Шпион, который меня любил

      "Я – идиот!        Нет. Не идиот. Идиот это слишком сильно. Я – недоумок. Недоумок, слишком увлекшийся самолюбованием, переходящим в самокопание и обратно.       Пусть издалека, но я же всё видел: человек подходит к кусту винограда, наклоняется, копошится в земле около корней... Ну и что, что я что-то видел? Это вполне могло быть какое-нибудь стандартное агротехническое действие. Тысячи виноградарей копаются в земле около своих лоз. Просто копаются, а не подсаживают на корневую систему центаврианскую филлоксеру.       Как же хорошо и легко было раньше: "Стёпа, подсади клиенту блоху. Стёпа, запиши чей-нибудь разговор. Стёпа, залезь на дерево и веди съемку секретного объекта". Простые и понятные задачи для дорогостоящего Bond'а специальной модификации. А стоило только этому Bond'у начать думать и задумываться, так он, то есть я, начал ошибаться.       Всё, хватит. Забудь о своих ошибках.       Итак, тот человек высаживал центаврианскую филлоксеру. Во время этого действия у него с собой был только видеофон. И, кстати, перед тем и после того, как начать работать с виноградной лозой, он доставал его и смотрел на экран. А это значит, что, скорее всего, именно видеофон является тем самым сопряженным устройством. Хорошо придумано, однако: никто и никогда не обращает внимание на видеофон... Теперь хорошо бы проверить эту гипотезу. Но как? Если тот человек уже знает о том, что Мари отравилась ягодами, что он будет делать? Пойдет на виноградник? Будет искать филлоксеру? Избавится от сопряженного устройства? Затаится и не будет ничего предпринимать?.. Эх, надо бы мне самому "пообщаться" с этим видеофоном. Только его надо как-то отобрать у хозяина, а сам я это сделать не смогу. Зато я могу снабдить своих людей всеми необходимыми сведениями. Не выходя из роли дорогостоящего Bond'а специальной модификации, естественно. Пусть считают, что они сами до всего додумались."       – Ничего себе скорость! – восхитился Салах, увидев кота, вынырнувшего назад из виноградных джунглей и подбегающего к флайеру... ***       Бесконечный день близился к закату, и на центральной площади уже зажглись фонари. За столиками перед дегустационным залом сидели четыре человека. Первоначально предполагалось, что все, имеющие отношение к делу, будут находиться в переговорной комнате офиса, но резко протрезвевший алькуявец пожелал во что бы то ни стало присутствовать, и ни у кого не хватило духу ему отказать. А проверять, влезет ли трехметровый радиально-симметричный ксенопсихолог в переговорную комнату, тоже почему-то никто не решился.       Несколько оперативников стояли чуть поодаль, и их сложно было разглядеть в сгущающихся сумерках. На круглом столе, принесенном из переговорной, лежал служебный планшет.       – Попрошу всех вас обратить особое внимание на то, как именно диверсионное устройство инопланетного происхождения внедряется в виноградную лозу. Управление устройством осуществляется с помощью программы-паразита, находящейся в обычном видеофоне. Перед началом нашей встречи мы изъяли видеофоны у всех вас. По окончании беседы три видеофона мы вернем хозяевам.       Если бы не последние тревожные фразы, всё, происходящее в этот теплый осенний вечер за уютными столиками перед дегустационным залом, со стороны можно было принять за выездную научную конференцию. Карина, стоящая с электронной указкой перед вирт-окнами, в этом случае вполне могла бы сойти за аспирантку, докладывающую уважаемому ученому сообществу о результатах своих исследований:       – Помимо экземпляра диверсионного устройства, именуемого филлоксерой центаврианской, и сопряженного с ним видеофона, у нас имеется видеозапись, на которой запечатлен процесс установки злоумышленником вышеуказанного экземпляра на куст винограда. Установка произошла двадцать восемь часов назад. Так же, как и её земной аналог, филлоксера центаврианская питается соком лозы, взамен впрыскивая в неё патоген. Специалисты из нашей лаборатории установили, что в только что сорванной ягоде концентрация яда максимальная. При контакте с воздухом концентрация уменьшается и становится почти безопасной для человеческого организма. В процессе производства вина, где постоянно призводятся операции, требующие контакта виноградного сусла с воздухом, яд не наносит вреда пробующим его дегустаторам. Далее, в закупоренных бутылках, где вино в течение нескольких месяцев находится без доступа воздуха, концентрация яда возрастает, и в течение примерно одного часа после откупоривания вино при употреблении его внутрь вызывает отравление различной степени тяжести.       Гаспар негромко, но крепко стукнул кулаком по столу.       – Вот почему никто из нас на производстве не обнаружил яда!       – Его могла бы обнаружить Мари Бертоль еще в прошлом году, но примерно в эти же даты, что и сейчас, она улетела сдавать вступительный экзамен в университет. По странному стечению обстоятельств заменить её в поле вызвался тот самый человек, который фигурирует на видеозаписи. Кстати, в нашем распоряжении также имеются трекинги всех работников винодельни за последние дни. Примечательно то, что тот же человек, о котором я говорю, в эти дни чаще всего посещал участок номер 21, где высажен виноград сорта Вердо Руж.       – А я догадываюсь, почему центавриане сделали неподвижную филлоксеру, и почему для отравления выбран именно Вердо Руж.       Все снова посмотрели на Гаспара. Почти все.       – Неподвижна она потому, что не должна самостоятельно уползать на какие-либо другие сорта, кроме выбранного. А теперь – почему Вердо Руж. Для тех, кто не в курсе, я поясню, что есть так называемый классический купаж, где в качестве первого компонента выступает сорт с яркими вкусовыми и ароматическими характеристиками, а далее к нему добавляются сорта второго плана, задача которых – сбалансировать свойства всего продукта в целом. Вердо Руж – тот самый прекрасный командный игрок, который не настолько ярок, чтобы использоваться в коммерческом моносортовом вине, но зато очень востребован в купажах. И даже в составе на контрэтикетке он будет указан вторым или третьим номером, а это означает...       – Что его проще спрятать среди лидеров, – закончил за винодела Салах. – А что, неплохо придумано. В таком случае у меня остается только один вопрос: Жан Кавелье, чем именно вам так насолила винодельня "Шато Бертоль", что вы решили испортить ей репутацию?       Старик, пребывавший до этого в неподвижности, выпрямился. Голос его прозвучал глухо, но твердо:       – Тем, что ещё тридцать шесть лет назад эта винодельня должна была стать моей.       Эжен Бертоль откинулся было на спинку стула, но вовремя вспомнил, что у табурета, на котором он сейчас сидит, спинки нет.       – Я был старшим братом. А Франсуа, отец Эжена – младшим. Только моя мать не была замужем за Клодом Бертолем, нашим общим отцом. Но папаша Клод хорошо ко мне относился, дал мне свою фамилию и помогал моей матери деньгами. А потом он женился на другой, через год родился Франсуа. Моя мать была в отчаянии и сменила мне фамилию. С тех пор я – Кавелье. Папаша, конечно, был недоволен её поступком, но лично на мне это никак не отразилось. У меня всегда была постоянная работа на винодельне, и я не бедствовал. Потом Франсуа вырос, женился, и у него, в свою очередь, родился сын – Эжен, будущий наследник винодельни. Только вот наследничек этот достиг совершеннолетия и уехал из родных мест, вдрызг разругавшись со своим отцом. Пропал, сгинул, никаких от него вестей. Франсуа, когда стал сильно болеть, написал завещание в мою пользу. И тут, как черт из табакерки, появляется Эжен. Франсуа расчувствовался, простил сынка и снова сделал его своим наследником. Понимаете, что произошло? Меня снова выкинули на обочину. А всё потому, что всю жизнь семейка Бертоль держала меня при себе про запас, на всякий случай.       В наступившей тишине было слышно, как о лампы фонарей бьются ночные насекомые. Лежащий на карнизе дегустационного зала дымчато-серый кот медленно потянулся и сел.       – В целом всё сходится, – согласился Салах, – кроме одного. Вы не похожи на человека, который в состоянии либо самостоятельно сделать заказ центаврианам на эксклюзивное диверсионное биоустройство, либо связаться для этого с посредниками, услуги которых стоят недешево.       Старик слегка повел плечами.       – Позволю себе намекнуть, что вы, Жан Кавелье, можете провести очень плохой остаток жизни во льдах Летума-II. А можете попасть в обычную тюрьму на родной планете. Как знать? Может вас даже освободят досрочно по состоянию здоровья или, например, за хорошее поведение. Но для этого вы должны рассказать нам чуть больше того, чем только что рассказали.       Жано оценивающе прищурился.       – А вы, пожалуй, правы, – согласился он. – Да, пожалуй... Знаете, это было сразу после того, как Эжен вступил в наследство. Мы сидели тогда с моим кузеном Леклером, болтали о том, о сем. О несправедливости, в том числе. И я сказал, что будь моя воля, я бы сравнял с землей эту проклятую винодельню, а Леклер сказал, что не надо ничего сравнивать с землей, что можно сделать и получше, что Эжен не тянет на хозяина солидного дела, и что сейчас – самое время исправить ситуацию. Он – финансист, у него деньги и связи. Он со всеми договаривался. А от меня требовалось только высаживать филлоксеру на корни определенного сорта. Мы собирались разорить "Шато Бертоль". Не в этом году, так в следующем. А затем мой двоюродный брат через подставных лиц перекупил бы виноградники и производство. И осталось бы всё семейным делом, только семья была бы другая... "Шато Кавелье-Леклер".       Гийом медленно привстал со своего места.       – Неужели? – он переводил взгляд с лица Жано на лица всех присутствующих поочередно, будто спрашивая со всех сразу. – Ты и дядя Эмильен? Вы же не могли так поступить?       – Финансист Эмильен Леклер приходится вам дядей? – уточнила Карина.       Гийом ошалело посмотрел на неё и кивнул головой. Все молчали. Из теней, сгустившихся по краям центральной площадки, медленно выделилась ещё одна тень, на сей раз большая и конусообразная, и вопросительно нависла над охранниками. Старик Жано раздраженно махнул рукой.       – Отстаньте от парня, – заявил он. – Малыш Гийом ни в чем не замешан. Он вообще дальше своих веселых дегустаций с туристами ничего не видит. Клоун, одно слово. У вас ко мне ещё есть какие-нибудь вопросы?       Вопросы были. Но их предполагалось задать уже без свидетелей, каковые вскорости были отпущены и разбрелись в разные стороны, обретя вновь свои, не оснащенные центаврианскими приложениями, видеофоны, но утратив взамен некоторые из своих человеческих иллюзий.       Алькуявец так и остался нависать над молоденьким охранником, которому не хватило опыта и сноровки для того, чтобы грамотно перегруппироваться вместе с остальными сослуживцами.       – Что он хотел? – вопросительно прогудел транслятор.       – Собственность, – быстро и без запинки выпалил новобранец, сообразивший, что кроме него здесь отвечать некому.       – Зачем?       – Чтобы деньги были, власть и этот, как его... контроль.       – Зачем?       – Ну...       – Он хотел выйти за пределы своих прежних ограничений?       – Да, – закивал охранник, – наверное.       – Почему?       Охранник исчерпал весь свой арсенал ответов и поэтому на всякий случай молчал.       – Должно быть потому, что всякое разумное существо вновь и вновь пытается выйти за пределы своих ограничений, – алькуявец решил помочь немногословному хумансу. – Потому, что всякое разумное существо по природе своей безгранично. Только безграничность эта – не в материальном. Она вообще не здесь.       – А где?       – Там.       Будучи существом радиально-симметричным, с щупальцами, находящимися в том самом месте, где они и должны находиться, алькуявец не мог сделать жест, характерный для людей. Но охранник его прекрасно понял. И не только охранник.       "Этот удивительный ксенос говорил человеку об ограничениях и безграничности, которые присущи всем разумным существам. Интересно... Я ведь тоже разумен, как и он. Но кто бы сказал мне, в чем заключаются мои ограничения? И где она – моя безграничность?"       Дымчато-серый кот спустился с карниза дегустационного зала на опустевшую центральную площадку, завернул за угол офисного здания и исчез в темноте посадок виноградной лозы.