Рука помощи

Тёмнющее, как нигде больше, небо густо усыпано сверкающими звёздами: яркими и бледными, большими и совсем крохотными. Они то редели, то располагались совсем близко, вплотную друг к другу, складываясь в разнообразные созвездия, а те, в свою очередь, выстраивались в огромную полосу — Млечный Путь... Но всё равно ни одна звезда никогда не сможет сиять так ярко, как сияла она. Сияла когда-то в прошлом.

***

Практически полночь. Профессор Джеральд, придерживая голову рукой, нахмуренно смотрит на исчерканный лист со сложными формулами и вычислениями. Учёный находился в глубокой задумчивости: днями и ночами он придумывает лекарство от редкой, страшной, неизлечимой болезни его внучки. А тут ещё, как назло, появилась новая тяжёлая проблема — Чёрная комета... От неё надо как-то отделаться. Понятно же, что профессора через пятьдесят лет уже не будет, чтобы вернуть им долг в виде Изумрудов. Эх... На что только не пойдёшь, спасая жизнь дорогого человека. Слишком много всего наваливается на уже давно немолодые плечи. Вдруг ночная тишина (до этого нарушаемая лишь гудением настольной лампочки) дрогнула: в дверь постучали ладошкой. Эту привычку стучать в дверь не кулаком и не костяшками, а раскрытой ладонью, Джеральд уже давно выучил. — Заходи, солнышко. В комнату зашла Мария. В её небесно-голубых глазах стояли слёзы, золотистые пряди, без ободка норовящие упасть на лицо, растрепались, как у маленького птенчика; девушка несмело вошла. — Что случилось, Мария? Чего ты у меня плачешь? — ласково спросил учёный. — Я... мне... — сквозь всхлипы с трудом пробормотала та, после чего резко уткнулась лицом в плечо дедушки и навзрыд расплакалась. Джеральд ласково погладил внучку по голове и обнял, успокаивая. — Мне приснился кошмар... — снова всхлип. — Как будто я умирала, ничего не могла сказать... Меня что-то хотело за-забрать... Ч-что-то чёрное и страшное — девочка подняла взгляд и посмотрела учёному деду в глаза. — А ты ходил рядом и кричал... и не давал им... им... подойти ко мне... Потом я упала, и всё закон... закончилось... Я... я так испугалась... Мария никак не переставала рыдать: так велико были её ужас и потрясение. Видя её страх, профессор ещё крепче прижал к себе девушку, желая защитить её. "Вы не посмеете забрать у меня МОЮ девочку. Я всё сделаю, чтобы она была в безопасности..." — Не плачь, солнышко. Теперь всё хорошо, я рядом. Тебе нечего бояться, правда? — Мария кивнула головой. — Не плачь, — профессор провёл ладонью по щеке девочки, утирая прозрачную слезинку, потрепал взъерошенные светлые волосы, красиво блестящие под жёлтым светом лампы. — Вот увидишь, я вылечу тебя; я ведь не прекращая изобретаю тебе лекарство. Не бойся, слышишь? — Спасибо, дедушка... — тихо проговорила Мария, а затем быстро и прерывисто вздохнув (как обычно получается при успокоении после продолжительного плача). — А когда я выздоровею, мы снова будем жить на Земле, правда? И я покажу её Шедоу... Он очень хочет увидеть Землю. — Конечно, Мария. Обязательно. Я и Шедоу придумаем, как помочь тебе, и всё будет хорошо. Он у нас умный парень. И кто же, как не ты, покажет ему нашу родную Землю? — продолжил Джеральд. — Я буду жить, дедушка! Спасибо, — голубоглазая девчушка* крепко обняла и поцеловала профессора. — Пожалуйста, солнце. Ну, всё, иди, иди. Иди спать. Никакие кошмары не посмеют к тебе подобраться. Ей было всего лет тринадцать-четырнадцать, не больше; но душа её была кристалльно чистой, как у маленького наивного ребёнка. Она имела крайне искреннее и доброе сердечко, жалеющее всех и каждого. Кроме того, для многих на колонии АРК ёж Шедоу был Совершенным Существом, экспериментом, опытом, да и сам Шедоу несильно вливался в это общество вследствие своей замкнутости; но для Джеральда и его внучки он был неотъемлимой частью семьи, в нём Мария Роботник нашла настоящего друга (или даже брата), рассказывала ему всё — от интересных научных фактов о голубой планете до самых-самых сокровенных мечт, маленьких тайн из глубоких закоулочков её широкого сердца... ...И разве могла она знать, что ей так и не удастся жить и спокойно умереть на Земле, у себя дома? В считанные минуты все мечты рухнули. У неё большие надежды были, огромные. Она любила рисовать пейзажи и всю жизнь мечтала стать настоящей художницей, рисовала города, природу, захаты, животных, а порой и самих людей... Шедоу то и дело задавал один и тот же вопрос: какая она, Земля? И всегда слышал что-то новое, что-то неизведанное раньше. И, полный восхищения, раз за разом спрашивал: неужели Земля действительно так же прекрасна, как здесь, на листке бумаги? На что всегда получал уже один ответ: нет, она гораздо лучше, ярче, красочнее, она несравнима с этими рисунками, и понять это в полной мере она смогла уже после того, как потеряла её. Мария провела там раннее детство, пока не обнаружили её недуг. Что она чувствовала, когда отчётливо поняла, что на кону её жизнь? На глазах девочки умирали люди — от тех, кто был дорог ей до тех, кого она едва знала; брызгала алая кровь, с искрами ломались компьютерные системы и исследовательское оборудование. Что она чувствовала, что тогда чувствовали все? Безусловно, немыслимый, невообразимый страх. Ей было очень и очень страшно. Впрочем, как и чёрному ежу; но он чувствовал перед ней свой долг, он д о л ж е н был спасти это хрупкое, нежное создание, подарившее ему понятие жизни и прекрасного, сделать всё возможное! Схватив подругу за запястье, он понёсся через длинные коридоры — куда придётся, только бы подальше от вездесущих войск G.U.N. Тупик. Бежать некуда. На размышления было дано меньше секунды. И этой доли секунды не хватило, чтобы предотвратить... Выстрел. Итак, читатель, сейчас мне придётся ломать четвёртую стену. Представь, что ты (да, именно ТЫ) в сильнейшем эмоциональном напряжении. Тебе страшно. Впереди, скорее всего, очевидная смерть. И единственная надежда рядом с тобой — это друг, пытающийся тебя спасти. Но таких как ты — много, а он — единственный в своём роде... Пускай спасается. Тут уж либо он, либо никто. Последнее, что ты видишь — это лютый, беспомощный ужас на его лице. Тело насквозь прожигает, простреливает, поражает страшная боль, её невозможно выразить никакими словами, и единственная мысль в этот момент — это "Простите за всё плохое, что я сделала". И ты прекрасно понимаешь, что люди, для которых он был создан, станут для него предателями. Этого ты ни в коем случае не можешь допустить. "Дай им шанс быть счастливыми..." Лучший способ умереть — не остаться ни перед кем в долгу. Перед семьёй, перед друзьями, перед всем миром, наконец, перед самим Богом. Не хочется оставлять мир, будучи полным ненависти к нему. Хочется понимать, что у людей все шансы на спасение впереди, пусть и без тебя, пусть ты никогда не увидишь его вживую. И это — больно.

***

— Возможно, я чувствовал себя так же, как ты... Я был готов умереть, но мне не позволили. Видимо, я был им нужен, возможно, для какой-то цели. А кому-то и для личной выгоды... Нет, я не поддамся.

***

...В космосе холодно. Вообще-то, раньше казалось, что там разрывающе ледяной вакуум, но там просто... никак. Хотя, когда ты переполнен мощной энергией, и когда на запястьях нет колец, долгое время сдерживающих уже твою внутреннюю энергию, уже не чувствуешь, холодно или жарко. На плечах небывалая ответственность: кучка друзей на родной колонии, которым ты сам не приходишься таким уж особым другом; целая планета, полная миллиардов людей, среди которых ты не знаешь практически никого... Ты несёшь ответственность за них. Ты дал обещание. "Сколько ошибок я совершил, не зная своего прошлого... Никогда нельзя пренебрегать последствиями." Удар за ударом быстротечно уходят силы. Тебе дают время напередышку... Основная нагрузка падает на "заклятого друга" Соника, сражающегося не менее интенсивно совсем рядом. Перевести дыхание оказывается не так легко. В разум закрадываются отвратительные мысли. "А получится ли у нас? Если мы упустим этот шанс, что тогда?" — Твоя очередь, Шедоу! — сбивает их звонкий голос напарника. "Тогда ничего. Я ни за что НЕ УПУЩУ этот шанс. Я не позволю!.." Многие хотели бы узнать, каково это — умирать. Вокруг настолько бесконечный простор, что даже как-то странно... Над головой (если можно так сказать) космическая колония, на которой было проведено начало жизни; там только что спаслись несколько жизней. За спиной — целая планета, дом нескольких миллиардов других жизней, её источник, тех, кого просили беречь. Бороться за правду надо до последнего. По крайней мере, зная, что остались считанные минуты до конца жизни, понимая, что скоро не получится ни единого вдоха, ты уже не в долгу ни перед кем. — Это то, чего ты желала, Мария? — в пустоту произнесены беззвучным шёпотом слова, пронизанные чувством близости к её теплу, близости к незримой грани между материальным миром и тем, лёгким; миром, который обычно зовут "Тем Светом"; местом, где опасность уже никому не грозит. Перед глазами всё поплыло. Кончился воздух. Нечем дышать. По телу пробежали последние судороги. Это и правда страшно. Очень страшно. Больно. Но ты невиновен. — Должно быть, Шедоу и правда был Совершенной Формой Жизни... Он так отважно отдал жизнь за всех нас, хотя едва был знаком! — шептала самой себе летучая мышь Руж, сжимая в ладонях позолоченный браслет. — Эх, как бы хотелось узнать о нём нечто большее. Он оставил в моей жизни только... тень, — по лицу девушки скользнула грустная улыбка. — Поживее! Нельзя так просто упускать такой ценный экземпляр! Руж недоумённо повернула голову. Очевидно, это голос доктора Эггмана. Неужели снова? И что он замышляет на этот раз... За массивной дверью (которую учёный нецелесообразно забыл закрыть) туда-сюда двигались роботы, учёный многозначительно указывал пальцем в высокий потолок, отдавая приказы стальным подчинённым, и прямо перед ним в лежащей на столе капсуле... Он же... Нет, не может быть. Может, показалось? Хитро улыбнувшись и состроив ввражение лица а-ля "всё с вами понятно", Руж бесшумно прошмыгнула за дверь. Роботы невозмутимо продолжали колесить. Подождав минуту и убедившись, что никто в упор её не замечает, летучая мышь усмехнулась. — Э-хем? — попыталась она привлечь внимание. — О, кого я вижу! — воскликнул доктор. — Агент Руж! — Надо же, спасибо, что заметил, — скептически протянула та в ответ и подошла к интересующему её объекту. В капсуле действительно находился тот, о ком она подумала... — И что всё это значит, доктор? — А ты думаешь я так запросто упущу столь гениальное создание своего деда? Нет уж! Это неповторимое изобретение, можно сказать, уникум! Девушка пригляделась к "изобретению": он был совершенно без сознания, но не мёртв — было заметно очень слабое и медленное дыхание. Лицо ещё выглядело живым, хотя бледным и уставшим. Очевидно, биологическая смерть не успела наступить. — Он жив... верно? — тихо спросила шпионка. — Да... Но состояние серьёзное: не пришли я за ним своего робота, он бы бесполезно пропал в космическом пространстве! — вдохновлённо продолжил Роботник. — Но теперь я имею право, как наследник, работать с ним заодно! И я... — Стоп-стоп-стоп, — перебила девушка разошедшегося учёного. — Ты хочешь подчинить его себе? Перевести на свою сторону? — Руж изобразила насмешку, презрительно хмыкнув. — Этот тип ни за что не согласится от кого-то зависеть. — Я не собираюсь подчинять его! Это будет совершенное сотрудничество. Кроме того, ему тоже есть за что отплатить людям! — Это людям есть за что отплатить. Они обязаны ему жизнью, так же, как и ты, профессор. Даже стереть ему память будет недостаточно, чтобы он отрёкся от своих принципов. А ещё... — летучая мышь показала блестящий браслет-кольцо и, повертев в руках, заявила: — Есть кое-что, что пренадлежит ему. И если он очнётся, ты отпустишь его, понятно? — летучая мышь загадочно подмигнула. — Если не боишься проблем. Да, Руж умела пудрить мозги и заставлять делать так, как ей было нужно. Ей ничего не стоило переубедить кого-то или обвести вокруг пальца, если этот кто-то был достаточно доверчив; но ничего из этого она не делала просто так: это был лишь действенный способ добиться желаемого. Или же... спасти чью-то жизнь. — ...на каждый хитрый ход найдётся похитрее... — угрюмо бурчал под нос доктор Роботник, задумчиво расхаживая по полу. — Вот уж кто действительно никому не станет подчиняться — так это я! У меня иные планы, и я воплощу их любой ценой! — в заключение последовала злобная усмешка... Но уж мы-то знаем, что за правду они будут бороться до конца.