Pain Eternal

— Нравится? Дэд не говорил, не шептал, а шипел в шею, — глухо и хрипло, как чёртов монстр, — и его острые зубы царапали кожу. Ойстейн промолчал, только вдохнул осторожно и прижался лицом к стеклу. Оно обжигало холодом. Там, за окном, размыто мелькал лес, было темно и серо. Поезд нещадно шатало. От этого долбанного шатания, от мерзкого алкоголя, который он отпил у Йорна, и от запаха сигарет голова шла кругом и перед глазами метались лиловые тени. — Ну, что ты молчишь? Нравится? Дэд стоял позади, вжавшись в него всем телом, вдавив в вагонную стену, — не дёрнуться. Даже дышать было тяжело. Хорошо ещё, что швед отпустил его горло и больше не пытался придушить до беспамятства. Хотя, всё равно останутся синяки. И укус на ключице. И следы на запястьях — он стянул их ремнём сразу же, как только выволок Ойстейна из купе и швырнул на стену. «Тебе понравится. Я быстро. Хочу сделать приятно…» Дэд всё повторял и повторял это низкое, глухое «приятно», — заламывая руки, вытаскивая ремень из брюк, затягивая его на запястьях, — так, что края врезались в кожу. Теперь чёртов ремень протёр руки до крови. Было больно. Тело била мелкая дрожь. «Чёрт, жаль… ты забыл свой патронаж. Хочу тебя трахнуть, когда на тебе только он. Только патроны, режущие кожу. Как стальная юбка…» Ладони у Дэда были ледяными, и от его поглаживаний и касаний на теле словно оставались холодные отпечатки. Его костлявые руки лезли под футболку и брюки, царапали ребра, до боли сжимали бока, — всё оставляли на теле эти холодные невидимые следы. Когда руки замерли на животе, Ойстейна прошиб озноб. Когда они стянули брюки до колен и мягко легли на поясницу, он весь сжался: чувствовать эти мертвецкие пыльцы внутри не хотелось. Лучше уж он сам, если Дэд так сильно его хочет. Прямо здесь. Пока их могут увидеть. Пока из купе в любой момент может выйти чёртов Ян и… «Нет. Ты ничего делать не будешь. С тебя достаточно». Дэд тогда только усмехнулся, — как-то странно, почти ласково, — и затянул ремень ещё сильнее. Ойстейн зажмурился от боли. «Я знаю, тебе нравится такое. Забывать про всё, чувствовать и слушать всякие пошлости. Поддаваться. Ты хорошо поддаёшься, когда хочешь. А ты хочешь. Весь день. Сейчас…» Вагон качнулся и Ойстейна вжало в стекло. Ладонь на его паху сомкнулась. Он рвано выдохнул. Дьявол. С утра и правда хотелось, да и вчера — тоже. Да чёрт, таким Ойстейн не помнил ни себя, ни Дэда: этого желания было слишком много. Репетиция, — последняя перед туром, — какой-то ужастик на двоих, бег до почты наперегонки, — сквозь колючий ноябрьский ветер; снова репетиция, на этот раз — только вдвоём. Он даже не заметил, как и почему у него в руках оказалась акустика, и зачем швед запел чистым голосом какой-то гимн. Слушая этот голос, беззлобный и сильный, глядя, как швед раскачивался под звонкие переборы, Ойстейн просто не мог сдержаться. Да и зачем, если Дэд так улыбался, настолько искренне и беззащитно подпускал к себе? Он не говорил ни «да», ни «нет», но — поддавался, а значит… Сил ждать и аккуратничать не было. Выйти из студии — тоже. Тогда Ойстейн был жёстким и быстрым. Не от злости, нет, — просто быть ласковым не получалось. Кусал за плечи, хватал за запястья, вбивал своего шведа в пол до сорванных криков, — так, чтобы надорваться. За этот голос, за песни, за стоны Дэду хотелось дать всё, что тот попросит или только подумает попросить. Дэду хотелось отдать себя. И одного раза для этого было мало: несмотря на содранные колени, исцарапанную влажную грудь, спутанные волосы и всхлипы в пол — «Ойстейн. Ойстейн». Дэд редко звал его по имени, даже — в такие моменты. Когда он свалился на пол, в глазах было темно, тело ломило, а в ушах всё ещё звучал чёртов гимн, чёртов запредельный голос. «Ты мне душу разрываешь». Тот только охнул в ответ, падая набок. «А я локти содрал». Даже с закрытыми глазами Ойстейн знал, что Дэд тогда улыбался. Но — этой улыбки, и скорости, и боли, и голоса было мало. Всего — мало. Хотелось отдать себя целиком — и забыться. Перестать существовать отдельно от шведа. Он не был уверен, хотел ли сам швед того же, но так и не успел спросить: отключился у него на груди. Очнулся — от холодной воды на лице, полулежа под душем, с руками, перевязанными каким-то проводом, и с Дэдом, сидящим между разведённых ног. «Хочешь так, а, Евронимус?» Взгляд у шведа был серьезным, тон — странным, сосредоточенным, а сам он уже закинул его колено себе на плечо. Заставил открыться, — не дожидаясь ответа. А Ойстейн так и не стал отвечать, только запрокинул голову, хватая ртом воздух и холодные капли. И застонал, насаживаясь на костлявые пальцы. Громкий и пошлый звук. Никакой ответ тогда был не нужен. И утром, когда он под звон будильника забирался на Дэда верхом, — тоже. Он же был не против. Был же? Времени было мало, хотелось — многого, и, чёрт подери, — одного и того же. Швед скинул его с себя одним рывком, вдавил в матрас, и сам рухнул на пол, тут же оказавшись под Ойстейном. И ещё раз. И ещё. Когда под окнами завизжали тормоза и Йорн заорал что-то в окно, времени осталось только вскочить, кое-как влезть в брюки, погрузиться и поехать. Поезд и тур не ждали. Но даже в чёртовой машине, на чёртовом вокзале, в чёртовом поезде… да. Чёрт. Остановиться они уже не могли. Цепкие пальцы Дэда постоянно оказывались у Ойстейна на коленях, скользили по запястьям, выпутывали очки из волос — и как бы случайно задевали чувствительную кожу под ухом. И каждый раз Ойстейн вздрагивал. Отворачивался. А потом — сам лез шведу под куртку и тянулся к его губам, пока никто не видел. Ладно, пока не видели Йорн и Ян: на всех остальных было плевать. Если бы не Ян и его долбанное безрассудство, этот бардак закончился бы намного раньше, — ещё на вокзале, когда Ойстейн зажал Дэда в каком-то углу и оказался зажатым сам. «Поезд. Пятнадцать минут, Пер…» «Успею». Щелкнул ремень, один и второй, патронаж тяжело упал на пол. Швед поморщился и усмехнулся, зажав их обоих в кулаке и вцепившись Ойстейну в горло. «Нравится тебе вот так, в вокзальном туалете? Когда я тебя имею, как шлюху». Ойстейн зашипел сквозь сжатые зубы. «Это ты вчера на коленях стоял, пока я брал тебя сзади. Как шлюху. На поводке из провода». «Тебе провода больше к лицу. И по росту». Дэд с силой вгрызся ему в горло. Тот охнул. «Заткнись». И швед заткнулся. Задрожал, кусая губы, подавился сдавленным стоном, — и остановился. Убрал руку. «Там Ян в зеркале отражается. Обернется — и нам крышка». Ойстейн дёрнулся и скривился от боли, застёгивая брюки и наскоро прилаживая ремень обратно. Довести его швед не успел, и теперь ему было чертовски больно. Ещё и этот Ян, мать его. Хотя, Ян стоял, скрючившись над раковиной, и даже не думал оборачиваться: вчерашняя попойка дала о себе знать. Отчасти, — совсем-совсем немного, — Ойстейн ему завидовал. Похмелье не так мучительно, как патронаж, давивший на пах… В поезде Ойстейна отпустило. Возбуждение превратилось в боль и усталость, а потом — в серую пустоту. Она накрыла тяжёлой волной, да так, что даже двигаться не хотелось. Дэд тоже успокоился, устроился с комиксом на верхней полке, но то и дело поглядывал на него, то с интересом, то с тревогой. Ждал сигнала. Но сигнала не было. Ночь прошла почти без сна, и теперь Ойстейна вырубало, как после крепкого алкоголя. Голова кружилась. Было мерзко. Он уснул под стук колёс.

***

Проснулся от чужих голосов, гогота и — запаха алкоголя. Усмехнулся. Всё с ними ясно. Дэд сидел рядом, мрачно глядя на всех набившихся и пьющих, и что-то бормотал, словно читал заклятие. Отмахнулся от кого-то, позвавшего его по имени, и ткнувшего пальцем в Ойстейна. «Мы — зло, а ты — жертва Тьме». От предложенного Йорном пойла он отказался, а сам Ойстейн отпил прямо из бутылки. Что, когда, и зачем — он так и не вспомнил. Всё было в мерзком дыму и тумане. Очнулся он только тогда, когда Дэд выволок его из купе, больно вцепившись в плечо. «Отдышись». Но отдышаться он так и не дал — схватил за волосы, впился в губы до крови. «Хочу тебя. Хочу сделать тебе приятно». А дальше все было быстро: окно, ремень на запястьях, холодная ладонь под брюками. Он жался вплотную, дышал куда-то в шею, чуть прикусывая кожу, шептал что-то на ухо — и гладил ледяными пальцами. Ойстейн молчал. Сил больше не было. Не то что бы он был против, нет, но… Дьявол. Он просто не хотел. А если и хотел, то не здесь, не так и не сейчас — когда его только-только отпустила та мерзкая серая муть. — Так тебе нравится? Ойстейн прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. Это не больно, нет. Проще промолчать и просто ждать, пока Дэд добьётся своего. Всё равно хер объяснишь, как он может не хотеть, если приставал к шведу весь день, если у него стоит и… Чёрт! Ноготь царапнул кожу. Ойстейн прикусил губу и зашипел. — Осторожнее. — Хочешь ласковее? — в голосе Дэда свистела усмешка. Обычно она заводила, — так, что всё дрожало внутри, так, что хотелось рухнуть на колени и поддаться настолько бесстрашно и отвратительно, насколько возможно. Но — только не сейчас. Сейчас ничего не хотелось, разве что — позволить шведу приобнять его и снова отключиться, до приезда на долбанный вокзал. Как он устал, чтоб их всех… Ойстейн застонал, — тихо, сдавленно и хрипло. Вынужденно. Рука двигалась всё быстрее, было больно и сухо, и голова снова шла кругом. К горлу подступала тошнота. Чёртов Йорн с его пойлом. Чёртов Ян с его попойкой. Чёртов швед с этим его «приятно». Что, неужели не ясно, что не приятно? С чего он взял, что всё знает? Давно в телепаты заделался, мать его? Тело снова пробила дрожь. Вторая рука, холодная и влажная от слюны, скользнула под брюки сзади, раздвинула плоть. Ойстейн сжался и тихо зашипел. Чтоб его. Только не так… — Что, это тебе привычнее? — Дэд схватил его подбородок, жёстко вывернул голову к себе и теперь шептал на губы. — Хочешь меня внутри? Надо же. А когда-то ты меня к себе не подпускал, всё время ставил на колени и даже думать не позволял тебя трахнуть. А теперь что? Кончить без этого не можешь. Сдался, Евронимус… — его язык скользнул по губам. — Отвратительное пойло. Но я хочу тебя пьяным. Интересно, каким ты будешь тогда… полумертвым или развязным? Ойстейн охнул и чуть не упал, — Дэд ударил его под колени и ноги расползлись шире на скользком полу. Пришлось прогнуться, прижаться грудью к стеклу. — Я тебе напомню, кто здесь лидер. Ещё напомню, — собственный голос казался серым и уставшим. Глаза слипались. Холодные пальцы скользнули чуть дальше, зубы впились в плечо, а темп стал совсем бешеным. Ещё немного — и будет больно. Не терпимо, а больно и отвратительно. Сначала ему, а потом — шведу, у которого откуда-то стала появляться совесть. Чёрт знает, откуда… ах, ну да. Ойстейн усмехнулся, — и тут же вздрогнул, почти всхлипнул от боли. Ногти царапнули изнутри. Всё. Хватит. Довольно. С них обоих — довольно. Да, чёртов швед мог надуться, что угодно мог выпендрить, но… да хер бы с этим, лишь бы не на концерте. И лишь бы не из чувства вины. Это — больнее. Ойстейн распахнул глаза. За окном по-прежнему мелькал серый лес. Было темно. По стеклу полз иней. — Пелле. Остановись. Дэд вздрогнул. Замер, затаил дыхание, но — руки так и не убрал. — Никто не придет, если ты об этом. Да и хер с ними. Ты любого ушатаешь, а я их… — он медленно выдохнул. — Не в этом дело, да? — Не в этом, — Ойстейн кивнул. — Чёрт, я… ты… Слова кончились. Стало тихо. Боль ушла — швед поднял руки и отступил на шаг назад, принялся возиться с ремнём. — Сука. Перетянул… Прости, — голос у него был виноватым. Ойстейн обернулся. Швед на него не смотрел, — спрятался под волосами, уставился куда-то в сторону, расстегивал пряжку наощупь. Чёрт. Порежется. Чёрт! — Слушай… Пряжка звякнула, ремень соскользнул с запястий, стёртые руки ныли. Хотя бы не затекли. — Оденься лучше, пока никто не приперся, — Дэд отвернулся и встал поближе, пряча его от всего коридора. Ойстейн послушно натянул брюки на бёдра. — Правда послушай. Это важно, — он постарался сделать голос серьезным. — Не в тебе дело. Ты не слажал. Просто я после той херни с Яном вообще не в форме. Знаешь, когда ты не можешь кончить слишком долго и… Чёрт, короче! Я просто не сразу понял, что не хочу. — Это как? — швед резко развернулся. Теперь он смотрел на Ойстейна огромными светлыми глазами, с каким-то детским любопытством. — Типа, так бывает? — Ну… да? — Ойстейн щелкнул пряжкой, застегивая ремень, и не выдержал, рассмеялся негромко. — Ты же можешь не знать, что хочешь нарисовать, или какую кассету поставить. Оно как-то само приходит, по ходу дела. И тут то же самое… Господи Сатана, Пелле. Твои шведские глазищи — это нечто… — теперь он хохотал в голос. Дэд казался насупившимся. — Иди ты знаешь куда! — Да вот был с утра. Позже сгоняю, обещаю. После тебя, — Ойстейн подмигнул. Тот хотел что-то ответить, но не успел: за плечом у него возник Йорн. — Так, кто куда сгоняет? Можно без идиотизма, вы двое? Ойстейн… в первую очередь. Ты вот вообще в ментовку угодил. В прошлый раз, — язык у басиста заплетался, но тон был строгим и серьёзным. — Честно. Ну без этого… Вы чё ржёте? — Ничего. Тупая шутка про мёртвую шлюху. Он лучше расскажет, — Ойстейн ткнул Дэда в плечо. — Да, милый Пелле? — Я есть зло. — Зло, зло… идём уже. Мы вас потеряли. Они думают, что вы трахались, так что у вас проблемы. Йорн, пошатываясь, двинулся в сторону купе. Дэд вяло пожал плечами. — Это у них с нами проблемы. А у нас проблем нет. Его ладонь сомкнулась с ладонью Ойстейна. — О да. Совершенно никаких, — тот усмехнулся, сжал его руку в ответ. Их пальцы переплелись.