Дружба утонула в любви

***

      Первый день в Академии начался с того, что я проснулась от звенящей, оглушительной тишины. Не было слышно привычного топота ног по лестницам, весёлых перебранок братьев Уизли за стеной, голоса миссис Уизли, доносящегося с кухни вместе с ароматом жареного бекона… Была лишь непривычная, почти пугающая тишина провансальского утра, нарушаемая лишь щебетом незнакомых птиц за окном и лёгким шелестом листвы вековых платанов. Эта тишина давила на уши, нагнетая тоску и одиночество.

***

Некоторое время назад

      Провожать нас с Гермионой в Академию пришла, казалось, вся наша большая семья — и родная, и приёмная. Платформа у портала была полна знакомыми лицами: Сириус, старающийся выглядеть суровым, но неспособный скрыть блеск влаги в глазах; Гарри и Рон, хмурые и молчаливые; сияющая Анджелина; мистер и миссис Уизли, пытающиеся улыбаться сквозь печаль; даже Джордж был здесь, и его улыбка, хоть и была через силу, всё же согревала. Не было только одного человека — того, чьё отсутствие ощущалось как открытая рана, как холодный сквозняк в солнечный день. Того, чьё имя звенело в моей голове громче любого прощального слова.       — Он даже не пришёл попрощаться, — вырвался у меня сдавленный шёпот, и мои пальцы судорожно сжали в кармане маленькую металлическую подвеску с выгравированной буквой «Ф». Она впивалась в ладонь, напоминая о боли, которую я увозила с собой.       Джинни, стоявшая рядом, тут же обняла меня за плечи, её хватка была почти болезненной, полной немого понимания и разделённой обиды.       — Он просто глупец, Лили, — прошептала она на ухо, и в её голосе кипела ярость за меня. — Самый настоящий, бестолковый болван. Он не заслуживает ни одной из твоих слёз, слышишь? Ни одной!       — Но почему… почему ему совершенно всё равно? — мой голос дрогнул и предательски сорвался, выдав всю глубину отчаяния, которое я пыталась скрыть.       Джордж, подошедший неслышно, положил руку на плечо сестре. Его лицо было усталым, а в глазах — та самая мудрость, которая появляется у тех, кто слишком рано столкнулся с потерей.       — Потому что ему больно, Лили, — тихо сказал он, и его слова прозвучали как приговор. — А Фред… Фред всегда ломает то, что не может починить. Так уж он устроен.       Сириус, мой отец, несмотря на всё своё показное бунтарство, два часа, не переставая, читал мне строгую лекцию о мерах безопасности за границей, пока его собственные пальцы беспокойно теребили край плаща. В самый разгар своей пламенной речи он вдруг резко остановился, посмотрел на меня с необычайной серьёзностью и сказал:       — И чтобы этот пёс всегда был рядом с тобой. Лили, это не просто питомец, он почувствует опасность раньше любого защитного заклинания.       Гарри и Рон ходили рядом мрачнее грозовой тучи, их молчание было красноречивее любых слов. Но решение было принято, контракт подписан — пути назад не существовало. Мне оставалось только сделать шаг вперёд.

***

      Академия волшебных искусств Трэзер встретила нас с Гермионой величественной и прохладной тенью своих древних, покрытых резьбой сводов. Воздух в главном вестибюле был густым и тяжёлым, он пах старыми книгами, воском для полов и чем-то неуловимо чужим, неизведанным — магией, которая кардинально отличалась от привычной, уютной хогвартской. Она была более сложной, интеллектуальной, даже немного отстранённой.       Стоя на пороге Главного зала, сжимая ручку своего чемодана до побеления костяшек, я изо всех сил пыталась ощутить хоть крупицу того волнения, того предвкушения, о которых так восторженно тараторила Джинни. Но вместо этого в моей груди зияла ледяная, бездонная пустота, по форме и размеру идеально совпадавшая с ухмылкой того самого рыжеволосого волшебника.       — Всего четыре года, — снова прошептала я, обманывая саму себя, и от этих слов в горле встал горький ком. Четыре года казались одновременно вечностью и одним мгновением, отделявшим меня от прошлого, которое я не могла отпустить.       Расселение в общежитии стало первым настоящим испытанием в Трэзере. После величественных, но безличных залов и коридоров Академии мне нестерпимо хотелось найти хотя бы маленький уголок, который смог бы стать подобием дома. Комнаты здесь, как выяснилось, были трёхместными. Когда я зашла внутрь с чемоданом, сердце моё учащённо забилось от смеси тревоги и надежды. И вот она, первая радость — у одной из кроватей, аккуратно раскладывая книги на прикроватной тумбочке, стояла Гермиона. Мы бросились друг к другу в объятия, и на мгновение стало легче дышать. По крайней мере, я была здесь не одна.       Но оставалась ещё одна, неизвестная соседка. Мы с Гермионой в молчаливом согласии замерли, с тревогой и любопытством ожидая, кто же переступит порог. Кто этот третий человек, с которым нам предстоит делить кров, секреты и, возможно, часть своей жизни?       Дверь отворилась бесшумно, и в проёме появилась она. Высокая, стройная, с осанкой настоящей леди и каштановыми волосами, заплетёнными в невероятно сложную, изящную косу, которая одним своим видом говорила о недюжинном терпении и аккуратности.       — Элоиза Пеннигтон, — представилась она, и её голос, чистый и мелодичный, прозвучал твёрдо и в то же время приветливо.       Её лицо с правильными, почти классическими чертами было лишено веснушек. Фарфорово-бледная кожа лишь подчёркивала глубину огромных, невероятно ярких голубых глаз. Её взгляд казался способным разглядеть самую суть вещей, и при этом в уголках её губ таилась готовая вспыхнуть улыбка.       Одета она была скромно, но со своеобразным изяществом: тёмно-синее платье из мягкой шерсти, высокий воротник, и через плечо была перекинута сумка-кошель, туго набитая свитками и книгами. В ушах поблёскивали маленькие серёжки-гвоздики с крошечными сапфирами, которые идеально сочетались с цветом её глаз. Движения её были плавными и точными, выдавая в ней выпускницу престижной магической академии.       — Выпускница Академии магических искусств «Валлори», факультет Серебряных Врат. Очень приятно.       Оказалось, Элоиза сознательно перевелась в Трэзер из своей альма-матер, чтобы погрузиться в изучение магической медицины — дисциплины, которой здесь был посвящён отдельный факультет.       Наше знакомство могло бы остаться вежливым и формальным, если бы не один случай. Распаковывая свои вещи, я попыталась достать с верхней полки массивный фолиант «Основы целебных зелий и их взаимодействие с аурой пациента». Книга выскользнула из моих непослушных пальцев и полетела вниз, угрожая с грохотом приземлиться на паркет. Я уже мысленно представила себе недовольные лица соседей снизу и гневного эльфа-домовика, но…       Элоиза, не говоря ни слова, лишь плавным и точным движением руки извлекла свою палочку. Книга замерла в сантиметре от пола, мягко дрогнула в воздухе и так же плавно поднялась ей в руки.       — Спасибо, — смущённо пробормотала я, чувствуя, как краснею. Я всегда была довольно неуклюжей, но сейчас эта моя черта проявилась в самый неподходящий момент.       — Не стоит благодарности, — улыбнулась Элоиза, и в её улыбке не было и тени насмешки. Она протянула мне книгу. — Судя по тому, как вы обращаетесь с фолиантами такого веса, вы либо готовитесь в мракоборцы и тренируете реакцию, либо… — её взгляд стал на мгновение проницательным, — у вас на уме что-то настолько тяжёлое, что даже книги кажутся невесомыми. И то, и другое, на мой взгляд, заслуживает помощи.       Эта фраза, прямая, лишённая притворства, но не грубая, стала тем самым мостиком, что соединил нас. С этого момента наше маленькая компания — я, Гермиона и Элоиза — начали стремительно сближаться. Мы вместе пробирались по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам Академии, вместе впервые попробовали местную кухню в студенческой столовой (Гермиона, кстати, была в восторге от местных круассанов).       Мы очень быстро поняли простую истину: выжить в Трэзере, с его сумасшедшей учебной нагрузкой, сложными предметами и порой откровенно странными преподавателями, в одиночку было практически невозможно. Но вместе, поддерживая и подстраховывая друг друга, мы чувствовали себя если не непобедимыми, то уж точно способными покорить любые академические вершины. И в этом странном, новом для меня мире Элоиза Пеннигтон стала не просто соседкой по комнате, а настоящим, верным другом, чья проницательность и спокойная поддержка помогали мне держаться на плаву.       Нашим первым общим другом среди местных студентов стал Люсьен Дюбуа — высокий, почти под два метра ростом, парень с вьющимися тёмными волосами и насмешливыми карими глазами, в которых вечно плескалась какая-то затаённая усмешка. Мы столкнулись с ним буквально — на крутом повороте одного из бесчисленных готических коридоров Академии, где мы, зачитавшись расписанием, шарахнулась прямо в него, рассыпав по каменным плитам все свои пергаменты и свитки.       — Ох, простите! — вырвалось у меня, пока я в панике пыталась собрать летающие по полу листки.              Но он даже не шелохнулся, чтобы помочь. Вместо этого Люсьен скрестил руки на груди и, слегка склонив голову набок, окинул нас с Элоизой изучающим взглядом с ног до головы.       — Новенькие англичанки, — раздался над нами низкий бархатный голос с лёгким провансальским акцентом. В его тоне слышалось не раздражение, а живой интерес. — И, судя по хаотичным движениям и неукротимой энергии… определённо, гриффиндорки. Только они носятся по коридорам, словно на них охотится стая разъярённых гиппогрифов.       Его насмешливый взгляд скользнул по моему взъерошенным волосам, а затем перешёл на Элоизу, которая пыталась привести в порядок свою безупречную причёску и тёмно-синее платье.       — Хотя мадемуазель, — он слегка склонил голову в её сторону, — демонстрирует поразительное для новоприбывшей самообладание. Возможно, в её жилах течёт немного французской крови?       Я подняла голову, всё ещё сидя на корточках, и встретилась с его насмешливым взглядом. Что-то во мне взбунтовалось против такой самоуверенности.       — А ты, я смотрю, чистокровный слизеринец, — парировала я, наконец поднимаясь и с вызовом глядя на него. — Стоишь, наблюдаешь, пока другие роются в пыли.              Люсьен рассмеялся — негромко, но искренне. Его смех был приятным и заразительным.       — О, нет, мадмуазель, вы ошибаетесь, — он сделал театральный взмах рукой. — Я — продукт великой французской системы Бобраттона. У нас нет ваших милых, но устаревших факультетов. Есть лишь две категории студентов: те, кто выживает, приспосабливается и процветает… — его глаза хитро сощурились, — и те, кто сбегает с позором после первой же сессии. Я, как вы уже догадались, отношусь к первой категории.       Как выяснилось, Люсьен изучал магическую алхимию — одно из самых сложных и престижных направлений в Академии. Мы с Элоизой учились на смежном факультете колдовской медицины и исцеления. Элоиза обладала редким и ценным даром — она была эмпатическим диагностом. Она могла буквально чувствовать болезнь, просто находясь рядом с пациентом, определяя её источник и тяжесть с поразительной точностью. Мой дар был иным — я могла направлять собственную магическую энергию на ускоренное заживление ран и нейтрализацию ядов, но для этого мне нужно было понимать их магическую природу. Именно здесь наши пути и пересеклись с Люсьеном.       На первом же практическом занятии по зельеварению мне досталось задание сварить «Эликсир ясности ума». Казалось бы, ничего сложного, но мой котёл упорно выдавал мутную, пузырящуюся массу цвета болотной тины вместо кристально-голубого прозрачного раствора. Я уже в отчаянии готова была швырнуть в него свою палочку, когда позади меня раздался знакомый насмешливый голос.       — Позвольте взглянуть, мадмуазель Гриффиндор, — Люсьен, проходя мимо моего стола, заглянул в мой котёл и скривился. — У вас там не эликсир, а портрет депрессии в жидком виде.       — Он не хочет голубеть! — почти взвыла я от бессилия.       Люсьен взял у меня из рук палочку, отложил её в сторону и жестом предложил мне отойти от стола.       — Проблема не в ингредиентах и не в последовательности, — сказал он, закатывая рукава своей тёмно-синей мантии. — Проблема в вас. Вы слишком много думаете. — Он закрыл глаза, положил руки на край котла и сделал глубокий вдох. — Зельеварение — это не высшая математика, это искусство. Танец интуиции и магии. Вы должны чувствовать зелье, ощущать его пульс, его желание стать тем, чем оно должно быть. Вы должны не вычислять, а слушать.       Я наблюдала, как его пальцы едва заметно водили над поверхностью жидкости, как он что-то нашёптывал на непонятном мне старопровансальском наречии. И случилось чудо — мутная жижа в котле начала светлеть, пузырьки успокоились, и через несколько мгновений передо мной переливался идеальный, кристально-прозрачный голубой эликсир.       — Вот видите, — Люсьен снова улыбнулся, вытирая руки о платок. — Когда вы перестанете бороться с магией и начнёте с ней танцевать, у вас всё получится. Доверьтесь себе, англичанка.       С этого момента Люсьен Дюбуа стал нашим гидом в сложном мире Трэзера. Его циничная усмешка скрывала блестящий ум и бездонный запас терпения, а его подход к магии — через чувство и интуицию — стал для меня откровением. Он, Элоиза и я составили странное, но невероятно эффективное трио: её диагностический дар, мои способности к исцелению и его алхимическое чутьё. И в этом новом, пугающем и манящем мире, такая дружба была дороже золота.       Вечера в нашей трёхместной комнате в Трэзере стали моим спасением. После напряжённого дня, полного новых заклинаний, сложных зелий и попыток понять тонкости французской магической терминологии, мы с Гермионой и Элоизой с наслаждением погружались в уютное молчание или задушевные беседы. Гермиона, кстати, была на седьмом небе от счастья — на факультете магического права и международных отношений она быстро нашла единомышленниц. Две французские волшебницы, Одетта и Софи, разделяли её страсть к древним манускриптам. Они проводили часы в легендарной библиотеке Трэзера, и Гермиона каждый вечер возвращалась с сияющими глазами, взахлёб рассказывая о найденных свитках, которые могли перевернуть современное понимание магического законодательства.       В одну из таких тёплых, спокойных ночей, когда луна заливала серебристым светом нашу комнату, а за окном постукивал по стеклу настойчивый французский дождь, мы с Гермионой делились с Элоизой историями своей жизни. Я рассказала ей всё. О годах тайной влюблённости в Фреда, о нашем недолгом, но таком ярком счастье, о роковом недопонимании и его бегстве. И о Кормаке — о его неожиданной поддержке, о еженедельных письмах, о той тихой, но прочной надежде, что он мне дарил.       Когда я замолчала, в комнате повисла задумчивая тишина. Элоиза, сидевшая на своей кровати, скрестив ноги, внимательно изучала узоры на своём стеганом одеяле. Лео, почувствовав перемену в настроении, грациозно спрыгнул с моих колен и в два прыжка оказался на её кровати. Он уютно устроился рядом с ней, положив морду на её колени, и Элоиза невольно улыбнулась, проводя пальцами по его шелковистой шерсти за ухом.       — Позволь мне кое-что проанализировать, — наконец сказала она, поднимая на меня свой проницательный взгляд. — Твой Фред увидел тебя в объятиях привлекательного, успешного парня из старой магической семьи. Парня, который, судя по твоим же словам, вёл себя с тобой как джентльмен, был внимателен и явно не скрывал своего интереса. А затем он узнаёт, что ты, его девушка, уезжаешь в другую страну, и первым об этом узнаёт не он, а этот самый… Кормак. — Она сделала многозначительную паузу. — Лили, это же классика. Он не просто разозлился. Он взбесился от ревности. Чистейшей, неприкрытой, животной ревности.       Я уставилась на неё, чувствуя, как в голове у меня всё переворачивается.       — Ревности? Но… он же сам меня оттолкнул! Он даже не дал мне ничего объяснить!       — Именно поэтому! — воскликнула Гермиона, до этого молча слушавшая. Она сидела, обхватив колени, и её выражение лица говорило, что она пришла к тому же выводу. — Он увидел угрозу. Увидел, что может тебя потерять, и не смог с этим справиться. Вместо того чтобы бороться, он предпочёл всё сломать. Элоиза права. Это была не просто гордость, Лили. Это была паника.       — Но… Кормак… — я смущённо потупила взгляд. — Он пишет. Регулярно. Это… это так мило с его стороны.       — Мило? — Гермиона фыркнула, поднимая бровь с таким красноречивым видом, что стало почти смешно. — Лили, он деловой маг международного уровня. Уверяю тебя, у него нет ни времени, ни желания тратить часы на составление «милых» писем без веской на то причины. Мужчины так не поступают. Особенно такие мужчины, как Маклагген.       Она сделала паузу, и на её губе дрогнула тень улыбки.       — Не хочу это говорить, Лили, но я помню, каким он был в Хогвартсе — упрямым и настойчивым до занудства. Сколько раз он пытался пригласить меня на свидание, пока я наконец не объяснила ему предельно ясно, что не заинтересована. — Гермиона покачала головой, но в её голосе не было обиды или раздражения, лишь лёгкая снисходительность. — И знаешь что? Он принял отказ с достоинством, не стал дуться или строить из себя обиженного. Маклагген из тех, кто чётко знает, чего хочет, и не боится действовать. Именно поэтому его внимание к тебе сейчас — далеко не просто «милый» жест.       — Я знаю, — прошептала я, сжимая в руках край одеяла. — Я знаю. Но я просто не готова. Я до сих пор не могу понять, как всё рухнуло в одно мгновение. Как он мог так поступить…       — Может быть, потому что в душе он всё ещё тот самый сорванец с летающим автомобилем? — мягко предположила Гермиона. — Фред всегда жил эмоциями, а не логикой. Ты ударила по самому больному — по его гордости и его страху потерять тебя. И он… сломался.       Я вспомнила последнее письмо от Кормака, которое перечитывала десятки раз. Он писал не только о поставках мётел и переговорах с министерством. Он расспрашивал, как мои дела, нравится ли мне Франция, не слишком ли я устаю от учёбы. И в конце, словно бы между прочим, словно бросая камешек в пруд, он написал, что через пару недель у него запланирована деловая поездка в Париж.       «Было бы неплохо встретиться, если ты, конечно, не против, — стояло там.»       И сейчас, пересказывая эти слова подругам, я с удивлением поймала себя на том, что чувствую. Это было не привычное, сладкое и мучительное волнение, которое вызывал у меня Фред. Нет. Это было другое чувство — тёплое, спокойное и… устойчивое. Как будто я стояла на твёрдой земле после долгой качки на корабле.       Засыпая в ту ночь, я думала не о взрывах, хаосе и ослепительных улыбках. Я думала о твёрдом, надёжном рукопожатии, о спокойном голосе, способном разогнать любую панику, и о засушенной веточке трилистника, что лежала в моей шкатулке — простом символе удачи, подаренном без лишних слов, но с огромным смыслом.       Мир не рухнул. Он не сгорел в огне одного рыжего пламени. Он просто начал медленно, тихо, но неумолимо перестраиваться, приобретая новые, более прочные и устойчивые очертания. И возможно, встреча с Кормаком, которая маячила на горизонте, станет тем самым прочным кирпичиком, который поможет мне выстроить новую, взрослую и настоящую реальность.