Дружба утонула в любви

      

Ночь Самайна

             Воздух этой ночи был особенным — колючий от предзимней прохлады и сладковато-дымчатый от горящих поленьев и воска от свечей. Мы подходили к полянке на окраине леса, и из темноты доносились не басы, а живая, завораживающая музыка — волынки, скрипки и боран переплетались в зажигательные джиги и томные эйры.       Поляна, окаймлённая тёмным частоколом сосен, больше походила на сбор друидов или тайное собрание старого ордена, чем на обычную вечеринку. В самом её центре пылал огромный костёр. Языки пламени взмывали в небо, словно пытаясь отогнать тьму самого тёмного времени года.       В этой картине было что-то волшебное, вышедшее из старинной сказки. Всюду виднелись волшебники в традиционных кельтских одеяниях — многие мужчины были в тартанах, их шерстяные килты колыхались на ветру, а кожаные спорраны покачивались в такт шагу. Рядом с ними женщины в простых льняных платьях, развевающихся при каждом движении, казались призрачными видениями из прошлого. Несмотря на прохладный ночной воздух, многие шли босиком, словно ощущая древнюю магию земли прямо через кожу.       На их фоне мы с Кормаком составляли разительный контраст. Моё чёрное шелковое платье казалось инородным пятном в этом море белого, а его аккуратный образ — светлые льняные брюки и тёмно-зелёный свитер, напоминавший цвет хвои, — выглядел современным, но уважительно вписывающимся в традицию.       В эту ночь стиралась грань между реальным и возможным. Отблески огня играли на серьёзных и задумчивых лицах, делая их черты то мягче, то таинственнее. Воздух дрожал от древней магии, и казалось, будто сами тени вокруг начинают двигаться в такт затихающему ритму волынки.       Мы стояли вдвоем, и музыка, и свет — всё сплеталось в единое волшебное мгновение, такое хрупкое и настоящее, что хотелось задержать его подольше.       — А не присоединиться ли нам к тем, кто у костра? — предложил Кормак, кивнув в сторону самого сердца праздника. — Говорят, старый Шеймус рассказывает истории… те самые, что его бабушка передавала из уст в уста.       Мы нашли место в самом тёплом кругу, где пламя отбрасывало длинные, пляшущие тени. Рассказчик говорил низким, завораживающим голосом, и толпа затихала, слушая.       — …и тогда Король Тернов раскрыл свои объятия, и вся долина погрузилась в сон на сто лет, — его голос витал над притихшими слушателями. — Но это не был сон забвения, о нет! Это был сон памяти. Говорят, что в ту ночь мёртвые шли среди живых, делились своими историями, а реки текли вспять…       Я прижалась к Кормаку, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. Это был не страх, а нечто древнее — благоговение.       Кормак слушал, склонив голову набок. В его глазах, обычно таких практичных и строгих, отражалось пламя, и я видела в них не скепсис, а глубокую, врождённую память.       — Моя бабушка, — вдруг проговорил он негромко, и все взгляды обратились к нему, — говорила, что наша магия — не в палочках и заклинаниях. Она в самой земле. В камнях, что помнят кельтских друидов. В ветре, что приносит песни сидов.       Мы сидели так, вероятно, часами. Истории сменяли одна другую — о героях Кухулине, о коварстве Морриган, о затерянных королевствах, ушедших под воду. Каждая история, каждый образ вплетались в ткань этой ночи, делая волшебство осязаемым. И под мерцание звёзд, под треск костра я чувствовала, как что-то древнее и мудрое касается моей души, напоминая, откуда пришла наша магия и какие тайны она всё ещё хранит.       Когда луна поднялась высоко в небо, кто-то из старших гостей, седовласый мужчина, громко крикнул, стуча посохом о землю: «К костру, друзья! Пусть танцы в ночь Самайна развеют тьму и принесут благословение новому году!».       Его зов прокатился по холму, подхваченный десятками голосов. Кто-то из гостей достал волынку. Первые же звуки, пронзительные и дикие, словно зов далёких предков, заставили всех подняться с мест, мы направились на большую поляну. Образовался широкий круг, руки сомкнулись, и под древнюю мелодию мы начали танец — простые, отточенные веками шаги, полные дикой грации и радости. Я их не знала, но повторяла за окружающими.              Когда ритм волынки ускорился, а огонь костра стал призывно потрескивать, молодёжь с весёлыми криками начала перепрыгивать через огонь. Сначала парами, держась за руки, а затем и поодиночке, выкрикивая старинные благопожелания на почти забытом языке предков.       — Через огонь! Сквозь тьму! — кричал рослый парень, грациозно взмывая над пламенем.       — Пусть очищение огнём принесёт силу духа! — вторила ему рыжеволосая девушка, её силуэт на мгновение застыл в воздухе, озарённый алым заревом.       Кормак, схватив меня за руку, с вызовом посмотрел на костёр.       — Готова рискнуть, Блэк? — в его глазах плясали не только отблески пламени, но и озорные искорки.       Мы разбежались и, оттолкнувшись от земли, на миг повисли над живым, дышащим жаром огнём. В тот миг, пахнущий дымом и свободой, я почувствовала, как что-то древнее и дикое откликается внутри меня. Это был не просто прыжок через костёр — это было прикосновение к самой сути древней магии, к тем временам, когда ритуалы были проще, а вера — сильнее.       Приземлившись на мягкую траву, мы с Кормаком, запыхавшиеся и смеющиеся, обернулись на костёр. Казалось, его пламя горело теперь ещё ярче, словно приняв нашу дерзость как дар. Мы пили и наблюдали за остальными.       Внезапно ритм волынки сменился — зазвучала воинственная, резкая мелодия, призывающая к мужскому танцу. Из толпы раздался голос:       — Маклагген! Кости ещё не старые для настоящего пляса?       Кормак обернулся на зов. Неудивительно, что его знали — древний род, да ещё и каждый год их семья приезжала на праздник. С лёгкой ухмылкой он сбросил свитер, остался с обнажённым торсом, и шагнул к костру, где уже собирался круг мужчин.       Начался традиционный ирландский мужской танец — резкий, отрывистый, полный воинственной энергии. Чёткие движения, прямая спина, руки плотно прижаты к бокам — это был танец воинов, охотников, хранителей очага. Мы, женщины, отошли на край круга, наблюдая, как в свете огня двигаются тенистые фигуры, отбивая сложный ритм. В их пляске была древняя магия — сила земли, обещание защиты и бесстрашие перед лицом любой тьмы. Я не могла отвести глаз от Кормака.       Свет пламя играл на его мускулистом торсе, подчеркивая каждое напряжение мышц, каждый резкий поворот. Капли пота блестели на коже, словно роса на древнем камне. Вдруг мужчины, как по команде, положили руки на плечи друг другу, сомкнувшись в тесный круг вокруг костра.       Их движения стали ещё более синхронными, почти ритуальными. С каждым шагом, с каждым ударом ноги о землю они хором выкрикивали низкое, гортанное:       — Хей-ха!       Это был не просто возглас — это был вызов ночи, клятва верности огню и земле. И среди них Кормак был частью чего-то большего — живой традицией, продолжающейся сквозь века.       Затем музыка сменилась — волынки зазвучали тише, мелодия стала более плавной и загадочной, полной мистических переливов, наполненная эхом барабанов. Казалось, сама ночь затаила дыхание, и все без слов поняли — настало время женского танца. Многие женщины тут же направились к костру, их босые ноги бесшумно скользили по траве.       Кормак стремительно подошёл ко мне. Он всё ещё был в состоянии экстаза, его грудь вздымалась от быстрого дыхания, а глаза горели отражённым пламенем костра.       — Твоя очередь, — хрипло произнёс он, забрав свой свитер из моих рук. Затем он мягко, но решительно толкнул меня в спину, направляя в центр круга, где уже собирались танцующие женщины.       Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как магия ночи обволакивает меня, приглашая присоединиться к древнему ритуалу. Ко мне подбежала румяная девушка с венком из полевых цветов в волосах и набросила на мои плечи мягкую шерстяную накидку с традиционным ирландским узором, что переливался в лунном свете.       И в этот момент все заиграло новыми красками. Руки сами собой приняли иное положение, а ноги понесли меня в плавном, кружащемся ритме древнего женского танца. Это были не те безумные хмельные пляски, а что-то укоренённое, вековое — словно сама земля направляла мои шаги. Платье, теперь прикрытое волшебной тканью, обвивалось вокруг ног совсем по-другому, подчиняясь новому, утробному ритму.       Когда музыка смолкла, я замерла, словно вынырнув из глубокого сна. Руки медленно опустились, а накидка сползла с плеч. Хмельная эйфория сменилась лёгким недоумением — я с удивлением осмотрела свои ладони, будто впервые видя их.       Кормак, заметив мою растерянность, мягко улыбнулся и протянул руку:       — Возвращайся, Лили. Хотя, честно говоря, — его взгляд стал тёплым и задумчивым, — жаль было вырывать тебя из того танца. Ты была... неотразима.       Голова кружилась от крепкого сидра и сладкого эля, но я и не думала сдаваться, вновь вернулась к танцу. Напротив, хмель придавал моим движениям особую раскованность, и я кружилась в танце, подчиняясь дикому ритму волынки. Моё черное платье развевалось вокруг, как крылья ночи, а распущенные волосы сливались с темнотой. Я скинула с себя балетки и ступила босыми ногами на сырую траву.       Я не просто танцевала — я была самим танцем, древним ритуалом, рождённым из огня и лунного света. Чувствовала, как магия предков течёт по моим жилам, заставляя каждый жест быть плавным и полным дикой грации.       Кормак, наблюдавший за мной с края поляны, казался буквально ошеломлённым. Его обычно уверенное выражение лица сменилось смесью восхищения и лёгкого трепета. Когда я, запыхавшаяся и сияющая, наконец остановилась перед ним, он медленно покачал головой, его голос прозвучал приглушённо:       — Боги... Лили, ты сейчас была похожа на древнюю ведьму из старинных легенд. Та самая, что могла зачаровать одним лишь танцем под луной.       Я сделала шаг вперед, всё ещё чувствуя эхо магии в крови, но теперь уже твёрдо стоя на земле. Древнее заклятье танца рассеялось, оставив лишь сладкое головокружение и тихое удивление от собственной раскованности.       — Нам пора, — голос Кормака прозвучал совсем рядом, низкий и твёрдый, прорезая хмельную пелену.       Мы двинулись прочь от костра, углубляясь в тёмную чащу. В свете луны я могла разглядеть других волшебников, расходившихся по тропам. Большинство из них, потомки древних кельтских родов. Их бледные силуэты скользили среди деревьев, словно призраки древних друидов.       — Кормак, ты... ты чувствуешь? — выдохнула я, едва переводя дух от переполнявших меня ощущений. Мои слова срывались, спотыкаясь о быстрое дыхание. — Эта земля... она живая! Я никогда... никогда раньше такого не ощущала! В танце — это была не просто я, это была сама земля, её сила, её мощь! Она текла сквозь меня, как река!       Я остановилась, широко раскрыв глаза, и посмотрела на него, всё ещё не веря в то, что произошло.       — Я чувствовала каждую жилку каждого листа, каждую каплю росы... Боже, это было... — я не нашла слов, лишь с силой сжала его руку, пытаясь передать хоть толику своего потрясения.       Кормак не стал ничего говорить. В его глазах я увидела бездонное, молчаливое понимание. Он знал. Знал это чувство насквозь, потому что проживал его каждый год в эту ночь с самого детства — эту первозданную связь с землёй, это головокружительное ощущение единства со всем живым. И его тихая радость от того, что теперь это могу чувствовать и я, была красноречивее любых слов.       Здесь царила другая магия — тихая и приготовительная. Вдоль тропинки, ведущей в самую чащу, на каменных возвышениях горели костры. Но это были не те буйные огни, что плясали в центре праздника. Эти горели ровно и сосредоточенно, словно часовые, отмечающие путь. Их свет, призрачный и синеватый, отбрасывал длинные, искажённые тени от стволов древних деревьев, превращая знакомый лес в заколдованную чащу из старых сказок.       Мы шли молча, и с каждым шагом хмель отступал, сменяясь лёгким нервным трепетом. Тропа вывела нас на небольшую, скрытую со всех сторон поляну. И здесь, в самом её центре, уже ждал костёр. Он был не таким, как все костры, что я видела прежде.              Сложенный из причудливо переплетённых ветвей, он напоминал гнездо какого-то древнего духа леса, сплетённое искусными руками. Пламя ещё не горело, но сама конструкция дышала ожиданием.       Кормак остановился перед ним. Его профиль в лунном свете был строг. Он достал из кармана не спички, а небольшой кремень и кресало — стальные, тёмные, будто вобравшие в себя множество таких же ночей.       — Огонь для этого ритуала, — произнёс он тихо, и его голос приобрёл ритуальные, мерные интонации, — нельзя рождать обычным путём. Его нужно высечь. Из камня. Из стали. Из воли.       Он присел на корточки. Раздался резкий, сухой щелчок. Одна-единственная искра, яркая и острая, как звёздный осколок, выпорхнула в темноту и упала в сердцевину сухого мха, лежавшего среди ветвей.       И случилось чудо.       Пламя не разгоралось медленно. Оно вспыхнуло — мгновенно, бесшумно и мощно, вздымаясь ровным, почти недвижным конусом. Оно переливалось оттенками от бледно-золотого на периферии до ослепительно белого, почти синего в самой сердцевине. Оно не трещало, не пожирало дерево с жадностью. Оно лишь тихо пело — низкий, едва уловимый гул, похожий на древнее заклинание. Его свет был одновременно нежным, ласковым и убийственно-холодным, как отполированное лезвие ритуального кинжала, готовое вскрыть любую плоть и любую душу.       Перед костром на тёмном бархате были расставлены чаши — две. Они стояли строго друг напротив друга, отполированные, а внутри, как мне показалось, уже плескалась тёмная жидкость.       Всё было готово. Оставалось лишь переодеться, и мы могли начинать.       — Слушай, я нервничаю, — прошептала я, и мой голос прозвучал странно громко в звенящей тишине поляны.       Кормак повернулся ко мне. В двойном свете — холодном от луны и тёплом от поющего костра — его черты казались одновременно мягче и суровее. Он не стал отрицать мои страхи или предлагать пустые утешения. Вместо этого он шагнул ко мне, и его большие, сильные руки бережно легли мне на плечи.       — Я знаю, — его голос был низким и ровным, словно вбирал в себя всё моё беспокойство. — Мы одни. Здесь больше никого. Не бойся.       Его взгляд был пристальным и твёрдым, удерживая меня на плаву в море сомнений.       — Этот страх… он лишь врата. Сделай шаг в бездну, ведь путь к свету лежит сквозь тьму. Я буду с тобой на каждом шагу.       Его слова висели в воздухе между нами, не просто советом, а заклинанием, обетом. Он не отводил взгляда, давая мне время, давая выбор. И в этой тишине, под его непоколебимым взглядом, мой страх начал менять свою форму — из парализующего ужаса он превращался в собранное, острое предвкушение. Сделав глубокий вдох, я кивнула, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется решимостью. Этот шаг в неизвестность нужно было сделать.       Он понял, что я готова, без единого слова. Просто по тому, как воздух вокруг нас перестал вибрировать от неуверенности, а магия внутри меня затихла в сосредоточенном, почти молитвенном ожидании. Кормак молча кивнул и отвернулся, устремив взгляд в густую темень леса за пределами каменного круга.       Я не стала медлить. Пальцы дрожали лишь в первый миг, расстёгивая застёжки моего чёрного шелкового платья. Потом страх отступил, уступив место странному, первозданному спокойствию. Одежда — шёлковое платье, обувь, кружевное бельё — бесшумно упала к моим ногам на сырую, холодную землю. Я осталась стоять босиком, и острые камешки впивались в подошвы, а влажный мох холодил кожу. Это было… пробуждающе.       Закрыла глаза, вдыхая воздух, пахнущий дымом, влажной землей и чем-то древним, диким. На мгновение я почувствовала себя не Лилиан Блэк, а чем-то большим, частью этой ночи, этого леса, этой силы, что пульсировала под ногами. Я открыла глаза и уставилась на костер. Пламя танцевало, подзывая, завораживая. И я почувствовала не страх, а зов. Практически физическое желание шагнуть в него, позволить ему поглотить себя, сжечь дотла и родиться заново.       Это длилось всего пару секунд — это ослепительное, опасное очарование. Потом я накинула легкое белое льняное платье. Ткань, грубая и прохладная, упала на кожу, и странное заклятье рассеялось. Я снова была просто собой. Натянутой, испуганной, но готовой.       Из темноты за спиной донесся шелест ткани — Кормак тоже переодевался. И затем его голос, тихий, но четкий:       — Готова?       Я повернулась. Он стоял в нескольких шагах, в простых белых штанах и рубахе, расстегнутой на груди. Полотнища ткани свободно ниспадали, открывая мощный торс, освещённый дрожащим светом пламени. Тени ложились в жёсткие линии напряжённых мышц на животе, подчеркивали широкий разворот плеч. Он не был просто полуобнажён — в этой древней роще, у этого магического огня, он выглядел жрецом какого-то забытого культа. Суровым и пугающе прекрасным. Никогда бы не подумала, что он способен на такое.       — Готова, — ответила я, и мой голос не дрогнул.       Кормак шагнул вперед. Его движения были медленными, ритуальными. Он развязал мешочек и начал сыпать песок тонкой, непрерывной линией, очерчивая вокруг нас широкий круг. Песок падал на землю с тихим шелестом, словно зовя в свидетели само Время.       — Круг замкнут, — произнес он, и воздух внутри него стал гуще, плотнее, отсекая нас от внешнего мира. — Теперь только мы, огонь и ночь.       Он протянул мне хрустальный сосуд. Его грани поймали отблески пламени.       — Держи. Сосредоточься. Дай своему свету наполнить его.       Я взяла чашу. Ладони мгновенно согрелись. Я закрыла глаза, ища внутри ту самую энергию, что спасла Олдоса. Она отозвалась немедленно — теплая, живая река. Я направила ее в хрусталь, и сосуд в моих руках вспыхнул таким ослепительным сиянием, что даже сквозь веки я видела его белизну.       — Я — Тень, — голос Кормака донесся сквозь свечение. — Я — зеркало. Позволь мне увидеть. Позволь мне отразить.       И я позволила. Я отпустила контроль, и свет хлынул из чаши, окутывая нас обоих. Он не слепил, а лишь делал все вокруг невероятно четким, обнажая саму суть вещей. Я видела каждую травинку, каждый изгиб коры на деревьях, каждую искру в костре. И я видела Кормака — не его лицо, а его натуру, сильную, верную, хранящую свою боль, как хранят старый шрам.       И тогда я услышала. Сначала как далекий шорох, а потом — голос. Женский. Нежный и печальный.       Я вздрогнула, глаза распахнулись.       — Кормак… Я слышу… кто-то зовет меня…       Он не видел того, что видела я, но его взгляд был спокоен.       — Не бойся. Это не опасность. Это твоя кровь. Твои предки. Слушай. Просто слушай.       Я снова закрыла глаза, отдаваясь этому зову. Голос становился ближе, роднее, наполняя душу щемящей, незнакомой нежностью. И когда я вновь открыла их, она была там.       Стояла по ту сторону костра, и казалось, весь мир замер, затаив дыхание. Это была она.              Мама.       Та самая, чье лицо я знала лишь по старым фотографиям. Но на них она не была такой… живой. Молодая, прекрасная, и от нее исходил мягкий, умиротворяющий свет, который затмевал собой даже мое собственное сияние.       Я онемела.       Слёзы, которые копились всё это время — от боли, от одиночества, от невысказанных вопросов, — хлынули ручьём, не спрашивая разрешения. Они текли по моим щекам, горячие и солёные, смешиваясь с утренней росой, падавшей с листьев. Я не пыталась их смахнуть. Это было бы кощунством.       — Кормак… это… моя мама. — мои губы с трудом выговаривали слова, превращая их в прерывистый шёпот. — Но как?       Я прекрасно понимала, что Маклаггену скрыто то, что было открыто предо мной, но его взгляд был спокоен и твёрд, как скала в бушующем море моих эмоций.              — Завеса тонка, Лили, — его голос был тихим, но достигал самого сердца. — Особенно здесь. Особенно в эту ночь. Она не призрак. Она — эхо. Отпечаток любви, который остался с тобой. Прими этот дар.              Я сглотнула ком в горле и, наконец, посмотрела на неё. По-настоящему посмотрела. Она сидела на земле, скрестив ноги, и смотрела на меня с безграничной нежностью. Она была такой молодой. Такой красивой. И от неё исходил тот самый мягкий свет, что я чувствовала в себе, но не могла понять. Её рука потянулась ко мне, и хотя я не чувствовала прикосновения, щёку мою омыла волна такого всеобъемлющего тепла, что вся моя боль, всё одиночество начали таять, как лёд под утренним солнцем.       «Этот дар был моим, Лили, — её голос прозвучал прямо в моём сознании, чистый и ясный, как горный ручей. — Он в нашей крови. Но раскрылся во мне поздно… слишком поздно.»       Она рассказывала. О том, что пошло не так. О том, как моя собственная, ещё неосознанная сила запуталась в момент рождения, создав опасность для нас обеих. И о её выборе. О том, как она отдала мне всё, что у неё было — каждую каплю своего света, каждую искру своей души — чтобы распутать этот клубок и подарить мне жизнь.       «Я отдала тебе всю свою силу… и её хватило, чтобы спасти тебя. Мне же… её просто не осталось.»       Я слушала, и слёзы текли уже по-другому. Это были слёзы не боли, а облегчения. Тайна, которую отец носил с собой в молчании — не из-за незнания, как я думала, а, возможно, от непереносимой тяжести этой правды, — наконец была раскрыта. Она не просто умерла. Она выбрала меня. Она спасла меня. Ценой себя.       «Дар был у меня, — шептала она, её образ начал мерцать, становиться прозрачным. — И теперь он у тебя. Береги его. И береги себя.»       Её свет погас, растворившись в темноте ночи. Я снова могла видеть только костёр, деревья, и Кормака напротив. Мы сидели на коленях, и я вдруг осознала, что всё это время мы крепко держались за руки. Мои пальцы впивались в его ладони, а его хватка была якорем, что не дала мне уплыть в тот свет. Теперь я понимала почему этот ритуал проводят в паре.       Я была так ослаблена, так открыта, а связь, установленная ритуалом, все еще пульсировала между нами. И тут случилось непредвиденное. Так же, как ледник неспешно и неумолимо сползает в море, волна откровения, прорвавшаяся ко мне от матери, не отступила. Она, словно второй прилив, более мощный и тёмный, хлынула обратно — и понесла меня с собой. Прямо в него.       Я провалилась в сознание Кормака, как камень в чёрные, ледяные воды фьорда.       И это был не поток светлых воспоминаний. Это была буря. Хаос из чувств, что он, как скальд, зашифровывал в сагах о дружбе, прятал под плащом молчания.        Я увидела… нас. Не таких, какими мы были, а таких, какими он хотел нас видеть.       Я увидела пустую гостиную Гриффиндора, но не заваленную книгами, а залитую лунным светом. И нас — его руки, скользящие под моей тонкой ночной рубашкой, его губы, обжигающие кожу на моей шее, а мои пальцы впиваются в его волосы. Я почувствовала грубоватую текстуру его свитера под своими ладонями и податливость моей кожи под его прикосновениями.       Я увидела гостиную в его доме, но в его фантазии мы были на ковре перед камином. Одежда в беспорядке, его торс обнажен, я сижу у него на коленях и мы целуемся — нежно, но с нарастающей жадностью. Я услышала его сдавленный стон, когда мои бедра прижались к нему, и почувствовала, как мое собственное тело отвечает ему жаром.       Я увидела душ. Пар, конденсирующийся на стекле. Его мокрые волосы, его сильные, уверенные руки, скользящие по моей спине, покрытой мыльной пеной, вниз, к изгибу ягодиц. Вода, стекающая с наших тел, его голос, хриплый шепот прямо у моего уха, от которого по коже бегут мурашки: «Лили…»       Это не были просто картинки. Это были полноценные воспоминания, которых не существовало. Я чувствовала вес его тела на своем, вкус его пота на своем языке, дрожь в его руках, когда он снимал с меня одежду. Я ощущала его желание — не абстрактное, а физическое, мощное, пульсирующее, как отдельная сущность. И сквозь всю эту яростную, обжигающую страсть — пронизывающую, невыносимую нежность. Ошеломляющее чувство принадлежности. Будто в его разуме наши тела были созданы, чтобы идеально подходить друг другу, складываться в единое, цельное существо.       Это было оглушительно. Стыдно. И пьяняще. Мои собственные мысли сплетались с его фантазиями, и я уже не могла понять, где заканчивается его желание и начинается мое откликающееся эхо. Я чувствовала, как пускаю его в себя все глубже, пропускаю эту бурю через свое существо, и это было странно, интимно до боли, и… правильно. Казалось, мы сливаемся в одно целое, два потока, наконец-то нашедшие общее русло.       В этом вихре чужих, но таких желанных эмоций, среди миллионов сцен страсти и нежности, я почувствовала, как мое тело в реальном мире действует само. Я медленно потянулась к нему. Тонкие, невидимые нити энергии, что связывали нас в эту секунду, стягивались все туже, притягивая меня к нему, преодолевая последние сантиметры.       И в момент, когда наше соединенное сознание достигло пика, когда граница между «я» и «ты» исчезла в этом водовороте общей фантазии, я физически почувствовала тепло его дыхания. А затем — прикосновение.       Мои губы коснулись его губ.              Мир взорвался — но не тишиной, а оглушительным гулом крови в висках. Тишина длилась лишь долю секунды, пока мой мозг пытался осознать случившееся. А потом… потом что-то в нем щелкнуло.       Это был не просто поцелуй. Это было падение.       Его ответ был мгновенным, жадным, словно он ждал этого целую вечность. Его руки вцепились в мое льняное платье, притягивая меня так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждое сердцебиение, слившееся с моим в бешеном ритме. Его губы были не нежными, а требовательными, властными, они заставляли меня отвечать с той же дикостью, что бушевала у меня внутри.       Это были не мы. Не те двое, что только что сидели напротив друг друга в священном круге. Это были два животных, два существа, состоящих из чистого огня, что наконец-то получили разрешение сжечь друг друга дотла.       Я вцепилась пальцами в его волосы, слыша, как он издает приглушенный стон, и этот звук заставил что-то темное и давно забытое сжаться внизу живота. Его руки скользнули с моей спины вниз, к бедрам, прижимая меня к нему ещё сильнее. Он целовал меня так, словно хотел поглотить, вобрать в себя, а я позволяла. Я отвечала ему с той же яростью, кусая его губу, чувствуя соленый привкус крови, и это только подстегивало безумие.       Он оторвался от моих губ, чтобы пройтись горячими поцелуями по моей шее, по ключице, и его дыхание обжигало кожу.       — Лили… — мое имя на его устах звучало как заклинание, как молитва и проклятие одновременно.              Его рука скользнула под подол моего платья, ладонь жгла кожу на моем бедре. И я… я не останавливала его. Наоборот, я выгнулась навстречу, в тихом, безмолвном отчаянии, пытаясь заткнуть этой жарой, этой болью, этой всепоглощающей страстью ту зияющую пустоту, что оставил после себя Фред. Это было неправильно. Это было слишком скоро. Но в тот момент это было единственное, что имело смысл. Единственное, что могло заглушить вой раненого зверя у меня в груди.       И тут же, как удар хлыста, пришло осознание.       Фред.       Его имя отозвалось в душе оголенным нервом. Всего несколько недель назад его руки касались меня точно так же. Его губы говорили мне те же слова. А теперь… теперь я была здесь, в глуши Ирландии, в объятиях моего друга, отвечая на его поцелуй с такой яростью, которой, казалось, не было даже с Фредом.       Это было неправильно. Это было слишком скоро. Это было предательством по отношению к той боли, что я так лелеяла, словно она была последней нитью, связывающей меня с ним.       Я резко оторвалась, оттолкнув Кормака от себя с силой, которой сама от себя не ожидала. Мы оба тяжело дышали, губы распухли от поцелуев, в глазах стоял одинаковый шок.       — Я не могу, — выдохнула я, и голос мой дрожал. — Кормак, я не могу. Прости.       Я отползла, обхватив себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Возбуждение быстро сменялось леденящим стыдом. Я посмотрела на него — его рубашка была помята, волосы в беспорядке, а в глазах бушевала буря из желания, боли и понимания.       Кормак не двигался. Он сидел на коленях, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала буря — понимание, боль, желание и горькая, горькая досада.       — Лили… — его голос был надтреснутым. — Это я должен просить прощения. Я не… я не хотел, чтобы это вырвалось наружу. Не так.       Но я уже чувствовала. Без всякого ритуала, без направленного усилия — моя обострившаяся чувствительность, мой проклятый дар уловил исходящую от него волну. И это был не гнев, не разочарование. Это был… страх. Чистый, почти детский ужас. Он боялся. Боялся, что все именно так и закончится. Что его тайна, которую он так бережно хранил, вырвется наружу и разрушит все, что было между нами. И этот страх был настолько искренним, таким обнаженным, что моя собственная ярость и смятение на мгновение отступили.       — Но это было там, — прошептала я уже без прежней обвинительной остроты, глядя на него, на этого человека, чьи самые сокровенные, пылкие мысли я только что пережила как свои собственные. — Всё это… ты… ты всё это чувствовал. И молчал.              — Потому что должен был молчать! — в его голосе прозвучало то самое отчаяние, что я только что ощутила. Он провел рукой по лицу, и это был жест крайней усталости. — Потому что я видел, что ты переживаешь. Каждый день. Потому что у тебя были чувства к нему. Потому что… — он замолчал, сжав кулаки, и снова волна страха, смешанного с стыдом, ударила в меня.       Его признание повисло в воздухе между нами, тяжелое и горькое. Это была правда. Не оправдание, а простая, неприкрытая правда. И она ранила сильнее любой лжи.       И тут до меня дошла вся глубина моего положения. Я была одна. В Ирландии. В лесу, вдалеке от его дома. У меня не было своей палочки, чтобы трансгрессировать. Вернуться в его поместье я могла только с ним. На его машине.              Паника, острая и тошнотворная, сжала мне горло.       — Мне нужно… мне нужно убраться отсюда, — прошептала я, поднимаясь на ноги. Ноги были ватными.       Он не пытался меня остановить. Не говорил ничего. Он просто сидел на земле, смотря на меня, и его молчание было громче любых слов.