Рождество на двоих

      Ночь. Царит вечная ночь, без конца мерцают звезды и не собираются никуда уходить, и сквозь тьму несётся далёкий свет солнца. Навсегда далёкий, но такой тёплый, когда лучик пробирается сквозь иллюминатор.       Драгоценный луч зарывается в ещё более драгоценные волосы, и в тёмной комнате вспыхивает золотистый огонь. Это значит, что сейчас на планете утро. Утро 25 декабря.       Светлая, как одуванчик на майском рассвете, макушка спрашивает сонным голосом:       — Шедоу, что для тебя праздник?       — Насколько понимаю... Сговор.       Макушка удивлённо вздрагивает, и волосы развеваются в быстром повороте. Мария оживляется, и Шедоу видит, как ему в лицо заглядывают голубые, как бескрайние океаны за окном, глаза. Пытливые глаза. Любящие глаза.       Родные глаза.       — Какой сговор? Где ты это услышал? Неужели так дедушка сказал?       — Нет, Профессор со мной о таком не беседует. Но помнишь, мы вчера зажигали свечи? Вешали носки? Ели странный торт?       — Штоллен.       — Да, и не только его. Еще был пуддинг... из Англии? Салаты вроде российские...       — Ага, я собрала вкусняшки с разных уголков Земли, — сверкает ослепительная улыбка, и в утреннем мраке звенит первый смех.       — Мария, это меня и удивляет больше всего. Ради одной ночи вся та планета наряжает ёлку, бегает за подарками, собирается семьями, так же вешает носки и...       — Носки вешают не везде.       — Не перебивай меня, пожалуйста.       — Ладушки.       — Так вот. И это повторяется каждый год, да? И никуда праздник не девается, что бы на Земле ни происходило, потому что люди по-тихому договорились. Если это не сговор, то что это?       Мария вдруг смеётся от всей души, внезапная радость наполняет её до самых кончиков пальцев, и она приобнимает Шедоу. Он краснеет от смущения, но выпутываться не решается. «Неужели я сказал что-то нелепое? Я чего-то не понимаю? Мария как всегда мягкая. Когда-нибудь обниму её в ответ».       — Шедоу, это называется — традиция! Ты прав, люди договорились, но они сделали это во имя добра!       Раздаётся стук в дверь. Мария притихает и закрывает рот рукой. Шедоу готовится разбираться с охраной Арк. Они прислушиваются. Слышатся шаги вдаль. Двое с облегчением выдыхают, и Мария продолжает шёпотом:       — И с тех пор люди передают частичку добра. Из поколения в поколение. Уже несколько тысяч лет, представляешь?       — Да, но... зачем? Почему они не остановятся?       — Всё просто. Люди любили,       Мария прижимается ближе к Шедоу, и он отчётливо улавливает запах лекарств и чая.       — Любят,       Она стягивает клетчатый плед со своей кровати и укрывает их обоих. Плед не успевает отпустить её тепло, и на плечи ему словно ложится ласковый кот.       — И будут любить добро.       Мария прикрывает золотые ресницы и наклоняет голову на бок, Шедоу по привычке кладёт ладонь себе на плечо. Когда-то, давным-давно, они увидели в чёрно-белом фильме, как девушка опёрлась головой о плечо друга и заснула, и решили попробовать так же. Но плечи у Шедоу оказались слишком тонкими. Зато ладони были приличными. Достаточно приличными, чтобы Мария могла на них отдохнуть.       — Вообрази, несколько веков назад рыцари и дамы отмечали Рождество, и у них не было гирлянд, зато лунный свет мерцал в церковных витражах. И они радовались, как мы. Потом время помчалось вперёд, и уже барышни с кавалерами радовались на рождественских балах, и выходили ночью под снег, и пели хоралы, как и сейчас. А позже изобрели двигатели, телевидение, кино, и уже под светом фонарей леди и джентльмены ходили в кино, и одевались в лучшие смокинги, пальто и шляпы, и смотрели фильмы к Рождеству, прямо как мы. Мир меняется и остаётся прежним. С ума сойти!       Шедоу тоже прикрывает глаза и с каждым словом представляет картинку, которую описывает Мария. Он даже не думает её перебивать. Хочет запомнить каждое слово, ухватить и сохранить каждую секунду, которые сейчас кажутся по-зимнему особенными.       Только зимой ощущаешь чудо.       Чудо спускается на тебя зимой, как первый снег спускается на землю. Они оба знают это, пусть даже на их колонии нет зимы, лета и других времён года.       — Потом планета померкла под дымом заводов и пушек, но люди сберегли частичку света. А когда дым рассеялся, они так же радовались вместе за столом, и наряжали ёлку, и ставили любимые пластинки, и мы ставим их сейчас. В них так же жила надежда. И каждый раз наутро... Ой-ой! Я совсем забыла! Сиди здесь, сейчас приду.       Мария вскакивает и утягивает плед за собой, Шедоу обдаёт холодом. Она настолько тихо, насколько может, поворачивает ключ в замке и на носочках бежит в другую комнату. Он распахивает глаза. Гирлянда мигает синим, как арктический лёд, светом.       Вдруг слышатся босые шаги, и Мария выглядывает из-за порога. Заперев дверь, она подходит ближе и снова ныряет под узкий солнечный луч, как под театральный прожектор. В руках у неё поблёскивает коробка с лентой.       — Шедоу, мой дорогой друг. Ты знаешь, что Санта оставит тебе подарок, но я хочу добавить кое-что от се... Апчхи!       Коробка падает у Марии из рук. Шедоу телепортируется и через секунду стоит с заварником и чашкой.       — Мария, ты только пошла на поправку. Нельзя тебе ходить босиком. На станции ледяные полы. На, выпей.       — Ерунда, со мной всегда так было. Спасибо. Кстати, Шедоу, не хочешь стать врачом? У тебя так хорошо получается!       — Посмотрим.       Он переводит взгляд на коробку. Она лежит на боку, и из-под крышки выглядывает что-то красное. Металлически красное.       — Я открою?       Мария кивает и откладывает кружку в сторону: широко распахнутые глаза и сжатые кулачки выдают в ней предвкушение чуда. Затаив дыхание, она следит за каждым его движением. Он откидывает крышку, залезает рукой внутрь и вытаскивает таинственный кусок металла на свет. Затем рассматривает его со всех сторон и в недоумении спрашивает:       — Судя по двигателям... это ракетные ботинки?       — Аэроботинки, если точнее. Моя задумка. И патент мой. А ученые и механики помогли сделать, чтобы ты был ещё быстрее! Тебе нравится?       — Не знаю, что и сказать. Я даже мечтать об этом не мог. Спасибо, Мария. Они удивительны.       Шедоу взвешивает ботинок в руках, вновь смотрит на подошву и проводит пальцем вдоль по турбинам. Его охватывает восторг, и на лице появляется увлечённая улыбка. Он сразу же думает примерить новинку, но вдруг замирает. Мария опять чихает.       — Но подожди, Мария. Получается нечестно. Как я могу принять, если сам ничего не дал? Я должен что-то тебе дать, должен... У меня есть время до конца дня, или как заведено?       — Ничего ты не должен, хи-хи! Подарки гораздо приятнее дарить, чем получать. Ты представить себе не можешь, как я счастлива! С Рождество-о-ом!       Мария заключила Шедоу в объятия, и теперь вместе с лекарствами и чаем от неё веяло радостью. Шедоу отложил подарок и прикоснулся к тому, что ценил гораздо больше. Осторожно, насколько только мог, он прикоснулся к ней. Теперь солнечный свет скользил не только по её волосам, но и по его перчаткам. Никогда собственные руки не казались ему такими светлыми. Никогда ему не было так тепло.       — С Рождеством, — прошептал он. — Выходит, это завершение праздника? Люди обмениваются подарками и встречают день.       — В яблочко! Если очень хочешь, можешь приготовить мне два подарка, на следующее Рождество.       — Я бы тебе носки подарил, чтобы не мёрзла. Их как раз два. По одному в коробку.       — Не хочу носки, хочу туфли! Дедушка мне такое платье подарит — красота! Я немножко подглядела, только ему не говори. Договорились? К новому платью я хочу туфли.       — Договорились. Значит, на следующее Рождество дарю тебе туфли.

Но следующее Рождество для них так и не настало.

❅❅❅

      Память прячет воспоминания, как пурга заметает следы. Время идёт и присыпает их все новым снегом, или поддельными блёстками, или пылью новых дней. Но следы остаются там, в глубине, надёжно примятые тяжёлыми шагами. И стоит подуть ветру, как пудра улетает вон, и острый рельеф обнажается небу.

      23 декабря, 18:40.       Шедоу устал. Он шёл по морозной улице. Наполовину он радовался свежему воздуху, ведь вырвался из торговой галереи, но и наполовину клонил голову вниз, к снегу. Он вяло смотрел, как его металлические ботинки ловят огни гирлянд. Казалось, они молят воспарить над землёй и рвануть со скоростью ветра, но терпеливо ждут. Рядом с ними тонкими пятнышками шли каблуки.       Снег больше не падал. Он устало лежал на земле.       — Ше-е-едоу? Ты как? — спросила Руж, тоже уставшим, но ласковым голосом с нотками подшофе.       Шедоу поднял голову вверх. Он увидел её лицо рядом — ближе, чем ожидал. Давно уже стоило привыкнуть: тысячу раз стоял с ней бок о бок, тысячу раз носил на руках, тысячу раз спасал из пропасти, и она тысячу раз заглядывала ему в глаза, когда заводила пустые разговоры. Но что значит тысяча для того, кому суждено жить сотни лет?       Шедоу неосознанно отвёл взгляд, и только собрался ответить: «Всё нормально», — как вдруг вдали увидел что-то голубое. Он моргнул, подумав, что это сон. Но нет, вдали и впрямь мелькало что-то голубого цвета, того самого голубого, неповторимого и родного.       Шедоу как молнией поразило. Он неестественно выпрямился и, забыв о всяких словах, стремительно пошёл к тому голубому цвету. Мимо проносились уличные витрины, ёлки, Санты Клаусы, снеговики и неоновые вывески, звенели колокольчики, играло старое радио, двери резко распахивались и норовили ударить Шедоу по голове. Всё мимо. Он следовал за голубой звездой. С каждым шагом она светила ярче, становилась чётче, и вот уже превратилась в разборчивый силуэт.       Шедоу остановился.       — Да куда ты убежал?! — услышал он яростный голос позади.       Каблуки спутанно застучали, и спустя несколько секунд появилась Руж. Она рывками дышала и пьяновато покачивалась на ногах. Когда же она поравнялась и прочитала вывеску, то в неверии выпалила:       — Магазин обуви? Сер-р-рьёзно? Стоило такой беготни! Не похоже на тебя.       — Зайдём внутрь?       Руж тряхнула крыльями и собралась дальше негодовать, но вовремя обернулась на друга. Он стоял как заворожённый. Слегка вытянув руку вперёд, он смотрел вдаль и не решался сдвинуться с места. Что-то его манило, и что-то его пугало. Руж мельком оглянула витрину, но ничто не зацепило её взгляд. Никакой опасности, никакой угрозы. «Он видит что-то большее», — подумала она и прояснела в лице. Перед ней возникла новая загадка, а загадки она любила больше всего в жизни.       — Bien sûr, à l'abordage ! Покажешь, что тебе так понравилось. Но предупреждаю сразу: аэроботинок там на продают, хи-хи-хи.       Руж потянула Шедоу за руку, сама потеряла равновесие и упала на него, парочка поскользнулась на ступеньках, но чудом не грохнулась. В последний момент Шедоу вынырнул наверх, подхватил Руж на руки, и они как по волшебству оказались внутри обувного. Очнувшись от внезапного танго, воровка осмотрелась и увлеклась дорогущими лабутенами. Шедоу оставил её и скользнул к окну витрины. Его привлекло нечто очень простое. Он взял в руки пару маленьких голубых туфель и застыл, как ледяная статуя.       Летучая мышка уловила краем уха, как он порывисто вдохнул, и отвлеклась от роскоши. Она подошла ближе и, как только увидела голубые туфли, поняла всё без слов. Руж вздрогнула и заметно протрезвела. Она представила, какой вихрь сейчас захватывал сознание Шедоу: как он гудел, разрушал, вздымал воспоминания и больно бил изнутри. Задумавшись, она прикрыла рот рукой. Она даже не успела заметить, как Шедоу начал:       — Мария хотела такие туфли себе.       — Шедоу, ты... помнишь?       — Да. Это было прошлым Рождеством. Она пожелала, чтобы я подарил ей туфли, именно голубые. Синие у неё уже были. А эти бы идеально подошли.       — Вы с Марией отмечали Рождество?! Не помню, чтобы читала об этом в дневнике Джеральда.       — Для Профессора я до конца оставался проектом, но не для Марии. Наш праздник она сохранила в секрете. Ночью мы заперлись у неё в комнате, и она рассказала мне всё, что знает о Рождестве. А наутро выбила с меня целых два подарка, в том числе туфли. Даже нарисовала мне их! До сих пор помню тот рисунок...       После этих слов произошло то, чего не мог ожидать даже такой проницательный ум, как у Руж. В глазах у напарника читалась боль, будто он вот-вот проронит слезу. Но он улыбался. Еле заметно, но душевно улыбался. Она без раздумий предложила:       — Давай их купим?       Шедоу помрачнел, как мрачнеет грозовое небо, когда его посреди дня затягивают чёрные тучи. Молнии так и бьют сквозь дождевую мглу, а капли норовят сорваться вниз. Он холодно возразил:       — Не смешно.       — Так я и не шучу! Ты сам сказал, что они идеально подходят. Берём?       — Какой... — голос его дрогнул, и тогда он набрал воздуха в легкие, — Какой в этом смысл теперь?       — Неужели ты хочешь, чтобы их забрал кто-то другой? Они твои, Шедоу, и никто больше не имеет на них права!       За их спинами покашлял кассир, да так сердито, что кашель ритмически выстраивался во фразу: «Здесь ещё куча людей! Вообще-то!» Руж натянула фальшивую улыбку и помахала рукой, чтобы сбить напряжение. Шедоу поставил туфли обратно. Спутница, однако, вскоре обернулась и продолжила:       — Ты обещал подарить их Марии! Разве ты из тех, кто не держит слово?       — Руж, ты пытаешься меня утешить. Не надо. Мне не больно.       «С ума меня сводишь», — мысленно проскулила Руж. В поведении Шедоу переплелось что-то суровое и поразительно светлое. Словно зимний день. Ей было сложно понять, что она испытала от его слов: холод или снежную чистоту. Шедоу редко говорил о своих чувствах напрямую. Но сейчас...       — Ты уверен?       Шедоу молча думал. Руж продолжала осторожно, как умеет разве что искусная шпионка, подступать к мыслям собеседника. Словно по таявшему льду, который трескался от каждого шага, она прощупывала дорогу:       — В чём дело? Ты этого хотел. Мария этого хотела. И я этого хочу.       — Что?.. Но почему ты тоже?       — Я знаю, что для тебя это важно. Хочу, чтобы с тобой произошло что-то доброе. Хотя бы под Рождество.       — Рождество...       Шедоу закрыл глаза, и перед ним киноплёнкой пронеслись все те сцены. Тёмный Арк и яркая гирлянда, громкие пластинки и утренняя тишь, холод космоса и тепло их пледа... Та блестящая коробка от Марии, лекарства, её сверкающие глаза, и тот драгоценный луч света, который теперь жил у него в груди. Но такой далёкий, как звезда в иллюминаторе.       — В Рождество встречают новую жизнь и обретают надежду. Меня так учили. Разве могу я шагнуть в прошлое?       — Шедоу, тебе ли не знать? Прошлое создаёт будущее. А если пустишь всё на самотёк, то будущее станет таким же, как прошлое.       — Не хочу тебя в это втягивать.       — А тебя, красавчик, уже никто не спрашивает! Сделаем подношение Марии, она будет рада. Вы оба этого достойны.       — Руж, ты точно пьяна.       — Нет, просто люблю вас двоих! До луны-ы-ы и обратно, — уж очень счастливо пропела Руж и расставила руки для объятий.       — Так, глинтвейн был лишним... Ладно, идём. Но с кассиром разговариваешь ты. Хватит с меня людей на сегодня. Телепортирую пока все подарки в «Клуб Руж».       Руж так и не дождалась объятий. Тогда она обхватила руками шарф Шедоу. Тот самый красный шарф, что сама и подарила накануне. Он так шёл его глазам. Он так вторил её имени. Руж потянула шарф на себя, и Шедоу пошатнулся вперёд, ладони обхватили его лицо... шёпот обжёг ему ухо... на губах почувствовалась лёгкая улыбка... в груди забилась жизнь.

❅❅❅

      Кладбище.       Место, где смерть встречается с жизнью, прошлое переплетается с будущим, а тьма ночи живет с белизной снега.       На кладбище невозможно почувствовать себя одиноким – этим оно отличается от мегаполиса. Всякий раз, когда Шедоу гулял по Сентрал Сити, прохожие только проходили мимо, каждый спешил по своим несусветно важным делам. А здесь не так. Здесь никто не торопился.       23 декабря, 19:20.       Шедоу был не один. Как ни странно, но стоять у могилы вместе с Руж тоже было не в новинку. Новым было другое.       Кругом были плиты и много, много подношений. 21 декабря прошло зимнее равноденствие, и в этот день народы благодарили, в том числе благодарили тех, кто покинул этот мир, оставив за собой добро. Шедоу стоял с блестящей коробочкой. Он вспоминал. Размышлял. Молчал.       — Скажи мне, как будешь готов.       Руж смотрела на стелу. У её подножия лежали цветы. Шедоу считал это своим долгом, Руж помнила это с похорон Молли. С тех пор родилось много рассветов и закатов, и все они привели друзей сюда.       Смерть...       От неё не убежишь, и её просто так не догонишь — она выше нашей власти. Она не друг и не враг, она просто есть. Одни цветы вянут, и на их месте распускаются новые. Умирают одни люди, но их слова продолжают жить в душах других людей. Заканчивается одна эра, и с Рождеством наступает новая. Жизнь продолжается. Она вечно идёт вперёд, и никто этого не изменит.       — Memento mori… — словно звенело в морозной ночи. Но то был не страх. То было напоминание жить, пока есть время.       Ведь жизнь не просто летит. Она движется не одна, с ней под руку идёт надежда. Dum spiro spero , и этим всё сказано. Пока живём, мы надеемся. И пока надеемся, мы живём.       Стоя перед стелой, Руж думала о жизни. Она думала о Марии. Она видела, как Шедоу подрагивает от холодного ветра и с трудом подбирает слова. Ей даже не хотелось подслушивать, влезать или портить момент пустой болтовнёй. Она делала самое важное: была рядом. И именно это удивило Шедоу больше всего. В этот вечер две такие разные половинки его жизни встретились. Мария, его прошлые воспоминания с неба. И Руж, его нынешние воспоминания с Земли. Они никогда друг друга не видели, но в эту ночь они словно сомкнулись и стали заодно. Они обе были рядом.       Руж смотрела на звёзды, и с её губ слетал шёпот, переходящий в клубы пара. Она думала о Марии и её наследии, думала о грядущем Рождестве, и беззвучно просила:       «Мария, ты знаешь, как Шедоу заслуживает добра. Пожалуйста, пусть он не только несёт надежду другим. Пусть он обретёт её сам».       Летучая мышка дёрнулась, стоило ей опустить взгляд и прямо перед собой увидеть два рубиновых огонька. Шедоу подкрался совсем неслышно.       — Ты что-то говорила?       — Ой, да нет, песенку вспомнила. Ты как, уже всё?       — Да.       — А Мария... Сказала тебе что-нибудь?       — Кое-что до меня дошло. На душе стало легче.       С этими словами на нос Шедоу присела первая снежинка. Мягкая, пушистая и невесомая. Лишь она растаяла, как за ней повалили подруги: крупные, массивные хлопья, будто зимние бабочки. Звёзды исчезли за облаками, но среди снежинок было ощущение, что они сами парили в небе. В этом было что-то знаковое, что-то чудесное. Руж задумалась:       — Не сомневаюсь! Это здорово... Ты, наверное, всё бы отдал, чтобы Мария была здесь вживую.       — Ну, не на кладбище, конечно!       — Ты понимаешь, о чём я.       — Да. Я много думал об этом. Мне жутко её не хватает. Но теперь в памяти осталось только хорошее, и боль почти ушла. Жизнь бежит вперёд. Я не должен отставать. Знаешь, кто слишком часто оглядывается назад, легко может споткнуться и упасть.       — Звучит, как Ремарк.       — Это он и есть.       — Oh là là, да я провидица! И всё-таки, что ты решил? Пойдёшь спать, или в тебе остались силы на чашечку кофе? Нужно зарядиться перед новым днём.       Шедоу кивнул и взял Руж за руку. Он приблизился к ней неприлично близко и заглянул в лицо. На её ресницах приютились серебряные снежинки — такие же неповторимые красавицы, как и она. Мятные глаза ловили каждый лунный отблеск и отражали их, как замерзшее озеро отражает аврору. В этой северной сказке легко было забыться.       Руж чуть не отшатнулась назад: обычно неприступный агент себя так не вёл, обычно он смотрел в пустоту. Люди боялись смотреть ему в глаза, даже легенды ходили, что об его взгляд можно было уколоться, а то и порезаться. Но сейчас его взгляд изменился, он смягчился и наполнился теплом. Руж на миг показалось, что в нём можно было укутаться, как в шарфе. Всё прежнее вдруг показалось бессмысленным.       На его лице не было улыбки. Ресницы мирно опустились, но брови выдавали напряжение. У его лица взлетали беспорядочные клубы пара, он дышал хаотично, вовсе не в своём стиле. Пальцы не дрожали, они только сжались сильнее и укрыли от холода.       Похоже, он думал, о многом думал, но не хотел отпускать мысли, дав им обличие слов.

«Я волнуюсь».

«Ликую».

«Сомневаюсь».

«Хочу рвануть вперёд!»

«Я потерялся».

«Я обрёл».

«Будет нестрашно».

«Будет больно».

«Ничего уже не знаю».

«Я решил».

      Наконец Шедоу прошептал Руж:       — Пойдём,       И потянул её за собой.

❅❅❅

      23 декабря, 19:50.       От кофе и горячего шоколада подымались нежные ленты вуали, они кружили в старинном вальсе и таяли в янтарном воздухе. Золотистые лампы накаливания создавали атмосферу ХХ века и покрывали всех тёплым светом. На деревянных тумбах бездельничали печатные машинки и дисковые телефоны, на кофейной стойке работал настоящий граммофон и принимал одну пластинку за другой.

♪ When loved ones are near,

It's the most wonderful time

Of the year! ♪

      Допела знаменитая песня Энди Уильямса, родом из 1963 года. Вслед за ней поставили пластинку с шедеврами Франка Синатры, а затем и Элвиса Пресли. Посетители мелодично покачивались в джазовом ритме, кто-то танцевал, кто-то подпевал. Шедоу хорошо знал эти песни, он слышал их ещё на Арк. Они грели душу даже спустя столько лет.       — Подумать только! Не знала, что в Сентрал Сити есть ретро кофейня. Здесь роскошно, — Руж отпила горячего шоколада и зажмурилась от удовольствия.       — Согласен. Хоть обычно здесь меньше людей...       — Что ты! Под Рождество вообще чудо, что нам нашли место. Все так и ломятся в кафешки.       — Да уж. Страшно представить, что будет завтра вечером.       — А ничего и не будет.       Шедоу поперхнулся кофе и вскинул брови. Слова Руж прозвучали слишком неожиданно и непонятно. В носу зажгло невыносимо больно, впервые Шедоу ощутил предательство от любимого напитка. Он потряс головой и переспросил:       — Что значит — ничего не будет?       — Завтра же Рождество, родной, ты забыл? Все уважающие себя заведения закрываются.       — Да... точно... — Шедоу пытался скрыть своё удивление, он искренне ничего не понимал. — «Клуб Руж» тоже закрывается?       — Разумеется! Всё закрывается, чтобы люди разбрелись по домам. Я не собираюсь принимать гуляк в семейный праздник. — Руж деловито скрестила руки на груди и ухмыльнулась.       — А подарки...       — Вручу до обеда и разгоню всех по домам. Погоди! Кошмар! Я совсем не знаю, что подарить тебе.       — Но я не твой клиент.       — Ты лучше. Ты союзник.       Шедоу нервно кашлянул, Руж отвела взгляд в сторону. Она притворилась, что увлеклась старинными фотоаппаратами и киноафишами. На стенах красовались обложки фильмов «Укрощение строптивого», «Великий Гэтсби», «Завтрак у Тиффани», «Займёмся любовью» и других картин ХХ века. Величайшие шедевры, но сейчас они совсем не интересовали Руж. Она смущённо думала о другом и поправляла рукава с перчатками.       Шедоу тоже размышлял. Ещё недавно они разговаривали по душам на кладбище, и всё было в порядке вещей, но стоило ей произнести слово «союзник», как внутри что-то тронулось. Он и сам ранее называл её союзницей. Сегодня это ощущалось иначе.       — Я сейчас, — подмигнула она и направилась к зеркалу.       Шедоу смотрел на неё вслед. Он смотрел на её пушистый белый свитер, который так выбивался из стиля роковой женщины, но так ей шёл. Он смотрел на кожаные штаны. Как всегда, она решила подчеркнуть длинные ноги и заправила воздушный свитер за высокий пояс. Глаз было не оторвать. Он смотрел на крылья. На кудри, которые ткала сама луна. Он следил за тем, как коричневые перчатки скользнули в сумку и достали помаду. Руж приоткрыла рот, и пухлые губы окрасились в вишнёвый цвет.

♪ I’ll be home

With my love This Christmas ♪

      Под эту протяжную мелодию Шедоу представлял, как мог бы закружить подругу в танце, сжимая её перчатки так же крепко и бережно, как сегодня ему уже удалось. На миг он представил, как делится теплом, чувствует вишнёвый запах, кружит её в воздухе, мягко касается её талии, и ему вдруг стало хорошо.

♪ I promise, I promise

I’ll be home ♪

      — Отойдите! — раздался голос Руж. Шедоу тут же очнулся и насторожился.       Как снег на голову, рядом с Руж оказался какой-то тип. Он непозволительно шатался на ногах и зачем-то лез к ней в зеркало. Кажется, он что-то мычал сквозь пьяную лыбу и тёрся об неё рукавом. Руж хотела отойти и не мешать ему.       Но не тут-то было.       Стоило ей шагнуть назад, как пьяница резко и больно схватил её за локоть. Подрагивающим от нетерпения пальцем он показал вверх. В углах зеркала висели веточки омелы.       Шедоу чуть диван не прожёг от напряжения. Он активировал передатчик и спросил в наушник у напарницы:       — Руж, ты его знаешь?       — Нет.       К несчастью, пьяница услышал её ответ и выпалил: «Что нет?! Конечно да! Иди сюда!» Он потянулся к её лицу. Руж распахнула глаза и крикнула незнакомцу:       — Не лезь!       Тот её не слышал. Да и не хотел слышать, слишком уж она была красива. Трофеи ведь не говорят, их только разглядывай да трогай — древняя логика. А бедная Руж была в ступоре: устраивать драку на публике было нельзя, пострадал бы её имидж.

«Да как от него отвязаться?»

      Незнакомец почти коснулся её лица, и в панике Руж попятилась назад. Она дёрнула локтем, но держали её слишком крепко. Она взмахнула крыльями, но тоже не помогло. Перегар чувствовался слишком близко, она в отвращении поморщила нос. Повернув голову вбок, чтобы подставить хотя бы щёку, она посмотрела в сторону Шедоу.       Но Шедоу за столом уже не было.       Его не было и за стойкой, его не было у граммофона, его не было у киноафиш — его не было нигде, куда Руж метнула взгляд.       Его не было нигде.

«Шедоу? Нет... Ты не мог уйти».

«Ты не то подумал? Нет, ты не мог меня бросить».

«Шедоу, ты мне нужен, помоги».

«Где ты?»

      В следующую секунду перед глазами промелькнула тень, и Руж почувствовала, как её отпустили. Раздался грохот, и пьяница упал на пол. Плечом он задел тумбу, с неё сорвалась стеклянная ёлка и разбилась вдребезги. Вся кофейня замерла и ахнула. Шедоу стоял и потирал кулак.       — Руж, ты как?       — Что за... Ты что делаешь?       — То, что должен был.       Шедоу сразу же отвёл Руж подальше от опасности, приобняв её за плечо. Из-за стойки выскочил администратор, подбежал к лежачему, вскочил на месте и напыщенно воскликнул:       — Месье, да что вы себе позволяете?! Я немедленно вызываю полицию!       Чёрно-красный агент ухмыльнулся, достал удостоверение и разочарованно ответил:       — Ни к чему. Я и есть полиция. А у вас здесь, между прочим, кофейня, а не бар! Устроили пьянку под Рождество! Хотите внеплановую проверку?       — Мы подали ему только пунш!       — О как... Давайте позовём экспертизу, если к нам есть претензии.       Лицо у администратора вспыхнуло яростным красным цветом. Он замельтешил глазами и поправил тугой воротник. Казалось, что он уже сжимает кулаки и ещё одной драки не миновать, но пьяница что-то промычал об извинениях. Нервно взглотнув, администратор ответил:       — Претензий нет, месье.       — Хорошо. Позаботьтесь о нём.       Дебошира перенесли в служебную каморку, осколки подмели, новую пластинку поставили. Кофейня отмерла и наполнилась оживлёнными разговорами: клиенты так и косились на Руж и Шедоу, хихикали и пили какао с зефирками, будто ничего страшного не произошло. Но Руж ещё потряхивало от этой истории.       Когда они с Шедоу вернулись к столику, она попросила сесть с ним с одной стороны. Он согласился. Теперь он допивал кофе и чувствовал, как сбоку его поглаживал пушистый рукав, каждый раз когда Руж тянулась за горячим шоколадом. Сказать, что он внутри мурчал от этого, — ничего не сказать. Сожалел он лишь о том, что напитки заканчивались и время их уже было на исходе.       — Спасибо, что помог, Шедоу. Теперь я точно не знаю, как тебя отблагодарить. И так носишься со мной целый вечер, ещё и от придурков спасаешь.       — Мы квиты. Ты помогла с туфлями, тоже со мной повозилась, и вдобавок оплатила кофе. Этого более чем достаточно.       — Ещё бы я не оплатила, ты же снова всю зарплату спустил на благотворительность! Тоже мне рыцарь, сэр Ланселот!       Руж впервые за это время засмеялась, Шедоу тоже довольно фыркнул. Оглянув кофейню снова и не увидев очередной опасности, он остановил взгляд на зеркале и спросил:       — И всё же, почему все сходят с ума от этой омелы? Она пьянит?       — Нет, скорее пьянит традиция. Кто-то же придумал, что под омелой можно целовать кого угодно! Je déteste ça .       Шедоу озарило, сколько всего он ещё не знал об этом мире, его людях и его жизни. И сколько всего знала Руж. В нём проснулось жгучее любопытство, ему вдруг стало интересно, как Рождество отмечает она, что у них общего с Марией, в чём проявится её сумбурно-элегантный стиль, и найдётся ли в её празднике место для него тоже.

«Она сказала, что впереди нас ждет Рождество».

«Рождество отмечают вместе с кем-то близким».

«Достаточно ли мы близки?»

      — Руж, у тебя есть планы на завтрашний вечер? — произнёс чёрно-красный ёж и только потом понял, что вообще сказал. Назад пути не было.       — Иду уничтожать всю омелу на планете.       — А если серьёзно? Уже договорилась, с кем будешь праздновать?       — Обычно праздную одна. А ты?       — Судя по всему, я тоже один.       — Хм-м-м. Тогда мы могли бы отметить одни... вместе.       Шедоу посмотрел на Руж в неверии: ему точно не снилось? Она смотрела на него в ответ, смотрела испытующе, уверенно. По её взгляду и позе читалось, что она устала быть тактичной после недавней стычки. Шедоу молча кивнул. Ему до дрожи, до потери памяти понравилась эта мысль.       — К слову, Шедоу, а что для тебя праздник?       — Насколько понимаю... Сговор.       У Руж зазвенел телефон, она распахнула раскладушку и увидела, сколько денег у неё осталось на счету. Захлопнув раскладушку, она сказала:       — Да. Лучше и не скажешь.