Pain Eternal

— Тише, тише… твою ж… мать… — Евронимус выгнулся и зашипел, вгрызаясь зубами в подушку. — Не так быстро. Тебе это не надо. Правда. Дэд только криво усмехнулся и застонал, впившись ногтями в чужую грудь и запрокинув голову, открыв горло. По коже, бледной и мокрой от испарины, запрыгали холодные блики. Движения у него были странными: неровными и резкими, и голос хрипло дрожал, — словно он не стонал, а задыхался в приступе кашля. И улыбка у него была такой же. Кривой. Вымученной. Злой. Смотреть на него было больно. И дьявол, как это заводило. — …так кричи. В чём… твоя проблема, Ойстейн? — Дэд оскалился и звонко выдохнул сквозь приоткрытые губы. — Боишься, что нас услышат? Ну и какая разница? Я убью любого… Ах, чёрт… Любого, кто меня или тебя пидором назовет… — Очень сомневаюсь. Ты выглядишь, как чёртов труп, и это не смешно, — Евронимус приподнялся на локтях и сжал чужие бедра что было сил. — Остановись. Хватит. Швед не послушался, только посмотрел на него прозрачными глазами — непонимающе и пусто. Они словно светились в темноте, отражая больной заоконный свет. В долбанном номере было пыльно, промозгло и сыро, — не сильно лучше, чем на улице. Противный воздух, пропахший смогом и какой-то гарью, забирался в лёгкие и скрёбся в груди, заставляя складываться пополам от кашля. На концерте всё шло херово: пусть они и отыграли, как сам Сатана, но под конец голос Дэда превратился в воронье карканье, а после — в поломанный хрип. Сам он выглядел не лучше: отвечал невпопад, еле волочился со сцены, и почти не открывал глаз. В номер его пришлось затаскивать чуть ли не на руках, и Евронимус был рад, что до этого не дошло: швед был тощим и длинным, и поднять его он бы просто не смог. Просить Яна? Да ну нахрен… Дэд свалился на кровать как тряпичная кукла. Пробормотал что-то в подушку и отключился, тихо попросив Евронимуса остаться. И Евронимус остался. Он и не планировал уходить, чтобы где-то шататься: на тусич после концерта не было ни денег, ни сил, а за Дэдом лучше было бы присмотреть. Лезть к шведу он тоже не планировал. Разве что — раздеть, потому что так было нужно. И устроиться поближе, потому что так было теплее. И не засыпать, потому что так было спокойнее. Но — глаза закрылись как-то сами собой. Пару раз он пытался их разлепить, проверить, как там Дэд, и тут же отключался снова, ткнувшись в спутанные золотистые волосы. «Значит, на месте». Когда Евронимус проснулся в последний раз, было темно. Темно, пыльно, промозгло, и — тяжело. Дэд сидел у него на бедрах и молча смотрел прямо в глаза, упершись ладонями в грудь. Сам он дрожал как от озноба, и руки у него были холодными, взмокшими, а на испачканном краской лице блестел липкий пот. — Ты чего?.. — Евронимус накрыл его ладонь своей и внимательно заглянул в глаза. — Пелле? Ты спишь или как? — Не сплю. Голос у него был хриплым и каким-то механическим. Больным. — Тогда зачем вот это всё? — норвежец приобнял его за плечи и потянул на себя. — Выглядишь ты хреново, а нам уезжать рано утром. Спи пока можешь, я тебя на руках не… Он осёкся. Дэд странно оскалился, резко выпрямился и качнулся назад, заскользив по его бедрам. Евронимус прикусил губу и подавился стоном. Почти взвыл. — Пелле, слушай… — Сам вечно называешь меня идиотом… но как… — от возбуждения голос у шведа дрожал и срывался. — Как ты вообще мог не понять, что происходит? Он снова качнулся, склонил голову на бок и застонал — звонко, хрипло. От этого измученного голоса у Евронимуса что-то задрожало в груди — и голова отключилась. Тот не помнил, как его ладони оказались у шведа на бедрах и впечатались в бледную кожу до синяков. Не помнил, как сам подался ему навстречу, отвечая на рваные движения. Не помнил, как запутал пальцы в волосах и привычно дёрнул до крика. Голова кружилась, было темно, всё расплывалось, и только искры прыгали перед глазами. И внутри озябшего тела было жарко, сухо, больно. И в ушах стоял чёртов крик. Тот самый, похожий на воронье карканье. Измученный, простывший. — …Давай же… чтоб тебя… Голос Дэда словно шёл откуда-то издалека, а сам он так и раскачивался, всё сильнее и резче, — до боли в бёдрах. Царапал ногтями плечи, то свои, то чужие, шипел со злобой и задыхался. Когда кашель перебивал стоны и сдавливал грудь, он замирал, падал Евронимусу на живот и хрипел какие-то проклятия, давясь пыльным воздухом. Замолкал, поднимался и — начинал сначала. Снова. Снова. Снова. Евронимус чувствовал, что проваливается в мерзкую темноту. Всё ломило от усталости, глаза слипались, но чёрт, там, на грани сна и внутри измученного тела, было хорошо. Мысли путались и ускользали, терялись в пятнах света на мокрой коже, пока Дэд скользил и дрожал в его руках. А его руки всё трогали, мяли и направляли чужое тело. «Вот так. Быстрее. Глубже… хорошо». По привычке. На автомате. Чёрт! Дэд снова зашелся кашлем и согнулся пополам, вцепившись себе же в горло. Упал — и тут же выпрямился с хриплым стоном. — Мать твою. Быстрее. Ойстейн. Ойстейн! Евронимус резко очнулся и распахнул глаза. Искры пропали, в голове прояснилось. Было по-прежнему темно и холодно, противно тикали часы на тумбочке, и Дэда у него на коленях всё ещё била дрожь. Он снова качнулся, всхлипнул и весь сжался внутри. — Тише, тише… твою ж… мать… — Евронимус выгнулся и зашипел, вгрызаясь зубами в подушку. — Не так быстро. Тебе это не надо. Правда. Теперь, когда глаза привыкли к темноте и странному свету, а сон ушёл, он видел шведа намного лучше. По-настоящему. Бледного, тощего, в холодном поту, — и дрожавшего нихера не от возбуждения. Его бил озноб, пальцы были мертвецки холодными, а измазанный гримом лоб — горячим. Евронимус с силой сжал его бёдра, удерживая на месте, и потянулся губами к лицу. — …И нахера ты такой высокий… хотя, мне не показалось, — он упал обратно на подушку и серьезно взглянул на шведа. — Не в пидорах дело, Пер. Серьёзно, хотя бы помедленнее. А лучше прекращай. — Нет, — глаза Дэда зло сощурились. Совсем как на концерте, когда он орал в микрофон и со всей силы бил тупым ножом по руке. — Мне нужно. — У тебя жар, придурок, — Евронимус закатил глаза. — И еле стоит. Ты меня даже не хочешь. Ну и начерта тебе об меня трахаться? — он отпустил руки и мягко погладил следы на бедре. Дэд снова дёрнулся. — Нужно. — Зачем? — Не спрашивай. Швед отвернулся — и тут же вскрикнул, зашипел от боли. Ладонь Евронимуса врезала по скуле, — так, что голова упала на грудь и из глаз брызнули слезы. Он замер, заморгал, широко открыв глаза, и снова придушенно вскрикнул, когда норвежец сбросил его с себя на кровать. — В ванной теперь из-за тебя торчать… — он поморщился. — Если ты хотел посмотреть, как я дрочу, мог просто попросить. — Не хотел, — Дэд вцепился ногтями себе в лицо и теперь яростно смотрел сквозь скрюченные пальцы. — Тогда чего ты хотел? — Боли. Евронимус снова вздохнул. Стало тихо. Мерзко тикали часы. — Почему, Пелле? — он аккуратно обнял чужое плечо. — Ты сам слышал. Я слажал. И ты мне об этом сказал, — голос у шведа стал спокойным и тихим. — Я не говорил, — Евронимус придвинулся ближе. — Я сказал, что ты сорвал голос, и это было слышно. — Это лажа. И нож был тупым. Это — тоже лажа. — Нет, — норвежец помедлил, подбирая слова. — Это было зло. Но опасно. Мать твою, ты и без меня все это знаешь. Это ты вокалист, а не я! Можешь творить какую угодно дичь, но чёрт… в рамках разумного, что ли? Кровь — это круто, и ты не особо рискуешь, если я всё обработаю и перевяжу. Но без голоса ты можешь остаться очень надолго. А мы в туре. И что? И как быть? Тебя заменить некем, понимаешь? Ты, придурок, на всю Скандинавию один, и тобой никто быть не сможет, потому что это мы с тобой — Mayhem, а не… Так. Хватит. Евронимус запустил руку под одеяло и отцепил от себя чужие пальцы. — Серьёзно, убери руки. Я правда еле сдерживаюсь. Но я не буду тебя сейчас трахать. Просто засни, чёрт возьми. — Ты — хочешь. Сам говорил перед концертом, как хочешь меня отыметь. Почему нет? — Дэд говорил холодно и сухо, но сам уже лежал вплотную и почти тёрся об его тело. — Потому что ты не меня хочешь, а над собой поиздеваться. Наказываешь себя за херь какую-то и ведёшь себя, как придурок. А меня используешь вместо дилдо, блин. Это всё вообще тянет на сюжет для тупого порно про отель, — Евронимус усмехнулся и силой сложил его руки крестом на груди, прижимая к себе. — Нормально ты пел. Чертовски зло. Я чуть не кончил. А теперь давай так. Пока не прозвенел долбанный будильник, ты будешь спать. Утром — аптека, вокзал и вперёд. Ты мне нужен в форме, понял? — он наклонился над шведом, мазнул губами по уху. Голос у него стал низким и совсем тихим. — Если хочешь, сделаю тебе приятно…чтобы ты отключился. М? Его колено оказалось между колен Дэда, ноги переплелись; горячая ладонь легла на живот. — Я не буду делать ничего во вред, понимаешь? Даже если ты этого хочешь, и я тоже. Я не такой урод… Пелле? Евронимус приоткрыл слипающиеся глаза и чуть отстранился, пытаясь заглянуть ему в лицо. Тот спал, хрипло и мерно дыша. Всё-таки вымотался, отключился… Норвежец коротко обернулся к часам, снова вздохнул и лёг на прежнее место, закрыв глаза и перекинув руку Дэду через плечо. Долбанный ранний поезд, долбанный вокзал, долбанная аптека. Долбаный швед со своими эротическими выходками. Как теперь, после вот этой чертовщины?.. Он ткнулся носом в спутанные волосы и зажмурился. Спать оставалось три часа.