, к Ромару приехала жена, конечно, ему теперь не до любовника. — Нет, — сказал Лиас и для верности помотал головой, — с ним это точно не связано. Я тут встретил графа Ликирского... — Последнее Лиас выпалил неожиданно даже для себя. Рука Джады на его локте напряглась, она вдруг сбилась с шага. — Да. Я его тоже видела, Триана мне его показала. Так странно, что мы даже не знали своего дядю в лицо. Что нам его показывают вот так, мимоходом, на первом же столичном балу. Ты из-за этого расстроился? Что он к нам не подошел? — Не совсем. Мы с ним как раз поговорили. Вернее, это он многое мне наговорил. Ха, он был поразительно многословен и откровенен! И более чем доходчиво выразил свое нежелание иметь с нами дело. — Но почему? Он же никого из нас даже не знает! — Из-за мамы. Он был с ней в очень плохих отношениях. И теперь думает, что мы на нее слишком похожи. Джада остановилась, тяжело вздохнула. Покачала головой. — Он знает про герцога, да? Не обращай внимания! Что бы дядя ни наговорил, он — вообще последний, кто имеет право тебя судить. А мама… да, она была сложным человеком. Но ты помни главное — она искренне тебя любила. И очень сильно. — Меня? Ты хотела сказать — всех нас? — Ну… — Джада пробормотала себе под нос что-то совсем неразборчивое. Лиас насторожился. За плечи развернул ее к себе, заглянул в глаза. — Подожди, я сейчас и правда не понял. А как же ты, Селард и Роля? Разве она не любила нас всех одинаково? — Нет. Честно говоря, нет. Ты всегда был ее любимчиком. Ты разве не помнишь? В детстве я сильно к тебе ревновала и всячески пыталась от нее оттеснить. Но меня мама практически не замечала. А Селард… он ведь был старшим сыном и наследником, его и воспитывали иначе. Хотя после того случая мама потеряла к нему интерес. Но, может, это было и к лучшему… — Ты о чем? После какого случая? Джада потупилась, пожала плечами. Бросила на него неожиданно острый, внимательный взгляд исподлобья. — Ох! На самом деле, это сложный вопрос. И не здесь бы его обсуждать, не на ходу, но… да уж, вот вам и первый бал! Не так я его себе представляла. Но раз дядя сегодня всколыхнул все эти воспоминания… Ладно, давай присядем, поговорим, все равно Селарда с Ролей придется ждать. А это не та тема, к которой бы мне хотелось еще раз возвращаться. Джада указала рукой на освещенную сразу несколькими фонариками скамейку. Они подошли к ней и сели. Но Джада все не спешила начинать рассказ, тщательно расправляла складки на юбке. Лиас нервозно облизал губы. Им овладело уже слишком знакомое чувство тревожной обреченности. Захотелось одновременно и поторопить Джаду, заставить ее говорить, и закрыть уши руками, закричать: «хватит!». Он и так уже сегодня более чем достаточно наслушался о маме. Так что, прежде, чем узнавать что-то новое, ему бы справиться с предыдущими откровениями. Но то, как вела себя Джада, как смотрела, как хмурилась… нет, о чем бы там ни пошла речь, Лиас должен был ее выслушать. — Так о чем ты хотела мне рассказать? — мягко уточнил он. — Да в том-то и дело, что не хотела бы! Это вообще не тот случай, о котором хотелось бы вспоминать! Пока вы с Ролей были детьми, мы с Селардом договорились вам не рассказывать. Но вы выросли. А тут еще дядя… наверное, вам все же лучше кое о чем узнать. Джада вновь замолчала, и Лиас не выдержал, спросил: — О чем? Это что-то… о маме? Джада кивнула и грустно улыбнулась. — Не знаю, хорошо ли ты ее помнишь, но мама была… очень вспыльчива. И в гневе говорила или делала то, о чем потом сама же жалела. А Селард… в детстве он был чрезвычайно подвижным и шумным мальчишкой, постоянно нарушал правила и нарывался на наказания. — Наш Селард — шумным? — хохотнул Лиас. — Вот уж не верится! И погоди… ты сказала — подвижным? Как это? Он же… — Да. До пяти лет он был обычным здоровым ребенком. Даже я еще помню, как мы бегали с ним и играли. Когда ему исполнилось пять, в замке появился жрец Олта, который должен был подготовить Селарда к поступлению в Сводную школу. Но Селард… сейчас в это сложно поверить, но тогда он не желал учиться читать и писать, постоянно сбегал с уроков. Вот и в тот день… во дворе ощенилась собака, и мы с няней пошли посмотреть на ее малышей. Селард в это время должен был находиться в классе, но… Голос Джады сорвался, и она закрыла рот ладонью, помотала головой. — Прости. Я сейчас, просто… мы так давно об этом не вспоминали… Лиас сглотнул комок в горле. Ему и самому казалось, что если он сейчас заговорит, то позорно расплачется. Боги! Бедный малыш! Что бы ни произошло с ним дальше, это было ужасно несправедливо! Да уж, «малыш»… на подсознательном уровне он все еще не воспринимал, не хотел воспринимать, что речь идет об их Селарде. О его таком умном и стойком брате. — Ч-что… что было дальше? Его увидела мама? — Да. Она как раз возвращалась из северной башни и ужасно разозлилась, что он снова прогуливает урок. Она … она ударила его по спине палкой. Всего один раз, но он тут же упал. И так закричал… Боги! Я никогда не забуду, как он кричал. Я побежала к нему, но меня поймала няня. А мама… ее ужасно разозлил его крик, и она стала требовать, чтобы он замолчал и поднялся. И он пытался, но не мог. А потом… потом во двор выбежали отец и жрец Олта. Селарда унесли, но… он больше не играл со мной в догонялки. После этого он так и не встал. Иногда я думаю… не упроси я няню посмотреть на щенков, Селард… он бы тоже не вышел во двор. Джада громко всхлипнула, и Лиас ее крепко обнял. Он понимал, что должен ее утешить, сказать, что уж она-то точно в произошедшем не виновата, но не мог говорить, боялся не справиться со слезами. Сколько Джаде самой тогда было? Три года? Да даже если б и больше, никто не в ответе за поступки другого человека. Ох, мама! Как же она могла?! Мама… Его любимая мама! До чего же жестока бывает судьба! — Тшшш… — не в силах говорить связно, Лиас просто поцеловал сестру, принялся покачивать ее в объятиях, гладить по волосам. — Тшшш, ну все, все прошло. Ты уж точно в этом не виновата. Селард… вот увидишь, он еще будет счастлив. И Селард, и Роля, и ты. После такого мы все заслужили настоящего счастья. Ты же мне веришь? Джада кивнула и улыбнулась сквозь слезы. Завозилась, поудобнее устраиваясь у него на груди. Так они и сидели, крепко обнявшись, и дарили друг другу молчаливую поддержку. Лиас гладил сестру по волосам и думал: как странно, что за один вечер на него обрушилось столько информации о прошлом. Страшной, неожиданной информации, которую ему еще очень долго придется осмысливать. Но смущало другое. Невольно возникал вопрос: а сколько еще таких тайн скрывает его семья? И… действительно ли он хочет все их узнать?